Белая масаи. Когда любовь сильнее разума

Конечно, Лкетинга снова опасается, что я собираюсь его бросить, но на сей раз мальчики рядом и могут дословно перевести мое обещание вернуться в добром здравии через три-четыре недели. Я сообщу ему точный день, как только куплю билет, а пока отправлюсь в Найроби, чтобы как можно быстрее улететь в Швейцарию. С тяжелым сердцем он соглашается. Я оставляю ему немного денег, около 300 франков.

С небольшим багажом вместе с несколькими школьниками я ожидаю миссионеров перед зданием миссии. Мы не знаем, когда отправляемся, но если дело не выгорит, придется идти пешком. Мать и мой возлюбленный тоже здесь. Пока мать делает Джеймсу последние наставления, я утешаю Лкетингу. Он находит, что месяц без меня это очень и очень долго. Наконец появляется отец Джулиано. Я сажусь вперед, ребята протискиваются сзади. Лкетинга машет мне и говорит: «Позаботься о нашем ребенке!» То, насколько он убежден в моей беременности, заставляет меня улыбнуться.

Отец Джулиано так мчится, что я с трудом удерживаюсь на сиденье. Он не особенно разговорчив, но, узнав, что я хочу вернуться через месяц, замечает, что мне нужно как минимум три месяца, чтобы восстановиться. Я не могу этого даже представить.

В Маралале царит хаос. Город переполнен разъезжающимися школьниками. Они распределены по всей Кении, так что здесь смешались представители разных племен. Джеймсу повезло: он сможет остаться в Маралале. Его товарищ, парень из нашей деревни, должен отправиться в Накуру, так что часть пути мы можем проделать вместе. Правда, сначала нам нужно купить билет на автобус. Кажется, что в ближайшие пару дней это просто невыполнимая задача. Все места заняты. Некоторые иногородние приехали в Маралал на открытых пикапах, чтобы заработать на поездках по завышенным ценам. Но даже у них мы не находим места. Может быть, завтра утром в пять, обещает нам кто-то. Мы договариваемся, но пока не платим.

Парень между тем стоит в растерянности – он не знает, где переночевать, а денег у него нет. Он очень застенчивый и услужливый. Все время носит мою дорожную сумку. Я предлагаю пойти в уже известный мне отель – чего-нибудь попить и заодно узнать, есть ли там номера. Хозяйка радостно меня приветствует, но, когда я прошу два номера, с сожалением качает головой. Один для меня она еще может освободить, потому что я ее постоянный гость. Но два никак. Мы пьем чай, потом отправляемся в другие отели. Я готова заплатить за ночлег для мальчика, но везде все забронировано. Уже темнеет и холодает. Я раздумываю, не предложить ли парню вторую кровать в моем номере. Для меня это не проблема, но я не знаю, как на это посмотрят здесь. Я спрашиваю, что он собирается делать. Он говорит, что ему нужно поискать хижину за пределами Маралала. Если он найдет женщину, у которой есть сын его возраста, то она должна пустить его на ночлег. Мне это видится чересчур сложным, нам ведь в пять часов уже выезжать. Не мудрствуя лукаво, предлагаю ему вторую кровать, стоящую у противоположной стены. Сначала он в смущении отказывается. Говорит, что не может спать в комнате невесты воина, так как из-за этого могут возникнуть проблемы. Я смеюсь, не принимая это всерьез, и говорю, что просто не нужно никому об этом рассказывать. Сначала в номер захожу я. Сую охраннику несколько шиллингов и прошу разбудить меня в 4:30 утра. Парень появляется через полчаса. Я уже в постели, полностью одета, хотя на часах еще только восемь. На улице темно; вокруг ничего не происходит, кроме суматохи в нескольких барах, в которые я не хожу.

Лампочка без абажура ярко освещает уродливую комнату. Голубая штукатурка на стенах осыпалась, повсюду видны коричневые разводы, на которых блестят маленькие капли. Это отвратительные остатки выплюнутого табака. Дома, в хижине, мать и другие старики поначалу поступали так же, пока я не выразила недовольство. Теперь мать плюет под один из камней очага. Я нахожу комнату крайне отвратительной. Парень в одежде ложится в постель и поворачивается лицом к стене. Мы скоро прекращаем разговор и гасим свет.

Стук в дверь. Я просыпаюсь и первым делом спрашиваю, что происходит. Еще до того, как получаю ответ, парень говорит, что уже почти пять. Нам же пора отправляться! Когда пикап будет заполнен, он просто уедет. Мы собираем вещи и спешим в условленное место. Повсюду небольшими группами стоят школьники. Некоторые уже садятся в машину. Остальные, как и мы, ждут в холодной темноте. Я ужасно мерзну. В это время в Маралале холодно и сыро от выпавшей росы. Мы даже не можем выпить чаю, потому что чайные еще закрыты.

В шесть часов мимо проезжает рейсовый автобус, переполненный и сигналящий. Наш водитель так и не появился. Конечно, зачем торопиться – ведь мы зависим от него. Уже светает, а мы все ждем. Я начинаю злиться. Я хочу выбраться отсюда, сегодня я должна быть в Найроби. Парнишка отчаянно ищет попутку, но немногочисленные машины забиты людьми. Единственный вариант – забраться в грузовик, нагруженный капустой. Я сразу соглашаюсь, выбора нет. После первых же метров пути я начинаю сомневаться, было ли это решение правильным. Это сущая пытка – сидеть на твердых предметах, находящихся в постоянном движении. Единственное, за что я могу держаться, это борт, но он все время стучит мне по ребрам. На каждой выбоине мы подпрыгиваем и приземляемся на твердые, как камни, кочаны. Разговаривать тоже нельзя – вот так подпрыгивая можно легко прикусить язык. Не знаю, как я выдержала четыре с половиной часа до Ньяхуруру.

Полностью измученная, вылезаю из грузовика и скорее прощаюсь со своим молодым спутником, так как мне срочно нужно в туалет. Захожу в первое попавшееся кафе. Стянув джинсы, обнаруживаю на бедрах большие фиолетовые пятна. Боже мой! К тому времени, как я доберусь до Швейцарии, мои тощие ноги тоже будут темно-синими! Мама будет в шоке. Я очень сильно изменилась физически с момента моего последнего визита два месяца назад. Снова я возвращаюсь домой незамужняя и с синяками.

В ресторане я заказываю колу и нормальную еду. Проглатываю полкурицы с картошкой фри и тащу свою сумку на забитую людьми автобусную станцию. Мне везет: автобус до Найроби уже готов к отправлению. Дорога асфальтирована, что является истинным благословением. Можно спокойно поспать. Когда снова смотрю в окно, мы уже в часе езды до места назначения. Если еще раз повезет, буду в Найроби до наступления темноты, потому что отель Igbol расположен не в самом безопасном районе. Уже темнеет, когда мы достигаем огромного мегаполиса.

