Поиск звука Творогов

То есть про липовую справку не так уж и важно. А важно, что я вдруг жил целую неделю в совсем другом месте. И каждый день мы с Аней выходили из дома и шли. Просто шли — по уже знакомым улицам, а потом поворачивали на незнакомые, и она мне всё рассказывала: этому дому больше двухсот лет, а тут была аптека с ещё дореволюционных времён, её закрыли совсем недавно — так и осталась старинная вывеска, видишь? Её сначала замазали, а недавно был капитальный ремонт дома — и открылось. А здесь был трамвайный парк. Причём старинный — ещё до электрических трамваи были на конной тяге, и тут у этой конки было депо. Сохранились и конюшни, и вагоноремонтный зал. Да, представляешь? А тут была подпольная типография. А в этой школе преподавала моя бабушка, совсем молодая, ещё до войны. С войной пришлось всё бросить, всё… А вот тут жил Коля Савельев, я к нему ходила физику учить. А он мне ставил Верди, такой сумасшедший Коля, оперу любил как никто — я из-за него и в училище пошла музыкальное; а папа у него был профессор химии, открыл что-то страшное и никому не рассказывал, боялся… Да, вон их дом — видишь, где на брандмауэре написано «Спартак»?

— Где написано? — спросил я.

— На брандмауэре, — повторила Аня.

И я замер. А она уже объясняла:

— Брандмауэр — это глухая стена, противопожарная, её специально строят выше уровня крыши. Чтобы если пожар — огонь не перекинулся. Да, вот эта жёлтая стена и есть брандмауэр, и та розовая тоже.

«Брандмауэр», — повторил я тихонько. «Бранд-мау-эр». И ещё раз. И ещё.

…И подумал, что хочу жить где-то в маленькой комнате под самой крышей. Чтобы все дома разные, у каждого своё лицо. И пусть течёт с потолка и капает в ведро — мне всё равно. Я буду тут читать и ходить. Смотреть на брандмауэры.

Это я тогда, ещё в третьем классе так решил. И до сих пор не передумал.

Мой район, кстати, тоже не совсем типовой. И дома интересные встречаются. Просто раньше я их не замечал, привык. А после этих походов с Аней у меня будто глаза раскрылись. Голову стал вверх поднимать. Какой кирпич, какая кладка. Водосточные трубы. Тени. И снег, как вот он лежит — снег. Всегда по-разному. И как ледяная рука торчит из водосточной трубы. И красное кресло в снегу на балконе. И когда включаются фонари — всё становится иначе. Проступают тени, будто кто чернильной ручкой обвёл контуры карандашного рисунка. И брандмауэры. Вот это… Стены. Глухие, молчаливые. Скрывают как будто бы что-то. Чьи-то тайны… или жизни? Окна меняются, в окнах меняется жизнь… А брандмауэры ничего наружу не показывают. Они стоят. Несут. И небо, вокруг них — небо.

Оказалось, в нашем районе тоже есть дома с такими брандмауэрами. Я все их знаю наизусть. Мне нравится это: ходить и смотреть. Смотреть и ходить. Такой вот у меня план на жизнь. Главное — время у меня есть. Как бы только не потерять ощущение, что время есть.

* * *

— Совершенно нет времени, ну что это! Хоть бы ещё пару дней…

— Успокойся, — говорит папа. — Это же всегда так перед премьерой, ну что ты. Всегда не хватает.

— Такого ещё не было! А оркестр… это же кошмар! С роялем всё нормально было… почему, ну как это — так мало дают оркестровых репетиций! Я же их не слышу со сцены, смотрю в монитор, не отрываюсь от монитора, стою столбом, так нельзя! А закончила — и слышу: на четверть тона выше увело, ну как так! Позор… нет, ну это будет позор!

Мама носится по квартире, хватает вещи, бросает. Я еле увернулся, просочился в свою комнату. Но слушаю.

— Маш. Ну, чего ты всё про позор. Ну, при чём тут… ты всё время будто снаружи себя слушаешь, ну зайди ты внутрь, поищи себя там.

— Да? Тебе хорошо… А как Игорь не туда вступил сегодня, и всё… И как мне?!. Куда мне? Поперёк него или поперёк оркестра?…

— Как-как… по обстоятельствам, ну что ты, ну что ты. Если на репетиции было, на спектакле не повторится. В другом месте будет косяк, ты же знаешь.

— Илюша, вот ты специально сейчас, да? Ты сейчас специально?!.

— Ну, Маш… ну, пошутил я. Ты на ужин вообще чего хочешь? Мясо будешь? Я соус вкусный купил…

— Острый? Ты прямо извести меня хочешь перед премьерой, да?!.

— Да не острый. Да обычный же. Ну что ты, ну что ты.

…Удивительное дело. Она может без конца вот так говорить, думать про завтра, нервничать. И выглядит так, будто у мамы премьера, да? А ведь у папы тоже! У него тоже. Они вместе поют. Но он никогда вот не психует, не ломает расчёски, не хлопает дверцами шкафов. Он спрашивает: что тебе приготовить? Он будет утешать, слушать, кормить…

Но потом, уже ночью, он будет сидеть на кухне и смотреть клавир. Ноты. Ему нужно время, когда — не трогать. Если я что спрошу — не услышит. И всегда нальёт себе чаю. И чай всегда остынет.

Так и сидит… сто чашек вокруг себя соберёт.

Вот же родители у меня. Живут работой.

Я так не смогу. Я вот, интересно, действительно их сын? Или они меня усыновили? Трудоголики психические… Ну, я не понимаю, правда. Как так можно.

Вы, может, думаете, у них там премьера века? Типа там великая музыка, да? Высокое искусство?… Ха.

Я вечером спрашиваю, как прошёл спектакль, и выясняется, что у мамы роль была — кушетка. А у папы — кресло.

Нормально, да? Поющая мебель. Это вот мама так страдала с утра, наорала на ребёнка, можно сказать, ни за что, а потом — кушетка.

И убивается, что вдруг там кто-то не туда вступил, Игорь какой-то. Казалось бы, ну ведь это не ты. Не твоя ошибка! Чужая! А вот же.

* * *

— Иван, ну ты даёшь вообще. А что, по-твоему, искусство? Они там только королевских особ, что ли, должны играть?

— Ну, не кушетку же!..

— Так, на всякий случай, для общего развития. Это опера Равеля, «Дитя и волшебство». Там мальчик ведёт себя довольно безобразно, уроки не делает…

— Стоп, это что — намёк, что ли? Другую оперу нельзя было выбрать?

— А кто выбрал? Ты и выбрал. «Поющая мебель». Так вот, мать его наказывает…

— Жестокая женщина!

— Да и мальчик не подарок, надо сказать. Он злится, белку обижает (у него ручная белка), вещи разбрасывает. Кушетку пинает! И вещи оживают…

— Кушетка?

— Кушетка! А Кресло её защищает, между прочим.

— И поёт?

— Удивительная интуиция, именно так и есть. Ещё, кстати, и танцует: это опера-балет, Равель тогда искал новые формы… Вань, это я к чему. Есть зайчики, слоники, всякое приходится петь, случаются и так себе спектакли. Но Равель! Это хорошая музыка, самая настоящая.

— А я разве что? Может, я прямо обязан знать этого вашего Равеля? Это всё ты, это ты про меня пишешь. Ты вообще уверена, что про меня?!.

— Не уверена. Вообще ни в чём не уверена. Но знаешь… я ведь тоже слушаю. Прислушиваюсь.

* * *

Я пробовал. Раньше пробовал что-то делать. Но это всегда приводило к печальным последствиям.

Однажды я просто на диване лежал и думал: вставай, тюлень, хватит валяться… пора! Хотя ничего было не пора, это я так. У меня тогда телефон сел, вот я и уговаривал себя встать, зарядник поискать. И это… уговорил. В общем, я так умудрился встать, что зацепил провод от торшера. И он рухнул прямо на цветок. А цветок нам Аня Чумакова подарила.

Ни цветка, ни горшка, ни лампочки. Молодец я, да?

А ведь говорил себе — не вставай, полежи ещё…

Из-за горшка и лампочки родители почти не расстроились, а вот цветок папа любил. Он вообще любит цветы.

Папа, конечно, огорчается. Не понимает, почему я такой тюлень. Раньше он меня тормошил: Иван, давай! Зарядка! Лыжи! Спорт! Движение — жизнь!

А потом, наверное, у него силы кончились. Ну, представьте себе: вы толкаете, толкаете колесо, а оно не едет. Кажется — вот, вот сейчас! А оно всё никак. Потому что оно сломанное… или нет. Потому что оно вообще не колесо. Просто я — не колесо!

Как-то у папы случился выходной. И он так огляделся по сторонам, осмотрел квартиру — и увидел, как я лежу. Давно уже лежу и не встаю. Тогда он решил растолкать меня и вывести на улицу, типа турник там. Потому что он сам подтягивается двенадцать раз. А я ни одного.

…В общем, мы и не дошли даже до турника. На лестнице в подъезде я поставил ногу мимо ступеньки. И очки разбил.

Так что я не просто так тюлень.

Это меня жизнь научила: любые активные действия приводят к какой-нибудь ерунде.

Мне надо разве что ходить. Ходить я умею. А любая попытка ускориться…

Вот Джефф, например, гоняет на самокате. Любит. В школу, из школы. Прыгает на нём, делает всякие штуки.

Ну, и я попросил. Чего там, самокат; не надо ничего особенно уметь.

Разогнался, объехал вокруг школы. И там такая трещина, не очень большая. В асфальте.

Навернулся со всей дури. Рёбрами об руль, и джинсы слегка порвал. Но и это ничего; одной дырой больше, одной меньше.

Главное, Варя видела. Есть у нас такая в классе, Варя М. Ну, короче. Да нет, просто Варя; прямо возле неё я и занырнул в асфальт. И такой лежу. И Варя: может, тебе салфетку дать? И я снизу смотрю на неё и молчу. Не вдохнуть, рёбра болят. Идиотская ситуация. Потом две недели ещё смеяться больно было.

Нет, я теперь буду только пешком ходить. Если человек пешеход по жизни — нечего и пытаться встать на колёса.

* * *

— Ускорение, понимаешь? Всё из-за ускорения!

Стоун рассказывает нам свою новую идею. Как улучшить реальность.

— Да хватит уже со своим ускорением, — говорит Джефф.

— Ты можешь заткнуться? — очень вежливо спрашиваю я Джеффа.

Джефф вообще хороший друг. Но Володя Стоун изменит весь мир. Если доживёт.

Я недавно видел картинку: там два ребёнка болтаются на перекладине, будто бы на уровне десятого этажа. И один спрашивает другого: «Ты кем хочешь стать, когда выживешь?»

Это про Стоуна. Я хочу, чтобы он выжил. Иначе кто ещё спасёт человечество. Не мы же с Джеффом, два ленивых придурка.

Вот бы моим родителям было счастье, если бы им достался Стоун, а не я.

Я жду, что там дальше будет про ускорение, но Володя молчит. Конечно, что ему нам ещё чего-то там объяснять.

— Значит, у Стоуна физика, а у тебя брандмауэры, — говорит Джефф.

Мы идём из школы вместе, вернее, сначала провожаем Стоуна. Так повелось с пятого класса, когда Володю вдруг стало некому забирать из школы. И его мама попросила меня: «Иван, ты такой взрослый. А Володя у меня такой… такой невнимательный!» В общем, решили, что няня такому взрослому парню уже не нужна, но подстраховать всё же нужно. Чтобы их Володя не ушёл куда-нибудь на другую сторону галактики, или где его обычно носит. А потом так и пошло: никакой обязанности вроде бы нет. Если у нас с Джеффом какое дело — можно сразу бежать. Но обычно из школы мы идём втроём до стоунского подъезда, а потом разбегаемся.

— У тебя, Творогов, брандмауэры, — повторяет Джефф, — и ещё сочинения вон пишешь. А Стоун у нас вообще гений. То есть я один между вами такой бессмысленный идиот, да?

— Зато красивый, — говорю я Джеффу. И он лупит меня рюкзаком в ухо, больно, кстати! Даже голову вправо не повернуть.

— Ладно, извини, — добавляю я. — Ты совсем не красивый. Просто урод!

…Теперь голова не поворачивается влево, и я так аккуратно смотрю прямо. Гордо так.

— Ваня, стой! Стоун исчез!

Как это — исчез? Издевается, что ли, — я из-за шеи теперь даже обернуться не могу! Разворачиваюсь полностью, всем туловищем и вижу — то есть не вижу. Не вижу Стоуна. Правда исчез.

И тут из люка показывается рука, левая. Как в каком-нибудь хорроре. Мы бросаемся к этому открытому люку:

— Живой?!.

— Да нормально, — отвечает Володя, — только очки куда-то делись…

Мы светим ему телефоном, очки находятся, Стоун вылезает из люка без всяких повреждений. Как он вошёл в этот открытый люк? И кто так оставил, разве так можно! Хорошо, неглубокий — и потом, вот же способность у Володи: складываться, вписываться в реальность… даже если это канализация.

Стоунская беспомощность — это миф. Он никогда и нигде не пропадёт.

Его какие-то высшие силы вывозят всякий раз; вот и с люком этим. А так Володя Стоун в Лондон летает несколько раз в году, один. У него в Лондоне тоже дом — там его отец живёт, настоящий англичанин, профессор математики. Однажды этот отец Володю потерял в аэропорту: вот не вышел мальчик в нужную дверь, и всё тут. Все на ушах стояли! А потом Володя взял и обнаружился уже в квартире. Как он туда попал — не помнит, вроде на метро ехал. Задумался. В общем, с этим парнем никогда ничего не случится. Зря его мама так волнуется.