Помоги проекту - поделись книгой:
Максим Щербаков
Расплата
Принимаясь за эту работу, я не рассчитывал писать историю войны. Такой труд мог бы стать возможным лишь тогда, когда документы с грифом «особой важности», «совершенно секретно», «секретно» станут общественным достоянием, если такое когда-нибудь случится. Сейчас же мы вынуждены довольствоваться официальными сведениями, в которых многое опущено, переиначено (а называя вещи своими именами — переврано) и источниками частными, среди которых для меня наиболее достоверным является мой дневник, который я вел беспрерывно в течение своего пребывания на Угледарском участке фронта с августа по сентябрь 2022 года. Все, о чем написано в этой книге, основано на моих дневниковых записях: события и даты фиксировались в самый момент их совершения или сразу после, если записывать на бегу было невозможно или опасно; настроения и мысли запечатлены по возможности тотчас после соответствующего события, зачастую до их переосмысления «на спокойную голову», даже фразы и диалоги, которые казались мне важными, я старался записать тотчас же, чтобы не потерять документальной точности изложения. Мне хотелось добиться беспристрастности изложения, ограничиваясь фиксацией событий, настроений, разговоров, но при этом не давать никаких оценок. Однако, обстоятельства, которым я был непосредственным свидетелем, а также рассказы очевидцев о событиях, которые были ими пережиты, стали для меня потрясением. В итоге мое осмысление происходившего на фронте с начала августа по начало сентября, когда наше медленное наступление сменилось стремительным откатом на нескольких фронтах, стало частью книги. Разумеется, это — соображения человека гражданского. Надеюсь, специалисты в военном деле в будущем дадут непредвзятую оценку этим событиям и поделятся ею с нами.
Я изменил имена солдат и офицеров, которые стали мне друзьями и которые, не исключаю, могут ощутить на себе карающую руку всесильного безответственного начальства. Будучи законопослушным трусом, я скрыл имена генералов, которых видел или о которых задыхающимся от злобы шепотом мне рассказывали солдаты и офицеры. В виде исключения я не менял имена генералов, чьи злодеяния превысили меру терпения апостольского, но так и не стали предметом расследования военной прокуратуры. По понятным причинам, в книге также скрыты названия населенных пунктов и номера наших воинских подразделений.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Небольшая в кроваво-красном переплете записная книжка с тесненными «Stubborn Youth Memories». Углы потерты и заломлены. Испачканные лоснящиеся края. Много повидал этот блокнот. Много хранит такого, о чем непросто вспоминать.
Не без сомнений и страхов принял решение ехать на Донбасс. Мучался этой мыслью с марта. К августу сидеть в Москве стало невмоготу. Всеми мыслями я был на западе, в жарких полях Украины. Хотелось драться, быть полезным, увидеть это своими глазами. Ведь стыдно! Поймите, стыдно будет смотреть в глаза тем, которым повезло быть там, вернуться и с немым укором рассказывать об удивительной подсолнечной Украине, где решалась судьба России. В припадке скотского патриотизма отнес заявление в райвоенкомат. Не взяли. Созвонился с Грозным. Снова отвод. К лету в моем списке оставались еще ополченцы и ЧВК. Эти берут за боже мой. Но судьба распорядилась иначе. Жена взяла с меня слово, что на передовую я не поеду. Так отпали ополченцы и ЧВК. Федеральные волонтеры к тому времени вторую неделю держали мхатовскую паузу. Мной овладело тупое отчаяние, но тут, как говорится, вмешался случай — мой друг переслал мне сообщение от полковника З. из ВС РФ — «Ну перешли ему [мне] мой [полковников] феникс» и номер телефона полковника.
Несколько дней ушло на то, чтобы оформить завещание, привести в порядок процессуальные дела, взять отпуск за свой счет, докупить медикаменты, обмундирование и заказать билет до Ростова на Дону, чтобы, как я путанно объяснял себе, жене, а позже полковнику З. «исполнить гражданский долг и собрать материал для книги». Так я отправился на войну.
Поезд мечет назад пространство. Четверть шестого проехали Рязань. Вспомнился прощальный обед с семьей накануне. Жена и двое старших детей уже погрузились в машину. Младший вел меня за руку, шел как-то бочком, все тверже и тверже сжимал мою руку.