Люди начинают выгружаться с вещами, и я судорожно прижимаюсь лицом к окну, чтобы сориентироваться в море огней. Пока ничто не кажется мне знакомым. В автобусе еще пять человек, и я почти уверена, что лучше выйти здесь и не ехать до автовокзала, где в это время слишком опасно. Шофер постоянно смотрит на меня в зеркало заднего вида и недоумевает, почему mzungu не выходит. Через некоторое время он спрашивает, куда мне нужно. Я отвечаю: «В гостиницу Igbol». Он пожимает плечами. Тут я вспоминаю про большой кинотеатр, находящийся недалеко от Igbol. «Мистер, вы знаете кинотеатр Odeon?» – с надеждой спрашиваю я. «Odeon? Это место не годится для mzungu-леди!» – отчитывает он меня. «Для меня это не проблема, – возражаю я. – Мне просто нужно заселиться в Igbol. Там есть белые люди». Водитель несколько раз перестраивается, поворачивает налево и направо и вдруг останавливается прямо перед отелем. В благодарность даю ему несколько шиллингов. Измученная, я рада каждому метру, который мне не нужно преодолевать пешком.

В Igbol неспокойно. Все столики заняты, повсюду рюкзаки автостопщиков. Мужчина на стойке регистрации уже знает меня: «Jambo, масаи-леди!» У него осталась одна кровать в трехместном номере. Там я обнаруживаю двух англичанок, изучающих путеводитель. Сразу направляюсь в душ, прихватив сумку с деньгами и документами. Раздевшись, с ужасом смотрю на свое искалеченное капустой тело. Ноги, ягодицы и предплечья в синяках. Под струями горячей воды мне становится немного комфортнее. После этого я спускаюсь в ресторан, чтобы наконец-то поесть и заодно понаблюдать за туристами. Чем дольше я смотрю на европейцев, особенно на мужчин, тем сильнее тоскую по своему красавцу-воину. Вскоре я уже в постели – с наслаждением расправляю свои усталые кости.

Утром после завтрака я отправляюсь в офис авиакомпании Swissair. К моему великому разочарованию, свободное место появится только через пять дней. Я не могу столько ждать! В KenyaAirways время ожидания еще больше. Пять дней в Найроби! Я точно впаду в депрессию. Изучаю предложения других авиакомпаний, пока не нахожу рейс Allitalia через два дня, но с четырехчасовой остановкой в Риме. Узнаю цену и бронирую. Затем бегу в ближайший кенийский коммерческий банк, чтобы снять деньги.

В банке очереди. Вход охраняют двое полицейских с автоматами. Я стою в одной из очередей и лишь через полчаса могу изложить свою просьбу. У меня есть чек на нужную сумму. Это будет огромная пачка денег, которую мне придется везти в Allitalia по улицам Найроби. Мужчина за стойкой переворачивает чек и спрашивает, где находится Маралал. Затем уходит и возвращается через несколько минут. Уверена ли я, что хочу взять с собой столько денег? «Да», – раздраженно отвечаю я. Можно подумать, меня саму это не коробит. Подписав все необходимые квитанции, получаю пачки банкнот, которые тут же прячу в рюкзак. К счастью, людей почти нет. Банковский служащий спрашивает, что я хочу делать с деньгами и нужен ли мне для помощи крепкий парень. Я вежливо отказываюсь и ухожу.

До офиса Allitalia добираюсь без приключений. Снова меня просят заполнить формы и смотрят мой паспорт. Сотрудница авиакомпании спрашивает, почему у меня нет обратного билета в Швейцарию. Объясняю, что живу в Кении и два с половиной месяца назад была в Швейцарии в отпуске. Дама вежливо говорит, что я турист, потому что нигде не сказано, что я живу в Кении. Все эти вопросы сбивают меня с толку. Я просто хочу получить билет на самолет и оплатить его наличными. Но именно в этом и заключается проблема. У меня есть доказательства, что я получила деньги со счета в кенийском банке. Как туристу мне запрещено быть владельцем счета, и кроме того, я должна представить доказательства, что деньги пришли из Швейцарии. В противном случае сотруднице авиакомпании пришлось бы предположить, что это так называемые «черные деньги», поскольку туристам в Кении не разрешается работать. Я теряю дар речи. Моя мама переводила деньги, но квитанции остались в Барсалое. Растерянная, стою перед этой дамой с пачкой денег, которую она не хочет брать. Африканка за стойкой сожалеет, что они не могут быстро выписать мне билет без наличия доказательств, откуда у меня деньги. Совсем смутившись, плачу и сквозь слезы шепчу, что с такими деньгами я никуда отсюда не пойду, поскольку мне еще не надоело жить. Африканка в шоке. При виде моих слез ее высокомерие мгновенно пропадает. «Подождите», – успокаивающе произносит она и исчезает. Вскоре после этого появляется вторая дама, снова объясняет проблему и уверяет меня, что они всего лишь выполняют свои обязанности. Я прошу ее проверить банк в Маралале, потому что менеджер хорошо меня знает. Две дамы некоторое время советуются. Затем снимаются копии с моего чека и паспорта, и спустя десять минут я выхожу из офиса с билетом. Теперь нужно найти международный телефон, чтобы сообщить маме о неожиданном визите.

Во время полета я испытываю разные чувства: то предвкушаю встречу с цивилизацией, то тоскую по африканской семье. В аэропорту Цюриха мама с трудом скрывает ужас при виде меня. Я благодарна, что она не выражает всех чувств и мыслей словами. Я не голодна, мне очень понравилась еда в самолете, но я хотела бы выпить славного швейцарского кофе, прежде чем мы отправимся в Бернский Оберланд. В последующие дни я балую себя мамиными кулинарными шедеврами и постепенно становлюсь чуть более симпатичной. Мы много говорим о моем будущем, и я рассказываю о наших планах относительно продуктового магазина. Она соглашается, что мне нужны доход и работа.

На десятый день я наконец отправляюсь на осмотр к гинекологу. К сожалению, результат отрицательный. Выходит, я не беременна. У меня малокровие, я сильно истощена. Представляю, как будет разочарован Лкетинга. Но я утешаю себя мыслью, что у нас еще полно времени на детей. Каждый день я гуляю среди деревьев, и все мои мысли – об Африке. Через две недели я уже планирую отъезд и бронирую обратный билет на рейс через десять дней. Я снова покупаю кучу лекарств, разные специи и пачки макарон. Сообщаю Лкетинге о своем приезде телеграммой на адрес миссионеров.

Оставшиеся девять дней пролетают незаметно. Единственное яркое событие – свадьба Эрика и Джелли. Я на ней как в трансе, и не так уж радуют меня вся эта роскошь и изысканная еда. Все хотят знать, какова жизнь в Кении. Все пытаются склонить меня к благоразумию. Но моя душа в Кении – вместе с моей большой любовью и скромной жизнью. Наконец-то я снова могу улететь.

Прощание и возвращение

Я прибываю в аэропорт с большим багажом. Прощаться с мамой в этот раз особенно трудно, потому что я не знаю, когда вернусь.

1 июня 1988 года я приземляюсь в Найроби и беру такси до отеля Igbol.

