Белая масаи. Когда любовь сильнее разума

Через два часа Лкетинга наконец все сжевал, и я надеюсь, что он заснет, а завтра весь этот кошмар закончится. Он и правда ложится, но по-прежнему беспокоен. Я не осмеливаюсь прикоснуться к нему – вместо этого прижимаюсь к стене, радуясь, что кровать такая большая. Через некоторое время он вскакивает и говорит, что не может спать со мной в одной постели. Дескать, кровь его дико кипит, и он думает, что голова вот-вот лопнет. Он хочет пройтись. Я в отчаянии: «Милый, куда ты пойдешь?» Он говорит, что переночует у кого-нибудь из воинов.

Я остаюсь одна. Я подавлена и вместе с тем жутко зла. Надо думать, ему хорошо промыли мозги в Укунде?

Ночь бесконечна. Лкетинга больше не приходит. Я не знаю, где он.

Больной на всю голову

При первых лучах солнца я встаю в полном изнеможении. Брызгаю водой на опухшее лицо. Затем иду в домик Присциллы. Он не заперт, значит, хозяйка дома. Стучу и тихонько зову: «Это Коринна, пожалуйста, открой. У меня большая проблема!» Присцилла открывает сонная и осоловело смотрит на меня. «Где Лкетинга?» – спрашивает она. Сдерживая слезы, я все ей рассказываю. Она внимательно слушает, одеваясь, и просит подождать, пока она сходит к масаи, чтобы посмотреть, что там и как. Возвратившись через десять минут, она говорит, что надо ждать. Его нет, он там тоже не смог спать и убежал. Он обязательно придет, в противном случае его пойдут искать. «И что он забыл там, куда убежал?» – в отчаянии спрашиваю я. Без сомнения, пиво и мираа послужили причиной душевного расстройства. Следует запастись терпением.

Но Лкетинга не появляется. Я возвращаюсь в нашу хижину и жду.

Часов в десять два воина приводят Лкетингу. Он едва жив. Его руки беспомощно лежат на их плечах. Воины затаскивают его в дом, кладут на кровать. Идет оживленный разговор, и меня бесит, что я ничего не понимаю. Он лежит, безразлично глядя в потолок. Я говорю с ним, однако он меня явно не узнает. Лкетинга смотрит сквозь меня, его тело покрыто испариной. Я на грани паники, потому что не могу ничего понять. Воины тоже в растерянности. Его нашли в лесу, под деревом, и говорят, что он был совершенно не в себе. Я спрашиваю Присциллу, не вызвать ли врача, но она отвечает, что здесь, на Диани-Бич, есть только один врач и что он сюда не придет. Нужно идти самим, но сейчас это невозможно. Лкетинга снова засыпает и бредит о нападающих на него львах. Он набрасывается на незримых львов, и двум воинам приходится крепко его держать. Это зрелище разбивает мне сердце. Куда делся гордый и счастливый масаи? Мне остается лишь плакать. Присцилла недовольна: «Это нехорошо! Плакать надо, только если кто-то умирает».

Лкетинга приходит в сознание лишь к вечеру и смотрит на меня с изумлением. Я счастливо улыбаюсь и осторожно спрашиваю: «Милый, ты меня помнишь?» – «Помню, Коринна», – тихо отвечает он, глядя на Присциллу и спрашивая, что происходит. Они разговаривают. Он качает головой и не верит своим ушам. Я остаюсь с ним, пока остальные занимаются своими делами. Он голоден, но у него боли в животе. Когда я спрашиваю, не купить ли мяса, он отвечает: «О да!» Я мчусь к мясной палатке, потом обратно. Лкетинга спит. Примерно через час, когда еда готова, пытаюсь его разбудить. Открыв глаза, он смотрит на меня в недоумении. Он не может понять, где он, и грубо спрашивает, кто я такая и что мне от него нужно. «Я Коринна, твоя девушка», – звучит мой ответ. Он не верит. Я впадаю в отчаяние, тем более что Присцилла еще не вернулась с распродажи платков канги[9] на пляже. Я прошу его съесть что-нибудь. Лкетинга злобно ухмыляется. Он не притронется к этой так называемой еде, ибо уверен, что я хочу его отравить.

Я уже не в силах сдерживать слезы. Заметив это, он спрашивает, кто умер. Чтобы сохранять спокойствие, начинаю молиться вслух. Наконец возвращается Присцилла, и я веду ее к больному. Она также пытается поговорить с ним, но тщетно. Через некоторое время женщина восклицает: «Он сошел с ума!» По ее словам, многие мораны, воины, прибывающие на побережье, сходят в Момбасе с ума. Надо заметить, ему очень худо. Не исключено, что его свел с ума кто-то другой. «Что? – заикаюсь я. – Но кто? И как такое возможно?» Я говорю, что не верю в подобные вещи. «Здесь, в Африке, тебе нужно еще многому научиться», – замечает Присцилла. «Мы должны помочь ему!» – умоляю я ее. «Хорошо!» – обещает она. Она пошлет кого-нибудь на северный берег за помощью. Там много воинов масаи. У них есть «главный», который должен решить, что делать.

Около девяти вечера к нам с северного побережья приходят два воина. Хотя мне они не особенно нравятся, я рада, что хотя бы что-то происходит. Они разговаривают с Лкетингой и растирают ему лоб какими-то сушеными цветами с сильным запахом. Лкетинга отвечает вполне вменяемо. Я с трудом могу в это поверить. Буквально недавно он бредил, а сейчас его речь спокойна. Я готовлю всем чай. Я не понимаю, о чем они говорят, и чувствую себя беспомощной и лишней.

Между тремя мужчинами завязался такой дружеский и доверительный разговор, что они меня уже не замечают. Тем не менее они с удовольствием пьют чай, и я отваживаюсь спросить, что все-таки произошло. Один из них немного говорит по-английски. Он объясняет, что Лкетинга плохо себя чувствует, что у него психическое расстройство. Возможно, это скоро пройдет. Сейчас ему нужен отдых и много свободного места. Поэтому спать мы должны порознь. Завтра его повезут на северное побережье, чтобы во всем разобраться. «Но почему он не может спать здесь, со мной?» – недоумеваю я. Скоро, кажется, я не буду верить никому, хотя сейчас моему масаи явно стало лучше. Мне говорят, что моя близость сейчас может «повредить его крови». Даже Лкетинга соглашается с этим. У него, мол, никогда не было такой болезни, стало быть, причина его недомогания – во мне. Я в шоке от услышанного, но у меня нет другого выбора, и я соглашаюсь отпустить его с ними.

На следующее утро все собираются за чаем. Лкетинга в порядке, он стал почти прежним. Эти двое все еще настаивают, чтобы он отправился на северный берег. Смеясь, он говорит: «Теперь я в порядке!» Когда я напоминаю, что сегодня вечером мне нужно ехать в Найроби за визой, он говорит: «Нет проблем! Едем на северное побережье, а потом вместе в Найроби».