— Ты чего, сынок? — спросил я, заглядывая в затуманенные слезами детские глаза.
— Не уезжай, не уезжай, пожалуйста.
Я торопливо усадил его в машину и, знаком показав жене, мол трогай, отвернулся, чтобы не видеть их лиц. Жена отвезла детей домой и вернулась, чтобы подбросить меня до вокзала. Ехали молча. На вокзале жена немного всплакнула, но тихо-тихо. Женщина она у меня сильная. Недаром моя жена. На губах ее трепетно, солнечным зайчиком дрожала улыбка. Такой я ее и запомнил.
Вагон забит отдыхающими. Почти все кроме меня держат путь на море. Море! Я с трудом втащил в купе свой безразмерный рюкзак, уложил под кроватью судового механика, командированного в ростовский порт.
— Туда? — многозначительно спросил меня судовой механик.
— Туда.
Я вышел из купе, чтобы уйти от расспросов. Через три часа подъехали к Рязани. Вон — Рязань вторая. Вон — прыгнула назад громадина элеватора. В этом городе прошли мои студенческие годы. Здесь остались мама с братом. Позвонить? Начнутся вопросы. «Почему не заехал? Куда еду?» И так тошно. Не позвонил.
В телефоне запрыгали гифки плачущих пикачу от младшего и отчего-то в глазах случилась сильная резь.
Без четверти шесть утра поезд прибыл в Ростов на Дону. Ночь прошла в лихорадке. Голова с утра была тяжелая, а тело ватным, кашель собачий. Экспресс тест показал ковид. Вот-те раз… Снял номер в гостинице, перехватил пару часов сна и вышел в город, чтобы сделать необходимые покупки. С десяти утра на город опустилась жара совершенно невыносимая. Забрел в кафе, чтобы сделать записи в дневнике, заказал ром с колой, уселся в дальний безлюдный угол. За столом у окна что-то обсуждали две девушки. Одна из них с осиной талией, стянутыми в узел вьющимися рыжими волосами и волшебным греческим профилем сидела ко мне в пол-оборота, покачиваясь в такт тому, что говорила. Совершенно Антигона! Под окнами проплывали военные в зеленом, сдобные загорелые женщины в светлых воздушных платьях, цыгане, их бесконечные дети, нищие в разноцветных лохмотьях с распухшими побуревшими лицами. Замечательный город Ростов!
Два дня ушло на лечение. Изредка выходил, чтобы купить продукты и вещи в дорогу. На третий день болезнь отступила. Осталась слабость, но слабость чудовищная. На улицах много военных и женщин в красивых легких платьях. Вероятно, из-за болезни на всем какая-то романтическая отрыжка. За эти несколько дней на авито я купил пару ИПП, противоосколочный воротник из кевлара и кевларовый же фартук от войскового бронежилета. Вчерашний эксперимент с противоминными вставками в ботинки оказался неудачным — кевларовые вставки выскальзывают из-под стелек. После недолгой ходьбы по адовой жаре (сегодня +37 по Цельсию) в ботинках было решено купить кеды и присыпку для ног. Сдал ПЦР. Результат будет готов завтра после трех. На сегодня остаются три дела: разместить всю поклажу в рюкзаке, забрать из ателье чехол для кевларового фартука и докупить медикаменты. Поклажи становится больше и паковка рюкзака стала тем еще упражнением! По моим ощущениям рюкзак весит килограмм сорок пять. Ого-го! Поднимал я его так: опустился на колени, продел руки в лямки, затем перекинул вес рюкзака вперед и, упершись руками в пол и задрав корму, стал подниматься на трясущихся после болезни ногах. Около четырех позвонили из ателье. Швея, женщина с добрыми грустными глазами, вынесла кевларовый фартук в аккуратно сшитом чехле цвета хаки с молнией и ушитыми лямками под мой бронежилет, спросила меня, не на Донбасс ли я собираюсь (дословно — «Вы ведь на войну едете, да?»). Я кивнул. Она улыбнулась тревожно и сказала, что в таком случае не возьмет денег за работу. Я пробовал спорить, но она твердо стояла на своем, а когда я уходил, пожелала мне вернуться живым и здоровым. Тут, конечно, мне представилась засада, взрывы, осколки, прорыв, осмотр. Весь фартук в дырах, а я живой и невредимый. Как же славно, что у меня был фартук! Решено — в октябре непременно быть в Ростове. Зайду в это ателье с букетом и тортом. Очень просто: я выложу на стол продырявленный фартук, рядом поставлю торт с цветами. Другие швеи трогают замечательную ткань цвета хаки, ревниво осматривают аккуратные швы, кушают торт и охают на пробоины. А моя стоит в сторонке, глаза у нее на мокром месте и налились светом от гордой радости. Здорово придумал? Еще бы не здорово!