Через два дня я прибываю в Маралал, волоку багаж до отеля и думаю, как добраться до Барсалоя. Каждый день я прочесываю местность в поисках машины. Я хочу навестить Софию, но узнаю, что она в отпуске в Италии. На третий день вдруг слышу, что во второй половине дня отъезжает грузовик с кукурузной мукой и сахаром для миссии в Барсалое. Утро наполнено тревожным ожиданием. Около полудня машина появляется. Я договариваюсь с водителем о цене при условии, что поеду в кабине. Наконец мы отправляемся. Мы поедем через Барагой, так что дорога займет порядка шести часов, и в Барсалое мы будем лишь к ночи. В грузовике не менее пятнадцати человек. Водитель хорошо зарабатывает на этом.

Путешествие длится вечность. Впервые я преодолеваю все расстояние на грузовике. В глубокой темноте мы пересекаем первую реку. Только свет фар прокладывает нам путь сквозь темное пространство. Мы прибываем на место около десяти. Грузовик останавливается перед миссионерским лагерем. Много людей ждет Лори, владельца грузовика. Они давно заметили огни, с появлением которых в тихий Барсалой приходит волнение. Некоторые хотят подзаработать на выгрузке тяжелых мешков.

Усталая, но взволнованная вылезаю из грузовика. Я дома, хотя до хижин еще метров триста. Несколько человек тепло приветствуют меня. Появляется отец Джулиано с фонариком, чтобы обменяться со мной парой слов. Он как всегда быстро приветствует меня, а затем исчезает. Я беспомощно стою со своими тяжелыми сумками; я не дотащу их одна в хижину матери в темноте. Два мальчика, которые явно не ходят в школу, потому что одеты традиционно, предлагают мне свою помощь. На полпути к нам подходит некто с фонариком. Это мой возлюбленный. «Привет!» – улыбается он. Я радостно обнимаю его, целую в губы. Избыток чувств лишает меня дара речи. Мы идем к хижине в молчании.

Мать тоже очень обрадовалась моему приезду. Она немедленно разжигает огонь для традиционного чая. Я раздаю подарки.

Позже Лкетинга ласково похлопывает меня по животу и спрашивает: «Как наш ребенок?» У меня на душе кошки скребут, когда я говорю, что, к сожалению, в животе у меня ребенка нет. Он мрачнеет: «Почему? Я знаю, что у тебя раньше был ребенок!» Я пытаюсь как можно спокойнее объяснить, что из-за малярии у меня была задержка месячных. Лкетинга очень разочарован этой новостью. И тем не менее этой ночью мы страстно любим друг друга.

Следующие несколько недель мы проводим очень счастливо. Жизнь идет своим чередом, пока не приходит пора отправиться в Маралал, чтобы снова попробовать согласовать дату свадьбы. Брат Лкетинги едет с нами.

На этот раз нам везет. Когда мы проходим собеседование и предъявляем мои заверенные документы вместе с письмом от шерифа, которое за это время получил Лкетинга, кажется, что больше никаких препятствий нет.

ЗАГС и медовый месяц

Итак, 26 июля 1988 года мы женимся. На церемонии присутствуют два свидетеля, старший брат Лкетинги и несколько незнакомых мне людей. Приятный официальный представитель проводит церемонию сначала на английском, а затем на суахили. Все идет гладко, за исключением того, что в решающий момент мой любимый не говорит «да», пока я не пинаю его ногой. Затем документ подписывается. Лкетинга берет мой паспорт и говорит, что, поскольку теперь моя фамилия Лепарморийо, мне нужен кенийский паспорт. Официальный представитель объясняет, что его нужно сделать в Найроби, поскольку Лкетинга все равно должен подать заявление на мое постоянное проживание. С этого момента я уже опять ничего не понимаю. Я думала, что теперь все в порядке, и бумажная волокита наконец-то закончилась. Но нет. Несмотря на брак, я все равно здесь на правах туриста, пока у меня в паспорте нет вида на жительство или прописки. Моя радость потихоньку сходит на нет; Лкетинга тоже ничего не может понять. В отеле мы решаем отправиться в Найроби.

На следующий день вместе со свидетелем и старшим братом, который никогда прежде не путешествовал так далеко, мы отправляемся в путь. До Ньяхуруры мы едем на нашем лендровере, затем садимся в автобус до Найроби. Брат смотрит по сторонам разинув рот. Мне доставляет удовольствие наблюдать за человеком, который в сорок лет впервые оказывается в большом городе. Он не может вымолвить ни слова, он даже беспомощнее Лкетинги! Улицу он смог перейти только с нашей помощью. Если бы я не взяла его за руку, наверняка он бы остался стоять на том же месте до вечера, потому что движение и множество машин сильно его пугают. Глядя на огромные многоквартирные дома, он недоумевает, как люди могут жить друг над другом.

Наконец добираемся до здания визового центра. Я стою в очереди, чтобы снова заполнить какие-то формы. Когда это позади, дама за стойкой объявляет, что о результатах мы узнаем примерно через три недели. Я возражаю, пытаясь втолковать ей, что мы приехали издалека и ни при каких обстоятельствах не должны возвращаться без актуальной записи в паспорте. Я почти умоляю ее, но она вежливо отвечает, что все должно идти своим чередом, но что она постарается ускорить процесс и уладить все примерно через неделю. Это было последнее слово. Я благодарю.

На улице мы обсуждаем ситуацию. Нас четверо, и мы должны целую неделю провести в Найроби. С тремя моими диковатыми спутниками это просто нереально, поэтому я предлагаю отправиться в Момбасу, чтобы брат смог увидеть море. Лкетинга соглашается – в нашей компании он чувствует себя в безопасности. Итак, мы начинаем восьмичасовое путешествие, наш медовый месяц.

В Момбасе первым делом навещаем Присциллу. Она очень рада, что мы поженились, и тоже верит, что отныне все будет хорошо. Брат Лкетинги хочет скорее отправиться на побережье. Ему приходится держаться за нас, стоя перед таким огромным количеством воды. Он не подходит к воде ближе, чем на десять метров, а через десять минут нам приходится покинуть пляж, так как он слишком напуган. Я показываю ему отель для туристов. Он не верит своим глазам. Он даже спросил моего мужа, действительно ли мы еще в Кении. Это так здорово – показывать мир кому-то, кто еще способен чему-то удивляться. Позже мы отправляемся поесть, и он впервые пьет пиво, что, надо заметить, не идет ему на пользу. В Укунде находим какой-то убогий отель.

Дни в Момбасе стоят мне кучу денег. Мужчины пьют пиво, а мне приходится сидеть с ними, потому что я не люблю ходить на пляж одна. Потихоньку меня начинает бесить тот факт, что я все время плачу за то, чтобы три человека пили пиво. Возникают первые маленькие ссоры. Лкетинга, теперь официально являющийся моим мужем, говорит, что это из-за меня приходится так долго ждать возвращения в Найроби. Он никак не может взять в толк, зачем мне еще один штамп. В конце концов он женился на мне, и поэтому меня можно по праву называть Лепарморийо и считать кенийкой. Остальные с ним согласны. Я сижу и не знаю, как объяснить им всю эту бумажную волокиту.