Мы на северном берегу. Нас ведут к хижине «главного». Он не так стар, как я думала. Он тепло нас приветствует, хотя и не может нас видеть, потому что слеп. Он терпеливо разговаривает с Лкетингой. Я смотрю на них, ничего не понимая. С другой стороны, я не смею сейчас прерывать их. У меня мало времени. Я хочу просто сесть на ночной автобус, а билет нужно купить за три-четыре часа до отправления, иначе не будет мест.

Через час «главный» говорит мне, что я должна ехать без Лкетинги, потому что Найроби – не для его чувствительной натуры. Они позаботятся о нем, а я должна вернуться как можно скорее. Я соглашаюсь. Случись что-то подобное в Найроби, я была бы совершенно беспомощна. Лкетинге я обещаю, что, если все пойдет по плану, я сяду на автобус завтра вечером и буду дома послезавтра с утра. Печальный, он провожает меня. Он держит меня за руку и спрашивает, правда ли я вернусь. Я его в этом клятвенно уверяю и прошу не беспокоиться. Мол, вернусь, а там посмотрим, что делать. Я полагаю, что, если он действительно нездоров, мы могли бы обратиться к настоящему врачу. Лкетинга обещает ждать и вести себя хорошо, чтобы не повторилось ничего подобного.

Матату отправляется. На душе тревожно. Только бы все было хорошо!

В Момбасе я покупаю билет. До отправления пять часов. После восьмичасовой поездки я наконец рано утром оказываюсь в Найроби. Мне снова приходится ждать до семи, чтобы выйти из автобуса. Пью чай, потом беру такси до визового центра, потому что не знаю, как туда добраться. Приехав, растерянно смотрю вокруг. Белые и черные толкутся у окошек, каждому что-то нужно. Начинаются мытарства с заполнением бесконечных форм – разумеется, на английском языке. Заполнив, жду. Проходит целых три часа, прежде чем меня вызывают. Я искренне надеюсь получить эту несчастную печать. Женщина за окошком, окинув меня равнодушным взглядом, спрашивает, почему я хочу продлить визу еще на три месяца. Отвечаю как можно спокойнее: «Я еще не успела в должной мере насладиться красотами этой замечательной страны и, поскольку располагаю достаточными средствами, могу позволить себе роскошь провести здесь еще три незабываемых месяца». Раскрыв мой паспорт, она листает его и ставит на одной из страниц огромный штамп. Теперь у меня есть виза! Я продвинулась еще на шаг! С радостью оплатив процедуру, покидаю жуткое здание. Сейчас я даже не подозреваю, что буду заходить сюда так часто, что возненавижу это место всей душой.

С билетом на вечерний автобус в кармане отправляюсь перекусить. Начало второй половины дня. Я гуляю по Найроби, чтобы не уснуть. Я не спала больше тридцати часов. Маршрут мой ограничен двумя улицами – я боюсь заблудиться. В семь часов темнеет, и медленно, по мере закрытия магазинов, в барах просыпается ночная жизнь. Я не хочу больше находиться на улице, с каждой минутой здесь становится темнее и тревожнее. О баре не может быть и речи, посему направляюсь в ближайший «Макдональдс», чтобы скоротать оставшиеся два часа.

Наконец, я в автобусе в Момбасу. Водитель жует мираа. Автобус мчится как сумасшедший, и мы прибываем за рекордно короткое время, в четыре утра. Снова приходится ждать, когда первый матату подъедет к северному побережью. Интересно, как там Лкетинга?

Около семи я уже в деревне. Все спят, чайная закрыта. Стою и жду перед ней, потому что не знаю, в какой именно хижине Лкетинга. В половине восьмого приходит хозяин. Я сажусь и жду чая. Он приносит его и тут же исчезает на кухне. Скоро придут какие-нибудь воины и усядутся за другие столики. Атмосфера гнетущая, все вокруг какое-то замершее. Наверное, просто еще слишком рано.

В начале девятого я не выдерживаю и спрашиваю хозяина, не знает ли он, где Лкетинга. Тот качает головой и снова исчезает. Однако спустя полчаса он садится за мой столик и советует мне возвращаться на южное побережье и больше не ждать. Я смотрю на него с изумлением: «Почему?» – «Его здесь больше нет. Вчера вечером он вернулся домой», – объясняет этот человек. Мое сердце сжимается. «Домой на южное побережье?» – наивно спрашиваю я. «Нет, домой в Самбуру-Маралал», – отвечает он.

Я в ужасе кричу: «Нет! Это неправда! Он здесь, скажи мне, где!» Ко мне подходят два воина и пытаются успокоить. Я отталкиваю их и что есть сил кричу на всю эту свору по-немецки: «Проклятые ублюдки! Подлая, коварная стая! Вы все это спланировали!» Слезы текут по моим щекам, но мне наплевать.

Мне хочется наброситься на первого встречного. Его просто посадили в автобус, хотя знали, что я вернусь на таком же автобусе, только движущемся в обратном направлении, ровно в то же время. Где-то по дороге мы пересеклись. Поверить не могу! Какая подлость! Как будто они не могли подождать восемь часов! Я выбегаю из чайной, спасаясь от зевак, которых становится все больше. Я с трудом сдерживаюсь. Ясно, что все они заодно.

В гневе и печали я возвращаюсь на южное побережье.

Ты пришла в мой дом

Не знаю, что теперь делать. Зачем мне виза, если нет Лкетинги? Нахожу Присциллу вместе с двумя воинами масаи в ее домике. Я говорю без остановки. Выслушав меня, Присцилла советует забыть Лкетингу. Да, он славный, но он либо действительно болен, либо другие прожужжали ему уши, убедив вернуться к матери, да так, чтобы он совсем потерялся в Момбасе. Ему нужен врач. Я тут бессильна. Кроме того, мне не стоит идти против течения, учитывая, что я все-таки здесь чужая.

Я в отчаянии. Не знаю, чему и кому вообще верить. Но чувство подсказывает, что Лкетингу увезли против его воли до того, как я вернулась. В тот же вечер ко мне являются первые ухажеры. Когда один из них открывает мне свои чувства и заявляет, что именно он мне нужен в качестве бойфренда, потому что Лкетинга сумасшедший и больше сюда не вернется, я вышвыриваю его вон за такую наглость. Когда я рассказываю об этом Присцилле, она только смеется: это нормально, я должна смотреть на все проще. До нее, видимо, тоже никак не дойдет, что мне больше никто не нужен, что я всю свою жизнь в Швейцарии отдала за Лкетингу.

На следующий день пишу его брату Джеймсу в Маралал. Может быть, он знает что-то еще. Вероятно, пройдет пара недель, прежде чем я получу ответ. Две долгие недели без сведений о том, что вообще происходит. Я сойду с ума!

На четвертый день понимаю, что больше ждать не могу. Я решаю уйти тайком и отправиться в долгое путешествие в Маралал. Я продолжу искать там, я не сдамся, враг будет повержен! Я не посвящаю в свои планы даже Присциллу. Теперь я никому не доверяю. Когда она уходит на пляж продавать канги, я собираю сумку и отправляюсь в Момбасу. Я снова преодолеваю добрых полторы тысячи километров и через два дня прибываю в Маралал. Заселяюсь в тот же номер за четыре франка, что и в прошлый раз. Хозяин удивляется моему появлению. В тесной комнате ложусь на кровать и думаю: «Что же теперь? Завтра я увижусь с братом Лкетинги».