Все необходимое в аптечку куплено. Осталось получить отрицательный ПЦР.
Финансировать эту поездку мне приходится из собственных средств. Поэтому расходовать деньги нужно экономно. На автовокзале купил пассажирское место и два багажных для своего рюкзака, но даже так билет до Таганрога обошелся всего в 170 рублей. К слову, таксисты просят 2 тысячи, а пробуешь торговаться — обижаются. Сволочи. Уже в дороге пришел результат ПЦР. Положительный. По приезду в Таганрог наскоком сдать повторный тест не получилось. Придется заночевать на родине Чехова, а утром сдать новый тест и отправляться через границу — в Новоазовск. Поселился у черта на рогах. Зато какой тут администратор! Черноглазая Кристина с чувственными полными губами, широкой кормой и колышущейся упругой грудью бесподобна!
Я вытер испарину кепкой, достал паспорт.
— Сколько ж он весит? — спросила она, разглядывая мой рюкзак, — Да вы опустите, опустите, — и она показала мне небольшой альков за ширмой слева от стойки, — Бросайте на мою кровать. Я тут сплю, — и она посмотрела мне прямо в глаза. При этом глаза ее испустили чудесные лучи, а от ресниц на щеки легла манящая тень. Дерзкий холодок прошел у меня внизу живота. Я на мгновенье потерялся, представляя отчего-то Кристину в душе своего полу-люкса, и подумал мучительно — «Хлопнуть ее по корме или не хлопнуть?». Сверху загремели шаги и я не решился.
— Я у вас на одну ночь, — сказал я, облизывая губы и косясь на лестницу, с которой спускалась хозяйка гостиницы с лошадиным лицом и чашкой кофе. Хозяйка подошла к стойке и остановилась, рассматривая меня внимательно. Кристина протянула мне ключи и как-бы невзначай коснулась пальцами моей руки.
— Двигайтесь в моем фарватере, — тихо скомандовала она и улыбнулась обворожительно, а я впрягся в рюкзак и словно в тумане пошел за ней вверх по лестнице. «Ноги-то, ноги!» — застонало у меня.
Полу-люкс оказался роскошным и я, страдая искренне и не зная, как повернуть дело в свою пользу, начал с главного:
— Коньяку не хотите? — отчего-то шепотом спросил я.
— Немедленно, — ответила Кристина, а во взгляде ее задрожали лукавые светлячки, — Единственное условие… три: я предупрежу руководство (она сделала глазки на первый этаж). У вас полчаса. Душ примите (слова эти стали предзнаменованием моего умопомешательства) и (ах, эти глаза с поволокой, щеки с ямочками, десять лет каторги, если не сдержаться!)… наличные.
«Ах развратница!» — подумал я в сладострастной истоме, а Кристина вышла, оставив во мне капельки яда и полчаса на подготовку (вот вам набоковщины шматок). Наскоро ополоснувшись и на всякий случай простирнув белье, я достал из рюкзака французский коньяк, который берег для полковника З. (дело выходило важное — полковник поймет) и, опоясавшись полотенцем а-ля Прометей, отправился вниз.
— Нету билетов до Новоазовска, не-ту, — ответило из кассы хмуро-удивленное лицо.
«Черт бы побрал этот Таганрог! Прекрасно понимаю Чехова с Раневской!»
Я взял такси за полторы тысячи и расположился на заднем диване, проклиная испоганенный свой вечер, Кристину, хозяйку с лошадиным лицом, Таганрог. А случилось вот что: спускаясь в одном полотенце и берцах (мне почему-то представлялось, что такой образец чувственной мужественности добавит мне очков в глазах Кристины), я услышал внизу, на кафедре, приглушенный разговор.
— Вы, Елена Адольфовна, и раньше были стервой, а последнее время совсем осатанели, — молвила Кристина.
— Засужу, проститутка, — ответил голос хозяйки и в голосе этом прозвучали змеиные нотки.