Через четыре дня мы отправляемся в путь. С большим трудом мне удается снова затащить Лкетингу в этот офис в Найроби. Он говорит, что делает это в последний раз. Я искренне надеюсь получить штамп сегодня. Я еще раз излагаю нашу просьбу и прошу проверить, все ли в порядке. Снова мы вынуждены ждать. Трое моих спутников нервничают, и это передается мне. Люди пристально глядят на нас. Не каждый день увидишь в таком месте белую женщину с тремя масаи.

Наконец нас с мужем приглашают проследовать за дамой-специалистом. Пока мы ждем лифт, я уже догадываюсь, что произойдет, если туда войдет Лкетинга. Дверь открывается, из кабины вываливается толпа. Лкетинга испуганно смотрит в пустую кабину и спрашивает: «Коринна, что это?» Я пытаюсь объяснить, что мы едем на двенадцатый этаж с помощью вот этой коробки. Дама с явным нетерпением ждет у лифта. Лкетинга не хочет ехать. Он боится подниматься. «Милый, пожалуйста, это не проблема! Если мы окажемся на двенадцатом этаже, ты сможешь там передвигаться точно так же, как сейчас. Пожалуйста, пожалуйста, пойдем!» Я умоляю его до тех пор, пока дама не делает недовольное лицо. Наконец с вытаращенными глазами мой муж заходит в кабину.

Нас ведут в кабинет, где уже ждет строгая африканка. Она спрашивает, действительно ли я замужем за этим самбуру. У Лкетинги она хочет узнать, в состоянии ли он меня обеспечивать. Он растерянно смотрит на меня: «Коринна, скажи, пожалуйста, какой дом я должен иметь?» – «Боже мой, – думаю я, – просто скажи да!» Женщина пристально смотрит на нас. Нервы мои натянуты, пот струится по всему телу. Глядя на меня в упор, она спрашивает: «Вы хотите иметь детей?» – «Двоих», – следует мой быстрый ответ. Молчание. Наконец африканка идет к столу и выбирает один из многочисленных штампов. Я плачу 200 шиллингов и получаю паспорт с печатью. Я, кажется, сейчас заплачу от радости. Наконец, наконец-то все сделано! Я могу остаться в моей любимой Кении! Мы поскорее покидаем здание и отправляемся в Барсалой, домой.

Наша собственная хижина

Мать рада, что все получилось. Теперь пришло время подумать о традиционной свадьбе самбуру. Кроме того, у нас должна быть своя хижина, потому что после свадьбы нам уже нельзя будет жить у нее. Так как теперь я избавлена от необходимости бесконечных визитов в присутственные места, я отказываюсь от идеи строительства дома и прошу Лкетингу найти женщин, которые выстроят нам большую, красивую хижину. Я привезу на лендровере хворост. В награду – коза.

Через некоторое время четыре женщины, в том числе две его сестры, принимаются за строительство хижины для нас. Она должна быть в два раза больше материнской и при этом выше, чтобы я могла стоять в ней в полный рост.

Женщины работают уже десять дней, и я с нетерпением жду переезда. Наша хижина будет просторной: пять на три с половиной метра. Площадь сначала размечают толстыми кольями, которые затем переплетаются ветвями ивы. Внутреннее помещение разделяется на три зоны. Очаг располагается прямо у входа. Над ним – полка для чашек и кастрюль. Через метр-полтора ставится плетеная перегородка, за которой будет находиться наше супружеское ложе. На пол стелют коровью шкуру, затем соломенную циновку и мое швейцарское полосатое шерстяное одеяло. Москитная сетка будет висеть над нашим спальным местом. Напротив кровати находится еще одно спальное место – для гостей. В изголовье – вешалка для моей одежды.

Итак, наша суперхижина готова, осталось только нанести штукатурку, то есть коровий навоз. Но так как коров в Барсалое нет, мы отправляемся в Ситеди к сводному брату Лкетинги, где загружаем лендровер навозом. Мы делаем три ходки, прежде чем набираем достаточное его количество.

И вот уже наша хижина на две трети обмазана изнутри навозом, который в такую сильную жару быстро сохнет. Треть хижины и крыша оштукатурены еще и снаружи, чтобы дым мог выходить через пористую крышу. Интересно наблюдать за строительными работами. Женщины размазывают навоз по всей хижине голыми руками и смеются, когда я морщу нос. Мы сможем заехать уже спустя неделю после окончания всех работ, потому что к тому времени навоз станет твердым как камень, а неприятный запах исчезнет.

Свадьба самбуру

Мы проводим последние дни в хижине матери. Теперь события жизни посвящены нашей предстоящей свадьбе самбуру. Каждый день старики и пожилые женщины приходят к матери. Мы живем без дат и определенных дней; здесь все зависит от луны. Я хотела бы встретить Рождество, но масаи не знают этого праздника, равно как и не знают, какая в это время луна. Но пока мы на всякий случай планируем эту дату. Поскольку белые и темнокожие здесь еще не женились, мы не знаем, сколько будет гостей. Молва пойдет от деревни к деревне, и только в день свадьбы станет ясно, кто окажет честь быть нашим гостем. Чем больше людей, особенно старейшин, приходит на свадьбу, тем большее уважение нам оказывается.

Однажды вечером приходит егерь, спокойный и красивый мужчина. Он мне сразу же понравился. К сожалению, он плохо говорит по-английски. Егерь долго беседует с Лкетингой. Мне становится любопытно, и я задаю вопросы. Муж объясняет, что егерь хочет сдать нам в аренду свой недавно построенный магазин, который используется только как склад для хранения кукурузы отца Джулиано. Заинтересовавшись, спрашиваю, сколько это будет стоить. Он предлагает нам завтра посмотреть помещение, а затем уже договориться о цене. В эту ночь я сплю беспокойно, обдумывая планы, которые мы с Лкетингой уже успели настроить.

Умывшись утром у реки, мы отправляемся к егерю пешком через деревню. Мой муж заговаривает с каждым, кого встречает. Разговоры идут о нашей свадьбе. Даже сомалийцы выходят из своих магазинов и интересуются, когда все состоится. Но мы до сих пор не можем сказать ничего определенного. Пока я просто хочу посмотреть магазин и тороплю Лкетингу.

В открытом пустом доме нас уже ждет егерь. У меня нет слов. Это кирпичное здание рядом с миссией, которое я всегда считала принадлежащим отцу Джулиано. Магазин огромный, с отличными воротами. Слева и справа от них есть окна. Посередине что-то вроде торгового прилавка, а у задней стены расположены отличные деревянные стеллажи. За межкомнатной дверью – просторное помещение, которое может служить кладовой или даже квартирой. Я во всех подробностях представляю, как буду управлять самым красивым магазином в Барсалое и окрестностях. Но мне придется скрывать свой восторг, чтобы не завышать арендную плату. Мы согласны на сумму, эквивалентную 50 франкам, при условии, что Лкетинга получит лицензию на магазин. Я не хочу пока брать на себя никаких обязательств, поскольку мой опыт работы с документацией слишком плох.

Егерь соглашается, и мы возвращаемся к матери. Лкетинга рассказывает ей все, и они начинают спорить. Потом он, смеясь, переводит мне суть их разговора: мать боится, что могут возникнуть проблемы с сомалийцами, потому что люди больше не будут ходить в их магазины. Сомалийцы опасны и могут причинить нам вред. Для начала она хочет, чтобы мы сыграли свадьбу.

Потом мать долго-долго смотрит на меня и говорит, что мне надо одеться так, чтобы не все видели, что я ношу ребенка. Лкетинга пытается перевести это мне. Я теряю дар речи. Я? Беременна? Однако после долгих раздумий понимаю, что месячных нет уже почти три недели, а я об этом не задумывалась. Но беременность… Нет, я бы заметила! Я спрашиваю Лкетингу, почему мать так решила. Она подходит ко мне и проводит пальцем по линиям вен, спускающихся к груди. Тем не менее я не могу в это поверить и пока не знаю, подойдет ли нам магазин, который мы накануне смотрели. Кроме того, конечно, я бы хотела родить мужу детей, особенно дочь. Мать убеждена, что ее прогноз верен, и предупреждает Лкетингу, что теперь он должен оставить меня в покое. Я удивлена: «Почему?» Он с трудом объясняет, что если беременная женщина вступит в сексуальную связь с мужчиной, то потом у детей будет заложен нос. Он говорит так серьезно, что я не могу удержаться от смеха. Нет уж. Не будучи ни в чем уверенной, я не готова жить без секса.

Через два дня, вернувшись с реки, мы видим несколько человек, сидящих под маминым деревом и о чем-то болтающих. Мы пока живем в хижине матери. Наша будет готова через три дня, а это значит, что я должна буду сама разводить огонь и заведовать дровами. Я могу привезти воду из реки на машине, при условии, что никто не захочет делать это за небольшое денежное вознаграждение. Однако, поскольку пяти литров мне всегда крайне мало, мне бы хотелось иметь в доме двадцатилитровую канистру.

Мать входит в хижину и заговаривает с Лкетингой. Он выглядит взволнованно, и я спрашиваю: «В чем проблема?» Он говорит: «Коринна, мы должны провести церемонию через пять дней, потому что луна будет благоприятная». Сыграть свадьбу через пять дней? Значит, нужно срочно ехать в Маралал за рисом, табаком, чаем, сладостями, напитками и прочим!

Лкетинга недоволен: он больше не может заплетать волосы в косу. Дни летят, время от рассвета до заката проходит очень быстро. Даже мать нервничает, потому что ей предстоит сварить море кукурузного пива, а это занимает около недели. Вообще-то она не хочет нас отпускать, но в деревне нет ни сахара, ни риса, лишь кукурузная мука. Я даю ей деньги, чтобы она смогла начать варить пиво, и мы с Лкетингой уезжаем.

В Маралале мы покупаем пять кило жевательного табака для старейшин, сто килограммов сахара, без которого чай трудно представить, и двадцать литров ультрапастеризованного молока, потому что я не знаю, принесут ли женщины столько же молока, сколько обычно. Не хочется рисковать – праздник должен получиться на славу, даже если придут всего несколько человек. Нам нужен рис, но его сейчас нет. Я рискнула обратиться к миссионерам Маралала. К счастью, миссионер продает нам свой последний двадцатикилограммовый мешок. В завершение мы отправляемся в школу, чтобы известить обо всем Джеймса. Директор говорит, что каникулы начнутся с пятнадцатого декабря, а так как наша свадьба запланирована на семнадцатое, то для Джеймса не будет проблемой приехать к нам. Наконец я решаю купить старую бензиновую канистру, чтобы мы могли очистить ее и использовать для воды. К тому времени, как мы погрузили в авто сладости для детей, на часах было уже чуть больше пяти. Мы решаем немедленно возвращаться, чтобы проехать опасный лесной участок до наступления темноты.

Мать рада, что мы дома. Соседи вот-вот явятся клянчить сахар, но на сей раз Лкетинга тверд как кремень. Он спит в машине, чтобы ничего не пропало.

На следующий день мой муж отправляется покупать коз, которых мы должны забить. Я не хочу убивать наших животных, я знаю их поголовно. Также нам нужен бык. На реке я пытаюсь отмыть канистру от бензина, но это не так-то просто. Все утро я драю ее порошком Оmо с песком, пока наконец она не становится более-менее чистой. Трое детей помогают мне наполнить канистру водой из банок. Мать целыми днями сидит в лесу – варит пиво. В деревне это запрещено.

Ближе к вечеру я наведываюсь к миссионерам, чтобы сообщить о торжестве и попросить скамейки и столовые приборы. Отец Джулиано не удивлен, он уже слышал обо всем от коллег. Он говорит, что для свадьбы я могу брать все, что мне нужно. Когда мне было разрешено хранить в миссии бочки с бензином, я заодно отнесла туда свое свадебное платье, чтобы оно не почернело в хижине. Я прошу позволения переодеться в здании миссии. Отец Джулиано удивлен, что я собираюсь выходить замуж в белом, но не спорит.

Остается всего два дня, а Лкетинга все еще не вернулся из «козьего сафари». Я начинаю нервничать и не могу ни с кем поговорить. Все деловито снуют туда-сюда. Ближе к вечеру из школы приходят ребята, чему я очень рада. Джеймс слегка нервничает в преддверии свадьбы. Я прошу его рассказать поподробнее о свадьбе самбуру. Согласно обычаям, праздник начинается утром с ритуала обрезания невесты. Я в шоке. «Зачем?» – спрашиваю я. «Потому что иначе она не настоящая женщина и не сможет иметь здоровых детей», – с большой серьезностью отвечает мне просвещенный Джеймс. Прежде чем я успеваю прийти в себя, в хижину входит Лкетинга. Он улыбается мне, и я рада, что он вернулся. Он привел с собой четырех больших коз, с ними было нелегко, потому что они все время хотели вернуться в родное стадо.

После традиционного чаепития школьники уходят, и я наконец-то могу спросить Лкетингу, что такое обрезание. Я могу с уверенностью сказать, что готова согласиться на что угодно, но только не на это. Он невозмутимо смотрит на меня: «Почему нет, Коринна? Все здешние женщины делают это». Я в шоке. Как у него все просто! Я даю ему понять, что раз так, то этот брак мне не нужен, как бы меня Лкетинга меня ни любил. Он обнимает меня и успокаивает: «Нет проблем, дорогая жена! Я всем тут сказал, что белых женщин обрезают еще в младенчестве». Я смотрю на него с сомнением, но когда он ласково похлопывает меня по животу и спрашивает: «Как там мой ребенок?», обнимаю его с облегчением. Позже я узнаю, что он даже своей матери рассказал эту байку про обрезание у белых. Я благодарна ему за то, что он спас меня от этого обычая.

За день до свадьбы издалека прибывают первые гости и рассредоточиваются по окрестным хижинам. Мой муж забирает у сводного брата быков. На это уходит день. Я еду с мальчиками в лес, чтобы нарубить побольше дров. Мои помощники очень прилежные. Ближе к вечеру мы едем на реку и наполняем бочку и все имеющиеся канистры водой. По дороге домой я прошу Джеймса заказать на завтра в чайной маленькие лепешки мандази. Пока я жду в машине, ко мне подходит самый молодой продавец, дружелюбный сомалиец, и поздравляет с завтрашней свадьбой.

В ночь перед свадьбой мы в последний раз спим в доме матери. Наша хижина уже готова, но я не хочу переезжать туда до дня свадьбы, потому что Лкетинги последнее время часто не бывает дома, а я не хочу спать в новой хижине одна.

Мы просыпаемся рано. Я сильно нервничаю. Я спускаюсь к реке, чтобы помыться и вымыть голову. Лкетинга отвозит мальчиков к миссионерам, забирает скамейки и посуду. Когда я возвращаюсь, вокруг уже кипит жизнь. Скамейки стоят под тенистым деревом. Старший брат Лкетинги заваривает чай в огромном чайнике. Теперь Лкетинга тоже отправляется к реке – украшаться. Мы договариваемся встретиться в миссии через час. Там я облачаюсь в свадебное платье со всеми соответствующими украшениями. Мне помогает отец Джулиано. Платье налезает с трудом, и теперь я думаю, что, возможно, все-таки беременна… Мой макияж также готов. Отец Джулиано стоит в дверях. Он говорит, что я выгляжу сногсшибательно. И, смеясь, замечает, что такое белое платье в пол не очень-то подходит для здешних хижин и особенно для колючих кустов.

Вскоре за мной является великолепно украшенный Лкетинга. Он ворчливо спрашивает, почему я надела такое платье. Я сконфужена: «Чтобы мило выглядеть». Хорошо еще, что на мне обычные белые пластиковые сандалии, а не европейские каблуки. Отец Джулиано с радостью принимает наше приглашение на свадьбу.

Когда я выхожу из машины, дети и взрослые удивляются – такого платья они никогда не видели. Я чувствую себя неуверенно и не знаю, как себя вести. Повсюду режут и потрошат коз. Всего лишь одиннадцатый час, а явилось уже больше пятидесяти человек. Старейшины сидят на скамейках и пьют чай, женщины расположились в стороне под другим деревом. Дети скачут вокруг меня. Я раздаю им жевательную резинку, а старейшины выстраиваются в очередь к Джеймсу за табаком. Люди стекаются со всех сторон. Одни женщины тащат матери калебасы с молоком, другие привязывают к деревьям коз. В огромной кастрюле над огнем готовится рис с мясом. Вода исчезает на глазах, так как постоянно кипятят чай. К полудню первая партия еды готова, и я начинаю ее раздавать, а подошедший отец Джулиано снимает происходящее на камеру.

Постепенно взгляд теряется в море людей. Собралось уже около 250 человек, не считая детей. Все замечают, что это самая большая свадебная церемония, которая когда-либо проводилась в Барсалое. Особенно я горжусь своим избранником, который рискнул жениться на белой женщине, хотя далеко не все его в этом поддержали. Приходит Джеймс: рис закончился, а многие женщины и особенно дети еще ничего не ели. Я сообщаю об этом ЧП отцу Джулиано. Он уезжает и возвращается с двадцатикилограммовым мешком риса, который дарит нам на свадьбу. Воины начинают ритуальный танец вдали от всех, готовка продолжается. Лкетинга проводит большую часть своего времени с воинами из своего круга, которые придут на трапезу только ночью. Я начинаю чувствовать себя слегка покинутой. В конце концов это моя свадьба, но здесь нет никого из моих родственников, а мой возлюбленный большую часть времени проводит с воинами.

Гости танцуют, разделившись на группы: женщины под своим деревом, юноши отдельно, а воины вдалеке. Некоторые женщины туркана[16] танцуют для меня. Я полагаю, что должна присоединиться к женской группе, но мать отводит меня в сторону и говорит, что мне нельзя так прыгать из-за ребенка. Тем временем вдали от места пира разделали быка и раздали по частям. Я довольна, что у нас достаточно еды и питья для всех.

Пока не стемнело, нам дарят или обещают подарки. Все, кто хочет что-то подарить моему мужу или мне, встают и громко объявляют об этом. Человек должен конкретно указать, для кого предназначен подарок, поскольку у самбуру женщины и мужчины отдельно владеют каждый своим имуществом, в том числе и животными. Я поражена обилием даров, приносимых мне. Четырнадцать коз, две овцы, петух, курица, два молодых теленка и маленький верблюд, и все это только для меня! У моего мужа примерно то же самое. Подарки принесли не все, поэтому остальное Лкетинга заберет позже.

Праздник подходит к концу, и я впервые удаляюсь в свою новую хижину. Мать все для меня приготовила. Наконец-то я могу вылезти из обтягивающего платья. Я сижу перед огнем и жду мужа. Это прекрасная ночь, и я впервые одна в нашей огромной хижине. Для меня начинается новая жизнь независимой домохозяйки.

Магазин

Через неделю после свадьбы мы отправляемся в Маралал, чтобы оформить лицензию на магазин на имя Лкетинги. На этот раз все должно получиться достаточно быстро, говорит дружелюбный служащий. Мы заполняем формы и должны вернуться за ответом через три дня. Так как для магазина нам срочно нужны весы, едем в Ньяхуруру. Кроме того, я хочу купить мелкоячеистую проволочную сетку, чтобы было удобнее выставлять товары на полках, так как в нашем ассортименте хочу предлагать людям картошку, морковь, апельсины, капусту, бананы и многое другое.

В Ньяхуруру весов мы не находим. Единственный торговец скобяными изделиями говорит нам, что они очень дорогие и поэтому купить их можно только в Найроби. Лкетинга расстроен, но без весов никак не обойтись, поэтому мы садимся в автобус до ненавистного Найроби. Там весы продаются везде, при этом цены сильно разнятся. Наконец мы покупаем самые дешевые тяжелые весы с прилагающимися к ним гирьками, платим за них 350 франков и возвращаемся в Маралал. Здесь мы обходим всех оптовиков и рынки, чтобы узнать самые низкие цены на товары. Мой муж считает, что все слишком дорого, но я убеждена, что при разумном торге смогу добиться тех же цен, что и сомалийцы. Крупный оптовый торговец предлагает организовать для нас грузовик, чтобы доставить товар в Барсалой.

На третий день в хорошем настроении мы отправляемся в офис. Сотрудник говорит, что возникла небольшая проблема. Мы должны принести письмо от ветеринара из Барсалоя, свидетельствующее, что магазин чист, а также представить портрет президента страны, который должен висеть в каждом магазине. Только тогда нам выдадут лицензию. Лкетинга готов метать громы и молнии, но я успокаиваю его. В любом случае, сначала нужно попасть домой, составить договор на магазин и подготовить помещение, чтобы можно было удобно и красиво разложить товар. Кроме того, нужно найти продавца-консультанта, потому что я недостаточно хорошо говорю по-английски, а мой муж не умеет считать.

Вечером мы навещаем Софию и ее парня. Она вернулась из Италии, и нам есть о чем поговорить. Между прочим, она признается мне, что находится на третьем месяце беременности. Я очень рада этой новости, потому что теперь верю, что и я в таком же положении. Просто у меня нет стопроцентной уверенности. В отличие от меня, Софию тошнит каждое утро. Она в шоке от моего бизнес-плана. Но мне наконец нужно зарабатывать, потому что я не смогу и дальше просто так тратить тысячи франков.

В Барсалое заключается договор, и вот мы уже счастливые владельцы магазина. Я целыми днями драю пыльные полки и приколачиваю проволочную сетку. В задней части помещения навалены старые доски. Я принимаюсь выносить их и вдруг слышу шипение и вижу, как быстрое зеленое тело исчезает под оставшимися досками. В панике выбегаю и кричу: «Змея!» Подходят несколько мужчин, но, когда до них доходит, в чем дело, никто не осмеливается войти.

Вскоре вокруг магазина собираются шесть человек, но никто ничего не предпринимает, пока не появляется высокий мужчина из племени туркана с длинной палкой. Он осторожно входит и начинает откидывать доски одну за другой, пока из кучи не выползает змея длиной около метра. Туркана отчаянно бьет ее палкой, но несмотря на это она быстро ползет прямиком на нас. И тут мальчик самбуру пронзает опасную тварь копьем. Только когда я осознаю, какая мне грозила опасность, колени начинают мелко дрожать.

Муж придет через час. Он был у ветеринара, который выдал ему необходимый документ, но с условием, что в течение месяца у магазина будет построен туалет. Еще она забота! На дело вызываются несколько добровольцев, в основном представители племени туркана. Они готовы выкопать трехметровую яму и сделать все остальное. Вместе с материалами это обойдется почти в 600 франков. Расходам нет конца, но я рассчитываю, что в ближайшее время мы уже начнем получать хоть какую-то прибыль.

Я рассказываю отцам Джулиано и Роберто о своем намерении открыть магазин. Они в восторге, потому что здесь уже полгода нет кукурузы. Я не упоминаю о своей беременности даже в письме в Швейцарию. Хотя я и очень счастлива, мне известно, как легко здесь можно заболеть, поэтому не хочу никого тревожить.

Наконец-то приходит важный для нас день. Мы уезжаем, чтобы вернуться с полным грузовиком. Кроме того, мы нашли приятную продавщицу Анну, жену местного полицейского. Она дама крепкая, работала в Маралале. Она даже немного, правда с трудом, понимает по-английски.

В Маралале мы направляемся в коммерческий банк узнать, пришли ли деньги, которые я заказала из Швейцарии. Нам везет – я снимаю около пяти тысяч франков. Этого хватит на покупку товара. У нас в руках пачки кенийских шиллингов. Лкетинга в жизни не видел столько денег. Мы спрашиваем у сомалийского оптовика, когда будет доступен грузовик для поездки в Барсалой. Сейчас все реки пересохли, потому даже для тяжелых грузовиков нет проблемы с передвижением. Через два дня один из них будет свободен. Мы приступаем к закупкам.

Грузовик стоит триста франков, поэтому мы должны полностью использовать его грузоподъемность в десять тонн. Я заказываю восемьдесят стокилограммовых мешков кукурузной муки и пятнадцать таких же с сахаром. Это целое состояние! Когда я хочу оплатить товар, Лкетинга забирает у меня деньги и заявляет, что я плачу этим сомалийцам слишком много. Он хочет держать все под контролем. Мне неловко, потому что он своим поведением обижает этих людей. Он вообще не слишком дальновиден в финансовом плане. Он складывает деньги в кучки, и все вокруг смотрят на него в недоумении. Я ласково убеждаю его вернуть деньги мне, после чего снова пересчитываю их у него на глазах. Когда становится ясно, что осталось три тысячи шиллингов, он ворчит: «Видишь, ты давала слишком много!» Я успокаиваю его и объясняю, что это арендная плата за грузовик. Трое сомалийцев недовольно переглядываются. В конце концов товар заказан и зарезервирован для нас до прибытия грузовика. Теперь я отправляюсь дальше по городу на машине и приобретаю где сто килограммов риса, где столько же картошки, где капусты и лука.

Ближе к вечеру грузовик наконец полон. Вероятно, он доберется до Барсалоя около одиннадцати. Я загружаю в лендровер ящики с минеральной водой, колой и фантой, а также помидоры, бананы, хлеб, порошок Оmо, маргарин, чай и другие товары. Машина забита под завязку, до самой крыши. Я не хочу ехать в объезд, а предпочитаю двигаться напрямик через лес, потому что тогда могу быть в Барсалое уже через пару часов. Лкетинга отправится в грузовике, у него есть небезосновательные опасения, что товар попросту потеряется по дороге.

Со мной едут егерь и две женщины. Машина загружена, и вскоре мне придется переключиться на полный привод, чтобы автомобиль смог преодолеть лесной подъем. Мне нужно привыкнуть к езде с таким весом, ведь это около семисот килограммов. Время от времени мы пересекаем глубокие лужи, которые здесь, в зарослях, редко пересыхают полностью.

Место, где я видела буйволов, сегодня пустует. Мы с егерем на суахили обсуждаем перспективы магазина. Незадолго до отвесного «смертельного склона» нас ждет крутой поворот. Когда я сворачиваю, перед нами вырастает большая серая стена. Бью по тормозам, но под завязку нагруженный лендровер продолжает медленно скользить в сторону какого-то чудовища. «Тормози!» – кричит егерь. Я пробую даже ручной тормоз, но он больше не работает. Наконец мы останавливаемся метрах в трех перед огромным слоновьим задом. Животное пытается медленно повернуть на узкой дорожке. Включаю заднюю передачу. Женщины кричат и хотят выйти. Слон повернулся и смотрит на нас своими глазами-бусинами. Он размахивает хоботом и трубит. Массивные бивни придают ему очень свирепый вид. Наша машина медленно ползет назад, и теперь расстояние составляет уже метров шесть. Но егерь предупреждает, что мы будем вне опасности лишь когда станем невидимыми, то есть исчезнем за поворотом. Поскольку машина забита товаром, я ничего не вижу позади себя. Егерь пытается меня сориентировать, и мне остается лишь надеяться, что я верно следую его указаниям. Наконец слон пропадает из поля нашего зрения, мы лишь слышим его. Только сейчас я чувствую, как сильно дрожат колени. Мне не следует думать о том, что было бы, если бы машина врезалась в эту громадину или если бы двигатель заглох при движении задним ходом.

Егерь чувствует, что слон все еще где-то рядом. Как назло, именно сегодня у него нет с собой пистолета. Сейчас мы, наверное, в восьмидесяти метрах от того места, но все еще слышим, как животное ломает деревья. Затем становится тихо. Выждав пару минут, егерь осторожно идет к повороту, затем возвращается и сообщает, что слон защищает свою территорию и пасется как раз на нашем пути. Слева и справа от дороги растут небольшие деревья.

Темнеет. Тормоза ни к черту. Мы сидим в машине, а егерь периодически выходит на разведку. Спустя час слон все еще здесь. Меня это бесит, потому что впереди долгий путь, и нужно будет карабкаться вверх по склону в темноте, да еще и с таким грузом. Проходит еще время, но ничего не меняется. Тогда наш мужчина идет на хитрость: собирает большие камни и снова крадется к повороту. Оттуда он начинает бросать камни в густой придорожный лес, вызывая громкий треск. Как выясняется, слону не требуется много времени, чтобы уйти с дороги.

В Барсалое я еду прямиком к магазину и разгружаюсь при свете фар. Слава богу, некоторые люди помогают мне. Затем иду к нашей хижине. Через некоторое время приходит соседский мальчик и сообщает, что он видел два огня вдалеке. Старший брат тоже видел эти огни. Сейчас все очень взволнованы. Идет наш грузовик, грузовик самбуру!

Мы с братом отправляемся в магазин. Скоро туда приходит ветеринар с керосиновой лампой, которую он принес из своего домика. Мы ставим лампу на прилавок, и в магазине становится уютно. Думаю, куда бы все выгрузить и поставить. Между тем все больше и больше людей подтягиваются к магазину в ожидании грузовика.

Наконец он подъезжает с оглушительным шумом. Для меня это потрясающий момент, я счастлива от мысли, что теперь в Барсалое есть магазин, где всегда можно купить еды. Теперь никто не будет голодать, продуктов достаточно. Лкетинга с гордостью вылезает и здоровается с несколькими людьми, включая егеря. В ужасе он слушает его рассказ, но потом подходит ко мне и со смехом спрашивает: «Здравствуй, жена! Ты правда видела слона?» – «Конечно!» – говорю я. Он хватается за голову: «Сумасшедшая! Это очень опасно! Правда, Коринна, очень опасно!» – «Да, я знаю, но теперь мы в порядке», – отвечаю я.

Среди собравшихся я высматриваю тех, кто мог бы помочь нам разгрузиться. После коротких переговоров мы находим трех человек, которые подрабатывают, помогая сомалийцам. Сначала прибираются мешки с картофелем и рисом, а задняя комната, которая должна служить хранилищем, заполняется мешками с кукурузой и сахаром. Остальные товары складываются в магазине.

Вокруг кипит настоящее броуновское движение. Через полчаса грузовик разгружен и отправляется обратно в Маралал в кромешной тьме. Мы стоим в полном хаосе среди пакетов с Оmо и чаем. Сразу появляются первые покупатели, которые хотят приобрести сахар, но я отказываюсь продавать, потому что уже слишком поздно и мы должны сначала навести порядок. Заперев магазин, мы идем к нашей хижине.

Как обычно, поднявшись утром, мы сидим на солнышке с нашими животными. Какие-то женщины подходят к нашей хижине. Лкетинга спрашивает, в чем дело. Они хотят знать, когда мы откроем магазин. Муж хочет отправиться туда немедленно, но я прошу его сказать им, что до полудня я не начну торговлю, потому что сначала нужно распаковать товар, а Анны еще нет.

Анна умеет грамотно разложить товар. Через два часа магазин выглядит почти идеально. Не менее пятидесяти мужчин и женщин стоят у входа в ожидании открытия. Проволочная сетка зарекомендовала себя не лучшим образом. Под прилавком у меня выставлены картофель, капуста, морковь, лук, апельсины и манго. С потолка свисают связки бананов. В задней части стеллажей рядами стоят разнокалиберные банки с порошком Omo, жиром Kimbo, чайной заваркой, а также туалетная бумага, которая очень быстро начинает пользоваться огромным спросом, мыло разных видов, спички и всевозможные сладости. Рядом с весами мы кладем по мешочку с сахаром, кукурузной мукой и рисом, еще раз протираем пол и наконец открываем дверь.

Солнечный свет, заливающий помещение, на мгновение ослепляет нас, а затем в магазин врывается поток украшенных женщин и мужчин. Через полминуты здесь уже яблоку негде упасть. Все протягивают нам свои канги или сшитые вручную тканевые сумки. Анна принимается фасовать кукурузную муку. Чтобы не слишком много муки просыпалось на пол, мы соорудили из картонной коробки что-то вроде поддона. Теперь и я насыпаю сахар или кукурузную муку. Большинство людей просто кладут деньги на прилавок и ждут разных товаров. Все это требует умения очень быстро считать.

Первый большой мешок кукурузы и примерно половина такого же мешка с сахаром продаются менее чем за час. Я рада, что заранее расставила ценники на товарах. Тем не менее некий хаос во всем этом все же присутствует. Ящик, который служит кассой, переполнен: за вечер мы продаем почти шестьсот килограммов кукурузной муки, двести килограммов сахара и всякие прочие товары. Начинает темнеть, мы хотим закрыться, но тут один за другим начинают появляться дети, которые просят сахар или кукурузу на ужин. Наконец в семь мы закрываемся. Я с трудом встаю и едва могу пошевелить руками. Анна тоже уставшая и измученная.

С одной стороны, сегодня мы весьма успешно поторговали, но с другой, вся эта суета заставляет меня задуматься. Завтра все это также будет продолжаться с утра до ночи. Неплохо бы сходить на реку помыться. Но когда?

В восемь утра мы снова в магазине, Анна уже на месте. Поначалу все идет достаточно спокойно, но после девяти и до полудня торговый зал полностью забит покупателями. Ящики с минеральной водой, колой, фантой и спрайтом опустошаются мгновенно. Люди слишком долго жили без всего этого.

Многие воины и мальчишки часами торчат в магазине или около него, чтобы просто с кем-нибудь поговорить. Женщины и девушки сидят в тени около магазина. Жена ветеринара, сам врач и егерь также приходят и килограммами закупают картошку и фрукты. Все довольны великолепным магазином. Но я, конечно, уже вижу, что многого пока не хватает.

Лкетинга большую часть времени проводит с нами – общается с людьми или продает простые вещи, такие как мыло или Оmо. Он помогает как может. Сегодня впервые за долгое время в деревню пришла мать и тоже заглянула к нам.

К концу второго дня я уже освоила все числа на языке маа. Я составила таблицу, с помощью которой мы можем быстро определить цену на разное количество кукурузы или сахара, что значительно упрощает расчеты. Весь этот день мы также работаем на износ и еле тащимся домой. Конечно, нам опять не удалось поесть ничего горячего. Спина начинает болеть – я постоянно нахожусь в согнутом положении. Только сегодня мы взвесили и отпустили восемь мешков кукурузы и почти триста кило сахара.