Прибыв на следующее утро в школу, убеждаю директора привести парня. Я все рассказываю Джеймсу. Он говорит, что, если получит разрешение, то отвезет меня к своей матери. После долгих переговоров директор соглашается на все при условии, что я найду машину, которая отвезет нас с Джеймсом в Барсалой. Удовлетворенная тем, что я столь многого добилась своим скудным английским, прогуливаюсь по Маралалу в поисках машины. Почти все, кого я встречаю, – сомалийцы. Когда я говорю им, куда собираюсь отправиться, надо мной либо смеются, либо называют астрономические суммы.

На второй день поисков встречаю своего давнего спасителя Тома, который в прошлое мое посещение помог найти Лкетингу. Он тоже хотел бы знать, где тот находится. Вместе с тем Том понимает мою ситуацию и хочет помочь мне найти авто, потому что из-за моего цвета кожи цена взлетает в пять раз.

После полудня мы оба сидим в лендровере, который ему удалось найти вместе с водителем за двести франков. Джеймсу я сказала, что Том будет меня сопровождать.

Оставив позади Маралал, наш лендровер выруливает на пустынную красную грунтовку. Через некоторое время мы въезжаем в густой лес с огромными деревьями, поросшими лианами. Лес столь дремуч, что и на два метра не заглянешь вглубь. Вскоре дорогу можно узнать лишь по колеям, оставленным шинами. Она заросла травой. С заднего сиденья мне мало что видно – я только чувствую, что тропа, похоже, очень крутая и покатая, это время от времени ощущается, когда я лежу на боку. Через час мы выезжаем из леса и упираемся в огромные валуны. Дальше не проехать! Но двое моих спутников выходят и освобождают дорогу от камней. Теперь машина медленно тарахтит по осыпному склону. Я понимаю, что цена не так уж и высока. Судя по тому немногому, что я вижу, я готова заплатить вдвое больше. Будет чудо, если мы доберемся живыми. Но благодаря водителю мы справляемся. Он настоящий ас.

Изредка попадаются хижины, дети, стада коз или коров. Я волнуюсь. Когда мы наконец приедем? Где-то здесь мой любимый или все усилия напрасны? Есть ли еще шанс? Я тихо молюсь. Мой спаситель, наоборот, очень спокоен. Наконец мы пересекаем широкое русло реки, и после двух-трех поворотов я замечаю простые хижины, а еще выше, на холме, огромное здание, выделяющееся на фоне окружающего пейзажа, как оазис – зеленое и красивое. «Где мы?» – спрашиваю Тома. «Вот деревня Барсалой, а там – недавно построенные дома. Но сначала узнаем, дома ли Лкетинга с матерью», – объясняет он мне.

Мы оставляем позади новое здание, и я поражаюсь окружающей его густой зелени, потому что здесь очень сухо, как в полупустыне или степи. Метров через триста сворачиваем на ухабистую дорогу и через пару минут останавливаемся. Том выходит и приглашает следовать за ним. Водитель остается ждать. Несколько взрослых и детей сидят под большим деревом. Мой спутник идет к ним, а я жду в сторонке. Все с любопытством смотрят на меня. После долгого разговора с пожилой женщиной Том возвращается и зовет: «Коринна, идем! Его мама говорит, что Лкетинга здесь».

Сквозь высокие колючие кусты пробираемся к хижинам, стоящим на некотором расстоянии друг от друга. Перед одной из них в землю воткнуто два длинных копья. Том указывает на хижину и говорит: «Он там». Я не могу пошевелиться. Пригнув голову, Том входит, я робко следую за ним. Его спина загораживает обзор. Но я слышу, как Том начинает говорить, а вскоре после этого раздается голос Лкетинги. Я уже не могу больше терпеть и протискиваюсь вперед.

То, как удивленно и радостно и даже как будто недоверчиво смотрел на меня Лкетинга в этот момент, я не забуду до конца своей жизни. Он лежит на воловьей шкуре в маленькой комнате перед очагом, в дымном полумраке, и вдруг разражается смехом. Том сторонится, и я бросаюсь в объятия Лкетинги. Мы долго не отпускаем друг друга. «Я всегда знал, что если ты любишь меня, то придешь ко мне в дом», – говорит мой масаи.

Эта встреча, даже скорее воссоединение, – самое прекрасное из всего, что могло произойти. В эту минуту я знаю: я останусь здесь, даже если у нас не будет ничего, кроме самих себя. Лкетинга от всего сердца говорит: «Теперь ты моя жена, ты остаешься со мной как жена самбуру». Я вне себя от радости.

Том смотрит на дело скептически и спрашивает, уверена ли я, что ему нужно возвращаться в Маралал одному. Здесь мне будет нелегко. Есть практически нечего, спать придется на полу. Пешком до Маралала тоже не добраться. Мне наплевать на все это, и я отвечаю: «Где живет Лкетинга, там и я могу жить».

На мгновение в хижине становится темно: это мать Лкетинги протискивается через узкий вход. Она садится напротив очага и долго смотрит на меня молчаливо и угрюмо. Я знаю, что сейчас решается наша судьба, поэтому не произношу ни слова. Мы сидим, держась за руки, и наши лица светятся. Если бы они умели генерировать свет, в хижине стало бы светло как днем.

Лкетинга говорит матери несколько слов, и я понимаю только mzungu или Mombasa. Его мать продолжает смотреть на меня. Она вся черная. Бритая голова красивой, правильной формы. На шее и в ушах цветные жемчужные кольца. Она довольно полная; огромная длинная грудь свисает с обнаженного торса. Ноги прикрыты куском грязной ткани.

Внезапно она протягивает руку и произносит: «Jambo». Затем следует поток незнакомых слов. Я смотрю на Лкетингу. Он смеется: «Мать благословила. Мы можем остаться с ней в хижине».

Том прощается, и я забираю из лендровера вещи. Когда возвращаюсь, вокруг хижины уже собралась большая толпа.

К вечеру слышен звон колокольчиков. Мы выходим на улицу, и я вижу большое стадо коз. Большинство из них проходит мимо, некоторых загоняют в терновый загон. Около тридцати животных подходят к середине утыканного шипами загона. Мать идет к козам с калебасой, чтобы подоить их. Полученного молока как раз хватит на чай, как я узнала позже. За стадом приглядывает восьмилетний мальчик. Он садится у хижины, жадно выпивает две кружки воды, с тревогой поглядывая на меня. Это сын старшего брата Лкетинги.

Через час темнеет. В маленькой хижине мы сидим вчетвером: мать впереди у входа, а рядом с ней напуганная девочка Сагуна, которой около трех лет. Сагуна – младшая сестра мальчика. Она прижимается к бабушке. Лкетинга объясняет, что когда первая девочка старшего сына подрастает, она становится главной помощницей старшим – собирает дрова и носит воду.