Я остановился и незаметно перегнулся через перила. Кристина опустила окурок в чашку с кофе хозяйки и с тяжелой грацией пронесла себя мимо онемевшей Елены Адольфовны. Дверь гостиницы молча пропустила ее, а я пошел оплакивать свои оплеванные планы на вечер.
На пограничном переходе длинная очередь из машин. Пешеходы проходят контроль отдельными группами по пять человек. Молодая мама с дочкой, какой-то неулыбчивый тип, старушка с огромным чемоданом и я проходим границу вместе. Понятное дело, граница — это только российские пограничники, а контроль туда на Украину — условный. У меня зазвенели бронеплиты в рюкзаке — пропустили без лишних вопросов (вот границу обратно в Россию я буду долго помнить, но об этом дальше). Итак, за пару часов я прошел пограничный контроль и оказался на Украине. На украинской стороне границы найти такси не получилось, но мне повезло — остановился добрый самосвал и подбросил меня до Новоазовска. На въезде в город я поймал такси и добрался до центра города. В продуктовом магазине добрая женщина разрешила оставить мой рюкзак и я налегке пошел к морю. Центральная площадь Новоазовска такая же неуютная, как и весь город, заканчивалась бесконечной каменной лестницей, упиравшейся в узкую полоску пляжа. Море поднялось впереди серебристой стеной. Я сначала не мог понять, что это такое. Потом увидел бухту с пирсом, песчаные крылья бухты, услышал шептание волн и море влилось в память, как волшебный сон. Вспомнился Ксенофонт, греки, прорвавшиеся к Геллеспонту после невероятного своего похода в Малую Азию, почему-то Блок.
Только тут я обратил внимание, что остался без связи — билайн закончился возле границы. Купил карту феникса, получил инструкции полковника З., связался с зампотылу, прибыл в часть. Пишу теперь по-военному, сжато, четко, односложно.
«А коньяк этот ничего» — подумал я, оканчивая бутылку, которую я подарил зампотылу. Коньяк развязал мой язык настолько, что я поделился с зампотылу самыми своими смелыми взглядами на войну, мировое устройство, женщин, а напоследок еще ляпнул, что на довольствие меня можно не ставить и спать-мол я могу под открытым небом — турист я опытный и не люблю быть обузой. Политический кусок монолога зампотылу пропустил с напряженным молчанием, но когда я заговорил про жит-быт, он воспрял духом, меня прервал и настоял, чтобы я располагался в офицерском бараке (и слава богу). Вечером еще были соревнования с солдатами на турнике (я выиграл у какого-то ефрейтора), проверка моего бронежилета и аптечки (зачет и сверх того — очень лестные комментарии офицеров о моем бронежилете и особенно о противоосколочном фартуке), баня (снова вспомнил Кристину), тушенка с рисом, белый хлеб с коровьим маслом, чай, отбой.
Полдень комкал жаркий ветер, орешник едва заметно мотал вершинами и неспокойно шумел. И было отчего. Сегодня ждем нашего комбрига. Того самого полковника З. благодаря которому я здесь. Как-то решится моя судьба? В воздухе прямо чувствуется напряжение. Проснувшись, я перебрался на улицу на штабеля сосновых пахучих досок — в бараке заели мухи. Пришлось съехать во двор. На досках прелесть! Около полудня двор накрыло солнце и я вернулся в барак.
— Имя, — спросил полковник, входя в барак, и посмотрел на меня так, словно стоял перед полком. Мягкой кавалерийской походкой за полковником вошел человек с глазами цепкими ястребиными и автоматом на двухточечном ремне.
— Мое? — спросил я.
— Мое мне известно.
Так я познакомился с полковником З. В глаза бросались глаза полковника — тяжелые глаза небесного цвета.
— Выйдем, — предложил полковник. Мы сели под дубами за разбитой техникой. Полковник сходу разработал план (недаром полковник).
— Встанешь на учет в донецком военкомате. Призовут. Попросишься в часть. Запиши номер части.
Я похлопал себя по пустым карманам.
— Запоминай, — полковник закурил и лицо его скрылось в табачном дыму.
Первоначально решили так: мне предстояло отправиться в подразделение МО РФ, где я смогу «посмотреть, послушать и поучаствовать».
Идеальный план! Как не идеальный? Повоюю месяц и вернусь к дню рождения сына. Заеду в Таганрог.
Я дал себе слово вести дневник ежедневно, но несколько однообразных дней на базе, отягощенных изматывающей жарой и бездельем, нарушили этот порядок.
Начну с описания того, как и где мы живем, разумеется, избегая излишних деталей, чтобы «не прилетело». Тыловая часть, в которой я застрял четвертый день, занимает территорию какой-то базы. Это небольшой неустроенный город, который словно задержался в конце прошлого века. В нем несколько небольших супермаркетов, с десяток торговых лавок, маленький рынок и единственное кафе. На всем лежит печать неустроенности и упадка. Добавьте абсолютно тропическую жару, разбитые мостовые, заброшенные дома, удивительно беззлобных собак с неизменно печальными глазами — и это даст вам примерное представление о месте, где я оказался. К чести города будет сказано (и Донбасса в целом) — здесь превосходный выбор импортного спиртного и табака.
На нашей базе есть передвижная баня, полевая столовая, для эстетов — туалеты типа «очко» (но все мочатся там, где бог на душу положит).
Офицерская кают компания — комната шесть на восемь метров. Древенчатые полы покрыты суриковой краской с двумя заплатами, древенчатый же потолок — небесно-голубой, стены белые. В комнате шесть коек с пружинными матрацами, два стола, серванты-инвалиды времен СССР, морозильник и табуретка для мухобойки зампотылу. Вентилятор гоняет по комнате мух и горячий воздух, хлопает крыльями триколор над моей койкой у стены. В стеклах сервантов календари 1977 и 1988 годов с полуголыми анорексичными моделями.
Четыре последних дня превратились в пытку — я совсем одурел со скуки. Пытаясь разнообразить распорядок, выходил в город (распорядок части на меня распространяется в известных только мне пределах); два раза пытался добраться до соседнего поселка, но дальше блок поста не продвинулся; угощал солдат и офицеров арбузом; осмотрел все городские памятники; дважды выходил на пробежку по территории части; пролистал учебник по топографии; а в остальное время бесцельно слонялся по оцепеневшему от жары городу.
В те дни все жили какой-то странной жизнью. На фронте ВС РФ продолжали наступление, а я мариновался на богом забытой тыловой базе.
С мечтательной и грозной надеждой я смотрел на карту незалежной, на Одессу, на Киев. Из метрополии тем временем в теплые страны утекали потоки инвестбанкиров, дельцов разного ранга, шоуменов, общественных деятелей, воинствующих секс меньшинств. Они уезжали с детьми, женами, содержанками, секретаршами, собачками, контейнерами, заполненными английской мебелью, картинами Моне, дорогими нарядами и шипящими проклятиями. Уезжали журналисты, талантливые и продажные, такие же актеры московских театров, превращая свой личный побег в библейский исход. Бежали с истошными криками, с публичными отречениями, бросая на прощание «мне стыдно…». Бежали позорно и навсегда. Без лишнего шума бежали дети депутатов и сенаторов, чиновников разных рангов. Многие из них давно уже пустили корни в теплых комфортабельных странах, оставив своим властительным родителям поучать нас о любви к родине и подготавливать почву для мобилизации.
Кто остался — с тревожным ожиданием наблюдали за тем, как мир принимает непривычные невиданные формы. Усталость, опустошение от новостей, непонятная, но все сильнее осязаемая тревога, заполнили привычную пустоту.
И все же жизнь брала свое. Мирной бестолковой суетой вытеснялась тревога: искренняя радость от ни с того ни с сего укрепившегося рубля сменялась негодованием из-за взлетевших цен, необходимостью на перекладных добираться до любимых курортов, закрытием автосалонов, ограничениями по картам и счетам, вызванными многочисленными пакостями коллективного запада и наших урапатриотов.
Талантливо безбожно врал обаятельный действительный государственный советник первого класса с бесстыжими двухэтажными глазами (Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад). Появились законы о военной цензуре и старый, введенный еще римлянами, принцип cogitationis poenam nemo patitur отступил перед строгими лицами со следами распада.
В феврале на заседании совбеза в вылинявших от тихого отчаяния глазах главы внешней разведки, который с трудом унял дрожь в голосе при выражении верноподданических чувств, случилась такая непроходимая и бессмысленная тоска, такой ужасающий опустошающий страх от неуверенности, что умные подумали «Что-то у нас в Москве нехорошо».