Мы оба остаемся сидеть на воловьей шкуре. Мать копошится в золе между тремя раскаленными камнями и достает спрятанные угольки. Затем медленно, с силой дует на них, и жилище наполняется едким дымом, от которого у меня на глаза наворачиваются слезы. Все смеются. У меня начинается приступ кашля, я выбегаю наружу. Воздух! Это единственное, о чем я могу думать.

Снаружи – кромешная тьма. Только мириады звезд кажутся такими близкими, как будто их можно сорвать с неба. Я наслаждаюсь ощущением покоя. Повсюду видно мерцание огней в хижинах. У нас огонь тоже горит хорошо. Мать готовит чай и ужин. После чая мне хочется в туалет. Лкетинга смеется: «Здесь туалета нет, только кустарник. Идем, Коринна!» Согнувшись, он пробирается вперед, наклоняет колючий куст в сторону, и открывается проход. Колючий забор – единственная защита от диких животных. Мы отходим метров на тридцать от хижины, и он указывает мне куст, который отныне будет моим туалетом. Я также могу справить малую нужду рядом с хижиной ночью, потому что песок все прекрасно поглощает. Но все остальное я никогда не должна делать рядом с домом, иначе сначала придется принести в жертву соседу козу, а потом переехать, что является большим позором.

Вернувшись, мы загораживаем вход колючими ветками и вновь усаживаемся на шкуру. Помыться здесь не удастся – воды хватает только на чай. Когда я спрашиваю Лкетингу насчет личной гигиены, он говорит: «Завтра сходим на реку, без проблем!» Огонь в хижине греет, но на улице весьма прохладно. Малышка уже спит совсем голая рядом с бабушкой, а мы пытаемся развлечь друг друга. Здесь принято ложиться между восемью и девятью. Огонь утихает, почти ничего не видно. Мы с Лкетингой укладываемся и крепко обнимаемся. Конечно, хотя мы оба желаем большего, но в присутствии матери и в этой бесконечной тишине у нас вряд ли что-то получится.

Я плохо сплю в первую ночь, потому что не привыкла к жесткому. Ворочаюсь с боку на бок и прислушиваюсь к звукам. Время от времени слышен козий колокольчик, и для меня в эту безмолвную ночь он звучит почти как церковный колокол. Вдалеке воет какой-то зверь. Затем я слышу возню в колючих зарослях. Кто-то или что-то ищет вход на нашу территорию. Сердце стучит у самого горла, я прислушиваюсь, напрягшись, как струна. Шаги. Лежа, перевожу взгляд на вход и вижу две черные тени ног и два наконечника копий. Через мгновение мужской голос произносит: «Supa Moran!» Я толкаю Лкетингу в бок: «Милый, там кто-то есть». Он невнятно что-то бормочет и пару секунд недовольно смотрит на меня. «Снаружи кто-то есть», – взволнованно повторяю я. Снова раздается голос: «Moran Supa!» Затем пришельцы обмениваются еще парой фраз, и тени у входа исчезают. «Что это было?» – спрашиваю я. Эти люди, объясняет Лкетинга, тоже воины, они хотели переночевать, что обычно не проблема, но поскольку здесь я, это невозможно. Они поищут ночлега в другой хижине. Я должна снова заснуть.

Солнце встает в шесть утра, и вместе с ним просыпаются животные и люди. Козы громко блеют, желая выбраться из загона. Везде слышны голоса. Место, где спала мать, пустует. Мы встаем и пьем чай. Чаепитие становится пыткой, так как мухи тоже просыпаются с утренним солнцем. Когда я ставлю чашку на землю, тучи мух сразу, жужжа, облепляют ее край. Они с тяжелым гулом роятся вокруг моей головы. Сагуна, кажется, почти не замечает их, хотя они в огромном количестве ползают по ее лицу. Я спрашиваю Лкетингу, откуда здесь столько мух. Он указывает на козий помет, скопившийся за ночь. Дневная жара подсушивает его, и тогда мух становится меньше. Вот почему прошлой ночью они не были так ощутимы. Лкетинга смеется, говоря, что это только начало. Вот когда вернутся коровы, будет куда веселее, потому что их молоко привлекает миллионы мух. Но еще страшнее мух комары, которые появляются после дождя.

После чая я хочу пойти на реку помыться. Захватив мыло, полотенце и свежее белье, мы отправляемся в путь. Лкетинга несет только желтую канистру для маминого чая. Мы проходим около километра по узкой тропинке к широкому руслу реки, которое вчера мы с Томом проезжали на машине. Слева и справа по берегам растут большие пышные деревья, но воды не видно. Мы идем по пересохшему руслу, пока за поворотом не появляются скалы. Здесь из песка бьет небольшой родник.

Мы здесь не одни. Рядом с ручейком какие-то девушки выкопали ямку в песке и терпеливо наполняют канистры питьевой водой с помощью кружки. При виде моего воина они стыдливо опускают головы и продолжают, хихикая, заниматься своим делом. В двадцати ярдах у ручья стоит группа обнаженных воинов. Они моют друг друга. Их набедренные повязки сушатся на теплых камнях. Мой вид заставляет их замолчать, но их нагота для них явно не проблема. Лкетинга останавливается и заговаривает с ними. Некоторые откровенно меня разглядывают, и вскоре я уже не знаю, куда девать глаза. Так много голых мужчин я никогда не видела. Их стройные изящные тела красиво блестят на утреннем солнце.

Я толком не знаю, как себя вести в этой странной ситуации, поэтому иду дальше и через несколько метров сажусь у слабо текущей воды, чтобы сполоснуть ноги. Ко мне подходит Лкетинга и говорит: «Коринна, женщинам здесь мыться нельзя! Иди за мной». Миновав еще одну излучину речного русла, мы скрываемся из виду. Здесь Лкетинга раздевается и принимается мыться. Когда я начинаю снимать одежду, он в ужасе смотрит на меня: «Нет, Коринна, это нехорошо!» – «Почему?» – спрашиваю я. – Мне что же, мыться в футболке и юбке?» Он объясняет, что я не могу оголять ноги – это аморально. Мы спорим, и наконец я одерживаю верх. Раздевшись догола, встаю на колени у воды и тщательно моюсь. Лкетинга намыливает мне спину и волосы, озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто за нами не наблюдает.

Ритуал омовения длится около двух часов. Потом мы возвращаемся домой. У реки уже полно народу. Некоторые женщины моют головы и ноги, другие выкапывают ямы, чтобы напоить коз, третьи терпеливо наполняют емкости водой. Лкетинга тоже ставит свою маленькую канистру, которую девушка тут же наполняет.

Потом мы прогуливаемся по деревне – мне хочется узнать, есть ли тут магазины. В качестве таковых имеются три квадратные глиняные хижины. Лкетинга разговаривает с их владельцами. Все они сомалийцы. Здесь ничего не купить, кроме чайной заварки и банок с жиром «Кимбо». Самая счастливая наша находка – кило риса. Когда торговец упаковывает его для нас, я обнаруживаю, что зерна покрыты маленькими черными жучками. «Нет, – говорю я, – покорно благодарю!» Торговец с досадой забирает товар обратно. Таким образом, есть нам нечего.

Несколько женщин сидят под деревом и предлагают купить коровье молоко из калебас. Что ж, хотя бы молоко. За несколько монет берем две полные тыквы, это примерно литр. Мать рада такому количеству. Мы завариваем чай, а Сагуне достается целая чашка молока. Она счастлива.

Лкетинга и мать обсуждают сложившуюся ситуацию. Действительно интересно, что здесь едят. Иногда миссия привозит килограмм кукурузной муки для стариков, но пока и этим не пахнет. Лкетинга решает вечером зарезать козу, как только стадо придет домой. Ошеломленная новыми впечатлениями, я еще не успела проголодаться.

Остаток дня мы проводим в хижине, а мать беседует с другими женщинами под большим деревом. Наконец-то мы можем по-настоящему любить друг друга. Конспирации ради я не раздеваюсь полностью – сейчас светло, и в любой момент кто-нибудь может войти. В этот день мы занимаемся любовью несколько раз. До сих пор не могу привыкнуть, что это так быстро заканчивается, а потом возобновляется после небольшого перерыва. Но меня это уже не беспокоит – я своего не упускаю. Я счастлива с Лкетингой.

Вечером домой возвращаются козы, а с ними старший брат Лкетинги, отец Сагуны. Между ним и матерью завязывается довольно напряженный разговор, во время которого он время от времени бросает в мою сторону дикие взгляды. Позже я спросила об этом у Лкетинги. Он пояснил, что его брат, оказывается, очень тревожится о моем здоровье. Еще бы, скоро ведь явится местный шериф и спросит, почему в хижине живет белая женщина – это же не считается нормой. Через два-три дня во всем округе узнают, что я здесь, и к нам обязательно наведаются. Если бы со мной что-нибудь случилось, приехала бы даже полиция, а такого никогда не происходило за всю историю Лепарморийо в их семье. Успокаиваю Лкетингу и уверяю, что если приедет начальство, то со мной и моим паспортом все будет в порядке. До сих пор я ни разу в жизни серьезно не болела. В конце концов мы ведь сейчас будем есть козье мясо, и я постараюсь съесть много.

Как только темнеет, мы втроем отправляемся в путь: Лкетинга, его брат и я. У Лкетинги на привязи коза. Заходим в кусты примерно в километре от села, так как Лкетинга не имеет права есть в материнской хижине в ее присутствии. Мне можно, потому что я белая. Я интересуюсь, что будут есть мать, Сагуна и ее мать. Лкетинга смеется и объясняет, что некоторые части животного предназначены для женщин и мужчины не употребляют их в пищу. Все, что не съедим, принесем матери. Если бы дома сейчас было мясо, она бы не спала, даже Сагуна снова проснулась бы. Меня успокаивают, хотя я постоянно сомневаюсь, правильно ли все понимаю, потому что коммуникация посредством английского вперемешку с языком масаи и жестикуляцией руками и ногами пока не очень надежна.

Наконец находим нужное место. Мы ищем дрова, обрываем зеленые ветви с кустарника и бросаем их на землю. У нас получилось своеобразное ложе на песке. Теперь Лкетинга хватает блеющую козу за передние и задние ноги и укладывает боком на зеленые ветви. Его брат держит ее за голову и принимается душить бедное животное, зажимая ему ноздри и пасть. Коза извивается, но вскоре замирает в тишине звездной ночи. Я вынуждена наблюдать все это, потому что не могу уйти отсюда в темноте. Слегка возмущенная увиденным, спрашиваю, почему козе сразу не перерезают горло. Ответ лаконичен: согласно обычаям самбуру, кровь животного не должна пролиться, пока не наступит смерть.

Я впервые вижу, как разделывают животное. На шее сделан надрез, и брат натягивает шкуру, образовав углубление, которое тут же заполняется кровью. Я с отвращением наблюдаю, как Лкетинга склоняется над этой висячей лужей крови и делает из нее несколько глотков. Его брат поступает так же. Я в ужасе, но не говорю ни слова. Лкетинга смеется: «Коринна, кровь дает мужество!» Я только качаю голо– вой.

Далее все проходит очень быстро. С козы искусно снимается шкура. Отрубленные ноги и голову бросают на ложе из листьев. И тут меня ожидает еще один шок. Живот осторожно вскрывается, и на землю вываливается ужасно вонючая зеленая масса. Это полный желудок. У меня совсем пропал аппетит. Брат продолжает резать, а мой масаи терпеливо раздувает огонь. Спустя час пора насаживать разделанные куски мяса на воткнутые в землю палочки. Огромные ребра идут первыми, потому что на их приготовление нужно меньше времени, чем на задние ноги. Голова и ноги лежат прямо на углях.

Все это выглядит довольно жутко, но я знаю, что мне придется к этому привыкнуть. Спустя короткое время ребра снимают с огня и постепенно обжаривают остальное. Лкетинга отрезает половину от ребер своим мачете[10] и протягивает мне. Я смело хватаю и грызу. Наверное, с солью было бы вкуснее. Я с трудом отрываю зубами жесткое мясо, в то время как Лкетинга с братом чавкают быстро и умело. Обглоданные кости летят в кусты, где вскоре раздается шорох. Уж не знаю, кому они там достались, но когда со мной Лкетинга, я ничего не боюсь.

Теперь они с братом принимаются срезать слои мяса с первой задней ноги, всякий раз возвращая ее в огонь. Брат спрашивает, нравится ли мне все это. Я отвечаю: «О да! Очень хорошо!» И продолжаю грызть. В конце концов у меня должно быть что-то в желудке, если я не хочу за короткое время превратиться в скелет. Я закончила; теперь у меня болят зубы. Лкетинга между тем хватает и протягивает мне целую переднюю ногу. Я вопросительно смотрю на него: «Это мне?» – «Да, только тебе». Но мой желудок набит до отказа, я больше не могу есть. Они с трудом могут в это поверить и заявляют, что я еще не настоящий самбуру. «Возьми домой, завтра поешь», – добродушно предлагает Лкетинга. Затем я просто сижу и смотрю, как они сжирают все, килограмм за килограммом.

Когда эти двое наконец насыщаются, они заворачивают оставшиеся куски мяса вместе со всеми внутренностями, головой и ногами в шкуру, и мы возвращаемся в хижину. Я несу свой «завтрак». Вокруг хижины царит ночная тишина. Мы заползаем в наше жилище, и мать тут же встает. Мужчины отдают ей остатки мяса. Я почти ничего не вижу, кроме красноватых мерцающих углей в очаге.

Брат уходит от нас, чтобы отнести мясо жене. Мать потихоньку ворошит угли и осторожно дует, чтобы разжечь огонь. Конечно, не обходится без дыма, и я снова кашляю. Затем вспыхивает пламя и в хижине становится светло и уютно. Мать хватает кусок жареного мяса и будит Сагуну. Я поражаюсь, видя, как эта маленькая девочка, только что пробудившаяся от глубокого сна, жадно хватает предложенное мясо и ножом отрезает от него маленькие кусочки – прямо возле рта.

Пока они едят, закипает вода для чая. Мы с Лкетингой пьем чай. Козлиная нога, предназначенная для меня, свисает с потолка над моей головой. Как только чайник пустеет, мать бросает в него маленькие кусочки мяса и поджаривает до хруста. Затем наполняет ими пустые калебасы. Я пытаюсь выяснить, что она делает. Лкетинга объясняет, что так мясо сохранится несколько дней. Сейчас мать таким способом приготовит все остатки, иначе завтра сюда придет много женщин, с которыми ей придется делиться, и нам опять не останется ничего. Считается, что козья голова, полностью черная от копоти, особенно хороша, поэтому стоит приберечь ее на завтра.

Огонь догорел. Лкетинга и я собираемся спать. Он обычно кладет голову на резной деревянный треножник высотой около четырех дюймов, чтобы его длинные рыжие волосы не запутались и не окрасили все вокруг. В Момбасе у него не было такого приспособления, поэтому он завязывал волосы платком. Для меня загадка, как можно хорошо спать, положив голову на твердый предмет. Но похоже, что для него это не проблема, потому что он уже спит. Я же не могу заснуть уже вторую ночь. Спать на полу очень неудобно. Кроме того, мать в темноте продолжает есть с таким удовольствием, что трудно не обращать на это внимания. Да еще и назойливые комары время от времени жужжат вокруг моей головы.

Утром меня будят блеяние коз и странный шум. В дверном проеме я вижу юбку матери. Стремительный шумный поток бежит между ее ногами. Как я поняла, женщины здесь испражняются стоя, а мужчины для этой цели слегка приседают – я заметила, что так делает Лкетинга. Когда шум затихает, я выползаю и тоже справляю нужду за хижиной. Затем иду к козам и смотрю, как мать их доит. После традиционного чая мы с Лкетингой идем к реке, чтобы принести домой пять литров воды.

Зайдя в хижину, встречаем трех женщин, которые, увидев нас, быстро стушевываются. Мать недовольна. Она говорит, что теперь в доме нет ни заварки, ни сахара, ни воды. Гостеприимство предполагает, что каждому посетителю нужно предложить чай или хотя бы чашку воды. Посетителей сегодня много, и все расспрашивают обо мне. Мать просила оставить ее в покое с этими расспросами. Я предлагаю Лкетинге сходить в магазин за чаем. Когда мы возвращаемся, несколько стариков сидят на корточках в тени перед хижиной. Эти люди проявляют завидное терпение. Они могут сидеть так часами, проводя время за разговорами. Они прекрасно знают, что мzungu тоже проголодается, а гостеприимство не обойдет стариков стороной.

Лкетинга хочет показать мне окрестности, потому что ему как воину неловко бродить со мной по деревне на глазах у замужних женщин и стариков. Мы двигаемся сквозь заросли. Лкетинга называет мне растения и животных, которые нам встречаются. Почва в этой местности сухая и состоит из красной, твердой, как камень, глины либо из песка. Поверхность земли неровная, иногда мы натыкаемся на настоящие кратеры. В такую жару мне постоянно хочется пить, однако Лкетинга считает, что чем больше я пью, тем сильнее жажда. Он отрезает от куста две веточки, одну сует в рот, а другую протягивает мне. Эти ветки хороши для чистки зубов и еще утоляют жажду.

Время от времени моя широкая хлопчатобумажная юбка цепляется за колючие кусты. Проходит еще час. Я вся взмокла, меня мучает жажда. Мы идем к реке, которая должна быть вдали, судя по тому, что деревья там крупнее и зеленее. Добравшись, я напрасно ищу воду в высохшем русле. Какое-то время мы идем по руслу и скоро замечаем несколько обезьян, которые в испуге скачут по камням. Возле этих камней Лкетинга выкапывает в песке ямку. Скоро песок темнеет, образуется первая лужица воды, которая постепенно становится все прозрачнее. Жажда утолена, можно идти домой.

Оставшаяся часть козьей ноги – мой ужин. Мы беседуем в полумраке. Мать хочет больше знать о моей стране и о семье. Иногда мы смеемся над нашими трудностями в общении. Как обычно, Сагуна спит рядом с матерью. Постепенно девочка привыкла ко мне, но прикасаться к себе пока не позволяет. После девяти мы пытаемся уснуть. Я остаюсь в футболке, а юбку подкладываю под голову вместо подушки. Одеялом мне служит какая-то тонкая тряпка, но она не защищает от утреннего холода.

На четвертый день я ухожу с Лкетингой до вечера пасти коз. Я очень горжусь, что могу пойти с ним. Я счастлива. Нелегко удержать всех животных вместе. Когда мы встречаем другие стада, я удивляюсь, как их хозяева, включая детей, умудряются отличить свою козу от всех остальных – ведь в стаде не меньше пятидесяти голов.

Мы спокойно проходим километр за километром, а козы щиплют уже почти голые кусты. В полдень мы ведем стадо к реке на водопой, затем продолжаем путь. Мы тоже пьем эту воду. Это наша единственная пища в этот день. Вечером возвращаемся домой. Полностью измученная и обожженная палящим солнцем, я думаю: хватит с меня одного раза! Я восхищаюсь людьми, которые делают это каждый день в течение всей своей жизни. У хижины меня радостно встречают мать и старший брат с женой. Из их разговора я понимаю, что обо мне говорят как о героине. Они гордятся, что я сделала это. Впервые я крепко сплю до позднего утра.

В свежей хлопчатобумажной юбке я выползаю из хижины. Мать удивляется и спрашивает, сколько же у меня юбок. Я показываю четыре пальца, и она спрашивает, могу ли я отдать ей одну. У нее есть только те, что она носит годами. Судя по дырам и грязи на них, в это легко поверить. Но мои юбки слишком длинны и узки для нее. Я обещаю ей привезти новую юбку после следующего сафари. По швейцарским меркам у меня немного одежды, но здесь с четырьмя юбками и примерно десятью футболками чувствуешь себя, как в доме мод.

Сегодня я хочу постирать одежду в речной воде, которой у нас так немного. Мы идем в магазин и покупаем Omo. Это единственное моющее средство, которое можно купить в Кении, также использующееся для ухода за телом и для мытья волос. Очень трудно стирать в небольшом количестве воды с большим количеством песка. Лкетинга активно помогает мне, а стоящие вблизи девушки и женщины смотрят на него и хихикают. Теперь я люблю его еще больше: он показал себя с хорошей стороны. Мужчины здесь почти не выполняют никакой работы, особенно женской, например той, что связана с водой, дровами или стиркой. Сами они стирают только свои канги.

Днем я решаю зайти к миссионерам, чтобы представиться. Дверь открывает духовное лицо с мрачным до изумления взглядом. «Да?» – произносит оно. Я подключаю весь свой английский, чтобы объяснить, что хочу остаться здесь, в Барсалое, и жить с мужчиной самбуру. Святой отец смотрит на меня несколько пренебрежительно и говорит с итальянским акцентом: «Да?» Я интересуюсь, нельзя ли мне время от времени ездить с ним в Маралал за продуктами. Он не вполне дружелюбно отвечает, что никогда не знает наперед, когда окажется в Маралале. Кроме того, он перевозит больных и у него нет времени разъезжать по магазинам. Миссионер протягивает руку для холодного прощания: «Меня зовут отец Джулиано. До свидания».

Обескураженная таким приемом, я стою перед закрытой дверью и пытаюсь переварить впечатление. Я злюсь и стыжусь, что я белая. Медленно возвращаюсь к хижине и моим бедным людям, которые готовы поделиться тем немногим, что у них есть, хотя я им совершенно чужая. Я рассказываю Лкетинге о своем визите. Он смеется и говорит, что эти два попа ни на что не годятся. Хотя второй, отец Роберто, чуть более сговорчив. Вот их предшественники – другое дело. Они, видя такой голод, уже вовсю раздавали бы кукурузную муку, а эти будут тянуть до последнего. Все это меня удручает. По-видимому, нужно оставить надежды на поездку. Не хочу никого ни о чем просить.

Дни проходят однообразно. Единственное развлечение – посетители в хижине. Иногда это старики, иногда воины, и мне обычно приходится слушать их часами, чтобы время от времени хоть что-то понимать.

Land Rover

Через две недели я понимаю, что так однообразно питаться уже не могу, хоть и принимаю раз в день европейские витамины в таблетках. Я уже сбросила несколько килограммов, это заметно по юбкам. Я хочу остаться, это определенно, но я не хочу голодать. Туалетной бумаги мне тоже не хватает, а бумажные носовые платки стремительно заканчиваются. Никак не могу привыкнуть использовать камни для личной гигиены, что люди самбуру с успехом практикуют. Хотя нельзя не признать, что этот способ более экологичный, чем моя белая бумага в кустах.

Решение скоро находится. Нужно купить машину. Причем строго лендровер, все остальное тут бесполезно. Я обсуждаю это с Лкетингой, а он, в свою очередь, разговаривает с матерью. Та находит эту идею абсурдной. Автомобиль делает тебя похожим на человека с другой планеты, у которого много-много денег. Она никогда не ездила на машине. А люди? Что скажут люди? В то же время она понимает, что проблема с продуктами касается не только меня.

Мысль о том, чтобы иметь лендровер и быть независимыми, очень меня вдохновляет. Но так как все мои деньги в Момбасе, я снова должна отправиться в долгое путешествие. Нужно попросить маму перевести деньги с моего швейцарского счета в Момбаса-Барклайс-Банк. Я бесконечно думаю об этом и надеюсь, что Лкетинга будет сопровождать меня, потому что я понятия не имею, где взять машину. Я не встречала здесь салоны автодилеров, как в Швейцарии. Как получить документы и номера, тоже непонятно. Но я знаю одно: я вернусь с машиной.

Я снова наношу визит миссионерам. На этот раз открывает отец Роберто. Я сообщаю о своем плане и прошу помочь с поездкой в Маралал. Он вежливо говорит, чтобы я приходила через два дня – тогда, может быть, все получится.

Перед поездкой Лкетинга говорит, что он никуда не поедет. Он не желает больше видеть Момбасу. Никогда. Это, конечно, грустно, но после всего, что произошло, я его понимаю. Мы разговариваем полночи, и я чувствую, что он снова начинает бояться, что я не вернусь. Мать придерживается того же мнения. Снова и снова я обещаю вернуться в крайнем случае через неделю. Утром просыпаюсь крайне подавленная. Мне трудно делать вид, что все хорошо.

Через час я уже сижу рядом с отцом Роберто, и мы едем по новому, неизвестному мне маршруту. Сначала святой отец намерен заехать в Барагой в округе Туркана, и лишь потом мы двинемся в сторону Маралала. Эта дорога не такая гористая, и нам практически не нужен полный привод. С другой стороны, под колесами много мелких и острых камней, которые могут проткнуть шины, а маршрут в два раза длиннее, так что до Маралала почти четыре часа.

Добираемся мы туда к двум часам дня. Я благодарю отца Роберто и иду в гостиницу, чтобы скинуть сумку. Я проведу там ночь, потому что автобус отправляется только после шести утра. Я прогуливаюсь по Маралалу, чтобы скоротать время. Неожиданно меня окликают. Обернувшись, вижу своего спасителя Тома. Приятно среди пристально разглядывающих тебя лиц встретить одно знакомое.

Я рассказываю ему о своем плане. Он дает мне понять, что реализовать его будет сложно, потому что в Кении продается не так много подержанных автомобилей. Но он обо всем разузнает. Два месяца назад некто в Маралале продавал лендровер. Может быть, предложение еще в силе. Мы договариваемся встретиться у меня в семь.

Это лучшее, что могло со мной случиться! Том появляется на полчаса раньше и объявляет, что мы прямо сейчас идем смотреть машину. Мы отправляемся. Лендровер, может быть, и видавший виды, но это именно то, что я искала. Я веду переговоры с толстым дядей из племени кикуйю. После долгих прений мы сходимся на 2500 франках. Я с трудом могу в это поверить, но стараюсь сохранять хладнокровие. Мы обмениваемся рукопожатиями и заключаем сделку. Я объясняю, что деньги в Момбасе и что я вернусь через четыре дня, чтобы заплатить за машину. Он не должен продавать авто никому ни за какую цену. Я очень хотела бы положиться на него. Вносить залог заранее я не стану, потому что продавец не выглядит заслуживающим доверия. С ухмылкой он уверяет, что подождет еще четыре дня. Том и я покидаем кикуйю и отправляемся обедать. Я рада – одной заботой меньше. Обещаю Тому как-нибудь взять его с женой в сафари.

Путешествие в Момбасу проходит без затруднений. Присцилла очень взволнованна, когда я появляюсь в деревне. Мы многое рассказываем друг другу. Она опечалена и немного обеспокоена тем, что я хочу отказаться от своего маленького дома и навсегда перебраться к самбуру. Я оставляю ей все, что не могу взять с собой, даже свою великолепную кро– вать.

Уже на следующее утро мне удается снять нужную сумму, что оказывается не так просто. Обслуживание в местных банках требует терпения. Спустя почти два часа я получаю кучу банкнот, которые пытаюсь спрятать. Сотрудник замечает, что я должна быть осторожной, так как у меня в руках целое состояние и за такие деньги здесь легко могут убить. При выходе из банка мне становится страшно, потому что много людей из очереди наблюдают за мной. Через плечо у меня тяжелая дорожная сумка, набитая оставшейся момбасской одеждой. В правой руке дубинка рунгу – Ютта научила. При необходимости воспользуюсь ею немедленно.

Я то и дело перехожу на противоположную сторону улицы, чтобы убедиться, не преследует ли меня кто-нибудь. Примерно через час решаюсь отправиться на автовокзал, чтобы купить билет на ночной автобус до Найроби. Затем возвращаюсь в центр и сажусь за столик в отеле Castel. Это самый дорогой отель в Момбасе, его головной офис находится в Швейцарии. Наконец-то снова европейская еда! Правда, цены запредельные. Впрочем, меня сейчас это не волнует, ведь я не знаю, доведется ли мне еще когда-нибудь есть салат и картошку фри.

Автобус отправляется вовремя, и я с нетерпением жду, когда смогу вернуться домой и доказать Лкетинге свою верность. Примерно через полтора часа автобус делает вираж и останавливается. Среди пассажиров поднимается ропот. Выяснив, в чем дело, водитель объявляет: спустило заднее колесо. Все выходят. Некоторые сидят на обочине и достают платки или одеяла. Там, где мы сейчас находимся, кромешная тьма и ни одного населенного пункта. Я заговариваю по-английски с мужчиной в очках, поскольку мне кажется, что тот, кто носит золотые очки, должен говорить по-английски. Он меня и правда понимает. Он говорит, что все это может занять много времени, потому что запасное колесо тоже спущено, и теперь нам нужно ждать какой-нибудь машины, чтобы отвезти кого-нибудь в Момбасу для доставки сюда запасного колеса. Не может быть, чтобы битком набитый автобус без нормальной запаски ночью отправился в такой дальний путь! Впрочем, складывается впечатление, что большинство пассажиров это не беспокоит. Они сидят или лежат на обочине дороги. Становится холодно. Четверти через три часа на встречной полосе наконец появляется машина. Наш водитель стоит на дороге и отчаянно машет. Машина останавливается, и после непродолжительных переговоров в нее садится один из наших пассажиров. Теперь снова нужно ждать минимум три часа, так как полтора мы уже проехали. Я почти в панике. Схватив сумку, встаю у дороги, чтобы остановить следующую машину. Вскоре вижу вдалеке два ярких круга. Машу как сумасшедшая. Мужчина в золотых очках протягивает мне фонарик и говорит, что без него мне конец – судя по яркости фар, это определенно автобус. В следующую минуту шины визжат, кажется, прямо перед моим носом. Останавливается автобус Maraika Safari. Я объясняю водителю, что мне нужно как можно скорее попасть в Найроби, и спрашиваю, можно ли мне поехать с ними. Это группа индийских туристов. Меня принимают. Я сую водителю деньги и занимаю место в автобусе. Слава богу, темная дорога осталась снаружи, а я со всеми своими деньгами – здесь. Я засыпаю и, наверное, уже крепко сплю, когда в тихом до сего момента автобусе слышатся громкие разговоры. Я сонно вглядываюсь в темноту и вижу, что мы стоим на обочине. Многие пассажиры вышли наружу. Я тоже вылезаю и первым делом смотрю на шины. С ними все в порядке. «Что тут происходит?» – спрашиваю я сама у себя. И вдруг замечаю открытый капот. Лопнул приводной ремень. Как же все сложно! До Найроби еще добрых два часа, а мастерские открываются только в семь. Это единственное место, где можно найти замену. Слезы отчаяния готовы навернуться мне на глаза. Надо же было умудриться за одну ночь застрять на этой чертовой дороге аж в двух автобусах! Сегодня уже третий день. Нужно успеть в Найроби на автобус до Ньяхуруру, который отправится в семь утра, чтобы потом попасть на единственный рейс до Маралала на четвертый день, иначе этот кикуйю продаст машину кому-нибудь еще. Меня удручает, что неудачи происходят именно тогда, когда на счету каждая минута. В голове стучит: «До утра нужно быть в Найроби!»

Мимо одна за другой проезжают две машины, но я боюсь останавливать частников. Спустя два с половиной часа вижу вдали большие огни автобуса. Становлюсь на дороге с двумя горящими зажигалками в надежде, что водитель меня увидит. Он останавливается. Да это же мой первый автобус! Смеясь, водитель открывает дверь, и я, чувствуя неловкость, забираюсь внутрь.

В Найроби у меня даже остается время на чай с пирожным. Потом я сажусь на автобус до Ньяхуруру. У меня болят спина, шея, ноги. Но успокаивает тот факт, что с такой огромной суммой денег я все еще жива и следую плану.

С бьющимся сердцем вхожу в магазин кикуйю в Маралале. Женщина за прилавком не понимает по-английски. Из ее слов на суахили я заключаю, что ее мужа нет и мне нужно прийти завтра. Жаль, что стресс и неопределенность еще не закончились!

На следующий день около полудня я вижу оплывшее лицо хозяина лендровера. Он вскользь приветствует меня, деловито выходит из машины. Я стою в некотором замешательстве. Когда он достает из машины последний мешок, перехожу к делу. Мужчина смущенно потирает руки, а затем сообщает, что хочет еще тысячу франков, потому что, в принципе, есть еще желающие купить у него авто. Я с трудом объясняю, что у меня с собой только оговоренная сумма. Он пожимает плечами и говорит, что может подождать, пока я не найду остальные деньги. Я возражаю, что это невозможно: деньги из Швейцарии придут очень нескоро, и, кроме того, я больше не поеду в Момбасу. Он молча уходит и принимается обслуживать покупателей. Я выхожу из магазина. Как заколдованная, иду в сторону отеля. Жалкий ублюдок! Мне хочется придушить его.

У отеля я вижу машину управляющего туристическим домиком. Мне нужно пройти через бар, чтобы попасть на задний двор, где вход в номера. Управляющий узнает меня и приглашает выпить пива. Он знакомит меня со своей спутницей, которая работает в офисе в Маралале. Мы болтаем о пустяках. Спрашиваю, здесь ли еще Ютта. К сожалению, нет – уехала на некоторое время в Найроби, чтобы подзаработать шаржами. Наконец я рассказываю о своей проблеме. Управляющий смеется и говорит, что лендровер стоит не больше двух тысяч, иначе его давно бы продали. Машин здесь немного, и каждое авто все знают. Я говорю, что готова заплатить две с половиной. Он обещает помочь. Мы сейчас же возвращаемся к кикуйю. После долгих переговоров лендровер переходит ко мне. Управляющий говорит, что теперь нужно получить от кикуйю техпаспорт, а затем мы отправимся в офис и переоформим машину на мое имя. Он настаивает на оформлении документов. Он выступит в качестве свидетеля.

Я выхожу из офиса перед самым его закрытием с переоформленным техпаспортом. Мой кошелек стал легче на сто франков, но я довольна. Кикуйю вручает мне ключ и желает удачи. Поскольку я никогда раньше не водила лендровер, кикуйю меня проинструктировал, и я решила подбросить его до его магазина. Дорога вся в выбоинах, а руль сильно люфтит – это мне стало ясно уже через пять метров. Коробка передач очень тугая, да и тормоза срабатывают не сразу. Так что, конечно, я налетаю на первую же выбоину, и мой пассажир с опаской хватается за приборную панель. «У вас права-то хоть есть?» – с сомнением спрашивает он. «Конечно!» – отвечаю я и снова пытаюсь переключить передачу, что после немалых усилий все-таки удается. Тут кикуйю замечает, что я двигаюсь не в своей полосе. Бог ты мой, здесь еще и левостороннее движение! Кикуйю с облегчением выходит из машины у своего магазина. Я еду дальше до школы, чтобы лучше почувствовать новое авто. После нескольких кругов я чуть-чуть уже начинаю дружить с этой развалюхой.