В столичных ресторанах все еще пахло французскими духами, английским спиртным и терпким русским потом. В витринах магазинов продавщицы, красивые как куклы, тасовали бирки с ценниками. На Патриарших либеральная публика, та ее часть, которая решила остаться посмотреть на этот фарс (наша либеральная публика вообще склонна во всем видеть фарс, кроме, разумеется, случаев, когда ей самой хвост прищемят), с видом просвещенным толковала о грядущем социальном потрясении, о казахских визах и мастеркардах, о Бали. Вот какой невероятной жизнью жила страна летом 2022 года. А вы говорите, жизнь стала скучной!
10:30 утра. Благословенно утро! Наконец-то еду дальше на запад. Со мной в кабине Урала водитель и стрелок (стрелок переключает скорости!). В бронежилетах втроем в кабине Урала тесновато. Слева белеет полоска Азовского моря, справа желтеют поля подсолнечника и ржи, сменяются пыльными деревнями, разобранными блок постами, противотанковыми ежами из бетона и окопами. Земля местами выжжена, а из земли торчит оплавленная арматура.
Въехали в Мариуполь. Уже на подъезде к городу стали появляться разрушенные дома. Вид города превзошел самые мрачные ожидания. Целые пролеты многоэтажек разворочены снарядами и огнем. В некоторых районах нет ни одного целого здания и едва ли многие из этих инвалидов могут быть восстановлены. По городу водитель старается не сбавлять скорость. Показались трубы Азовстали. Циклопических масштабов завод! Выехали из города, повернули на север и оказались в стране золотой ржи, подсолнечника, бахчей и флажков минных полей на обочине. Горячие поля залиты ярким солнцем. Над полями промчался, склонив к земле рожь, короткий теплый ветер. Я попросил водителя остановиться у бахчей и купил у женщины два арбуза.
Через полчаса мы были в городе В. Первое впечатление — ошалеваешь! Сожжены не просто дома — целые улицы. В городе почти не видно гражданских, хотя мы приехали рано, до комендантского часа. По разбитым улицам бродят безмолвные растерянные собаки.
Наша база на окраине города. Раньше здесь были ангары обеспечения ВСУ и украинских нацбатальонов. В ангарах осталась трофейная украинская техника (два танка и две шилки), а прочее имущество, как мне пояснили, было разворовано до нас. Повсюду ящики из-под снарядов, патронов (хотите — наши, хотите — украинские), фрагменты формы ВСУ, остатки наших армейских пайков, бутылки, размокшие сигаретные пачки, стальные головки снарядов, куски шифера и битое стекло. Это мусор войны, который люди оставили на поле брани. И еще… этот запах мочи! С примесью пота, табака и нестираного солдатского белья. Густой терпкий запах прикончил романтическую неправду о войне, которую я впитывал из старых книг и фильмов.
— Подсоби-и! — прокричал голос. Из кузова Урала по стропилам скатили двухсотлитровую бочку с бензином, выгрузили продукты, воду и помогли спустить мой рюкзак. Я познакомился с подразделением, в котором мне предстоит жить ближайший месяц. Связисты. Молодежь. Лица осмысленные живые. Командир связистов — капитан был немногим младше меня. Было ему лет тридцать пять. Светлые смышленые глаза его смотрели с настороженным вниманием. Полковник предупредил капитана о том, что я останусь под его опекой и Тарас Михалыч, как звали капитана, коротко расспросив меня о том, что бы мне хотелось увидеть в первую голову, сразу же пригласил поехать с ним, как он объяснил «помочь с наступлением».
В этом месте нужно сделать одно уточнение, без которого у человека, служившего в советской или российской армии и обладающего музыкальным слухом, при дальнейшем прочтении впечатление от достоверности диалогов могло бы смазаться. Дело в том, что в армии используется совершенно особый волшебный язык. Грамматика и фонетика вроде бы та же, но добавьте в язык капельку яда — междометий, повторов и особого юмора — и язык расцветет новыми красками! В лучшие свои минуты он выплескивается на вас петровскими загибами, большими и малыми; в устах менее опытного пользователя армейский язык звучит грубо и неприятно, но всегда точно, емко и убедительно. Капитан и его команда со мной общались на гражданском русском, но в минуты опасности или сверхнапряжения я слышал язык, на котором говорит наша армия. Не берусь воспроизвести его во всех диалогах, но постараюсь предупреждать читателя, когда мои герои будут переходить на это наречие.
За столом с картами, отпечатанными на плоттере, сидели двое: начальник артиллерии и второй, похожий на хорька. Из-за ширмы вышел третий — командующий армией с двумя Азартами в руках и преградил нам дорогу (разговор шел на армейском).
— Кто такие? — спросил командующий, обдав нас ледяным взглядом.
Где-то рядом бухнули пушки. Глухо и безобидно словно в вату. Капитан представился, а хорек посмотрел на нас с презрением. Капитан пояснил, что командующий сам просил разместить наш пост у него в штабе, чтобы оперативно делиться разведданными с начартом (капитан посмотрел на начарта) и начсвязи (посмотрел на хорька).
У соседнего корпуса выстрелил 120 миллиметровый миномет. Я вздрогнул. Командующий спросил капитана про здоровье нашего полковника — мол «не болен ли — давно что-то его не видно». Выяснилось, что полковник действительно болен. Болеет за успех наступления. Оттого постоянно на наших постах на передовой, а в штаб, который до наступления находился в подвале далеко от передка, заехать у него времени не было. Другое дело теперь, когда штаб перебрался из подвала ближе к позициям. Командующий улыбнулся волчьей своей улыбкой и посмотрел на капитана не без одобрения. Тут даже начарт оторвался от карты. Начарт подтвердил, что благодаря данным, предоставленным нашим постом, он успел несколько раз отвезти свои батареи из-под контрбатарейного огня украинской артиллерии. Начарт так разошелся, что ухнул сорок процентов успеха первых дней наступления нашим ребятам: мы и его батареи уводили из-под огня противника, и противника помогали накрывать. Чудо, а не работа! Командующий спросил капитана, есть ли какие-то пожелания для улучшения взаимодействия нашего подразделения с его штабом. Капитан ответил, что до сих пор не настроена связь между нашими постами и штабом (кроме артиллеристов).
— Разрешите пояснить? — обратился хорек к командующему.
— Только и жду.
Хорек пояснил, что капитану были переданы радиостанции в количестве необходимом.
«Вот, сука», — подумал капитан, глядя на хорька ласково и с пониманием, а вслух сказал обстоятельно, стараясь унять бешенство:
— Дать-то дали. Да забыли каналы настроить. Сегодня из-за этого сожгли два наших танка и БМП. Мы переговоры перехватили, а наших предупредить не смогли.
Повисла пауза. Хорек посмотрел на капитана так, словно сейчас выстрелит, но тотчас изобразил на лице дружеское недоумение. Командующий приказал настроить и отошел, хорек покрылся бугристым румянцем, а начарт улыбнулся. Тут разом ахнули грады, пушки и снова этот миномет.
— Слушаю, слушаю, — кричал командующий в рацию, — Семенов, ты чего там валандаешься? А? Чего топчешься, спрашиваю?
— Плохо дело, — отвечала рация, — Танки тут у меня, товарищ командующий. Мой БМП сожгли. Два трехсотых у меня.
— Какие танки? Ты что, Семенов, пьян что-ли?
В трубку ему ответило лязганье гусениц, гром пушки и перекрывая все это охрипший голос Семенова:
— Две семидесятки. Замаскированные стояли в капонирах. С ними автоматчиков до полувзвода.
Связь оборвало, а к командующему подошел начальник разведки и сообщил, что командира второй разведроты, которая штурмовала лесопосадку с левого фланга контузило — взрывом отбросило на БМП и он повредил спину, не мог подняться.
— Семенов, возьмешь разведроту Агата. И возьми мне эту ебаную посадку, понятно?
В эфире захрипело, защелкало и откуда-то почти из другого мира донеслось:
— Только эту роту еще собирать и собирать.
Снова оборвало.
— Что? Семенов? Слышишь? Что блять со связью!? — командующий вонзил раздраженный взгляд в начсвязи. Тот развел руками — «мол — Азарты, чего вы хотите?» Капитан закатил глаза к небу. В эфире прорвался какой-то уставший голос Семенова.
— Так точно. Взять вторую роту. Посадку взять.
Тут командующий закричал в трубку голосом молящим:
Поделиться книгой: