Белая масаи. Когда любовь сильнее разума

Мое путешествие с Присциллой

Однажды Присцилла предлагает съездить с ней на пару недель в ее деревню, чтобы навестить мать и пятерых детей. Я удивлена: «У тебя пятеро детей? Где они живут?» – «С мамой или иногда с братом», – отвечает она. Присцилла обитает на побережье, где зарабатывает продажей украшений, которые дважды в год привозит домой. С мужем она давно рассталась. Я не устаю удивляться здешним нравам.

Я думаю, что к тому времени, как мы вернемся, Ютта, может быть, уже будет здесь. Я соглашаюсь. Поездка спасет меня от ухаживаний масаи. Присцилла очень волнуется, потому что никогда не приводила домой людей с белой кожей.

Не мудрствуя лукаво, мы отправляемся на следующий день. Эстер остается присматривать за хижиной. В Момбасе Присцилла покупает детям школьную форму. У меня с собой только небольшой рюкзак, в котором нижнее белье, свитер, три футболки и сменные джинсы. Мы берем билеты, и у нас еще достаточно времени до отправления вечернего автобуса, поэтому я иду в парикмахерскую и заплетаю волосы в африканские косички. Эта процедура занимает почти три часа и очень болезненна. Но такая прическа кажется более практичной для путешествий.

Задолго до отъезда у автобуса уже толпятся десятки людей. Сначала на крышу укладывается багаж. Когда мы отправляемся, вокруг уже царит кромешная тьма, и Присцилла предлагает поспать. До Найроби девять часов езды, потом нам предстоит пересесть на поезд и выдержать еще четыре с половиной часа до Нарока.

Во время этой долгой поездки я вся измучилась и чувствую облегчение, когда мы наконец прибываем. Далее нужно идти почти два часа чуть в гору по полям, лугам и даже сосновым лесам. Местный ландшафт напоминает мне Швейцарию: вокруг только зелень и ни одного человека.

Наконец далеко вверху я замечаю дым и какие-то ветхие деревянные бараки. «Мы почти на месте», – говорит Присцилла и объясняет, что ей нужно принести отцу ящик пива, это подарок для него. Я поражена, видя, как она тащит его на голове. Мне любопытно, как живут эти масаи. Присцилла сказала, что они богаче самбуру, из племени которых происходит Лкетинга.

Когда мы добираемся до вершины, все спешат поприветствовать Присциллу, затем останавливаются и молча смотрят на меня. Присцилла, судя по всему, объясняет, что мы друзья. Сначала мы идем в дом ее брата, немного говорящего по-английски. Жилище по своим размерам больше нашего деревенского домика и состоит из трех комнат. Оно грязное и закопченное, потому что пищу готовят на дровах. Повсюду куры, собаки, кошки. Куда ни глянь, резвятся дети всех возрастов, старшие таскают малышей на спинах. Приходит время раздачи подарков.

Люди здесь носят обычную одежду и живут обычной фермерской жизнью. Когда в дом заходят козы, мне как гостье на приветственном ужине предоставляется право выбрать одну. Я не могу заставить себя вынести смертный приговор, но Присцилла говорит, что так принято и это большая честь. Вероятно, мне придется делать это каждый раз при последующих визитах. Поэтому я указываю на белую козу, которую тут же хватают. Бедное животное душат двое мужчин. Я отворачиваюсь. Уже темнеет и холодно. Мы заходим в дом и садимся у костра, разведенного на земляном полу в одной из комнат.

Где эту козу варят или жарят, я не знаю. Я очень удивляюсь, когда мне вручают целую переднюю ногу и огромный охотничий нож. Присцилле достается другая нога. «Присцилла, – говорю я, – я не настолько голодна!» Она смеется и говорит, что остатки мы возьмем с собой и доедим завтра. Мне не нравится идея грызть эту ногу еще и на завтрак. Но я держу себя в руках и пытаюсь немного поесть, хотя надо мной вскоре начинают смеяться, так как видят, что я не особо-то и голодна.

Поскольку я смертельно устала и у меня ужасно болит спина, я хочу знать, где мы сможем переночевать. Нам предоставляют узкую койку, на которой придется спать вдвоем. Воды для умывания не видно, и без огня в комнате очень холодно. Я надеваю свитер и тонкую куртку. Я даже рада, что Присцилла протискивается рядом со мной, потому что так немного теплее. Посреди ночи я просыпаюсь, чувствую зуд и понимаю, что по мне ползают какие-то мелкие существа. Хочу спрыгнуть с койки, но вокруг кромешная тьма и лютый холод. У меня нет выбора, кроме как оставаться лежать так до утра. При первом же луче света я бужу Присциллу и показываю ей свои ноги. Они покрыты красными следами укусов, вероятно блох. Но ничего не поделать, потому что мне не во что переодеться. Я хотела бы как минимум умыться, но когда я выхожу на улицу, то замираю. Вся местность окутана туманом, на сочных лугах лежит иней. Можно на мгновение представить себе, что я жена фермера в швейцарском кантоне Юра.

Сегодня мы отправляемся навестить мать и детей Присциллы. Шагая по холмам и полям, мы иногда встречаем детей или стариков. Дети держатся от меня на расстоянии, большинство пожилых людей, в основном женщины, хотят прикоснуться ко мне. Некоторые долго держат меня за руку и что-то бормочут. Их слов я, конечно, не понимаю. Присцилла говорит, что большинство из них никогда не видели белых женщин, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к ним. Порой случается, что во время рукопожатия на мою руку плюют, что считается особой честью.

Примерно через три часа мы добираемся до хижины матери Присциллы. Дети тут же бросаются к нам и пристают к Присцилле. Мать, еще более толстая, чем дочь, сидит на полу и стирает белье. Конечно, матери и дочери есть что рассказать друг другу, а я пытаюсь хотя бы немного понять, о чем они говорят.

Эта хижина – самая скромная из всех, что я видела. Тоже круглая, из разных склеенных между собой досок и пластика. Мне трудно находиться в ней, так как очаг, расположенный в центре, наполняет пространство едким дымом. Окон нет. Слезы текут и текут, глаза болят, и я выхожу попить чаю на воздухе. Слегка обеспокоенная, спрашиваю Присциллу, не останемся ли мы тут на ночь. Она смеется: «Еще один брат живет примерно в получасе ходьбы, в доме побольше. Там и заночуем. Тут нет места, потому что все дети спят здесь, да и есть нечего, кроме молока и кукурузы». Я вздыхаю с облегчением.

Незадолго до наступления темноты мы двигаемся к дому другого брата. Здесь нас тоже ждет теплый прием. Заранее никому не сообщили, что Присцилла приедет с белокожей гостьей. Мне очень понравился этот брат. Наконец-то я могу нормально поговорить. Его жена немного говорит по-английски. Оба учились в школе.

Здесь мне снова нужно выбрать козу. Я чувствую себя беспомощной, потому что не хочу снова есть жесткое козье мясо. С другой стороны, я очень голодна и осмеливаюсь спросить, найдется ли еще что-нибудь, ведь мы, белые люди, не привыкли есть так много мяса. Все смеются, а жена хозяина спрашивает, буду ли я курицу с картошкой и овощами. На это восхитительное предложение я с энтузиазмом отвечаю: «О да!» Она исчезает и вскоре возвращается с нарезанной курицей, картофелем и листьями шпината. Эти масаи – настоящие фермеры, некоторые учились в школе и трудятся на своих полях. Мы, женщины, наслаждаемся едой вместе с детьми. Тушеная курица восхитительна – особенно после всех этих огромных гор мяса.

Мы остаемся у этого брата почти на неделю, и все наши визиты делаем отсюда. В моем распоряжении даже теплая вода для мытья. Но наша одежда такая же грязная и ужасно пропахла дымом. Я потихоньку устаю от этой жизни и тоскую по пляжу в Момбасе и своей новой кровати. Когда я заговариваю о возвращении домой, Присцилла отвечает, что через два дня мы приглашены на свадьбу, поэтому пока побудем здесь.

Свадьбу играют в нескольких километрах отсюда. Говорят, что один из самых богатых масаи женится на своей третьей жене. Я удивлена: масаи, по-видимому, могут жениться на стольких женщинах, скольких они в состоянии содержать. Вспоминаются слухи о Лкетинге. Может, он и правда уже женат? От этой мысли мне становится дурно. Но я успокаиваюсь и думаю, что он бы наверняка сказал мне об этом. Что-то другое стоит за его исчезновением. Я должна выяснить, что именно, как только доберусь до Момбасы.

Свадебная церемония впечатляет. Появляются сотни мужчин и женщин. Меня представляют гордому жениху, который и меня хочет взять в жены. Он говорит, что если я пожелаю выйти замуж, то он немедленно согласится. Я не знаю, что сказать. Повернувшись к Присцилле, он спрашивает, сколько коров она хочет за меня. Но Присцилла не дает ответа, и он уходит.

Затем появляется невеста в сопровождении первых двух жен. Это красивая девушка, украшенная с ног до головы. Я в шоке от ее возраста – ей, вероятно, не больше двенадцати. Двум другим женам на вид лет восемнадцать-двадцать. Сам жених, конечно, тоже не очень старый, но ему около тридцати пяти. «Почему, – спрашиваю я Присциллу, – здесь выходят замуж девушки, которые совсем еще дети?» Выясняется, что так принято. Мне очень жаль эту девочку – держится она с достоинством, но счастливой ее едва ли можно назвать.

Мои мысли снова возвращаются к Лкетинге. Он вообще знает, что мне двадцать семь? Я вдруг чувствую себя старой, неуверенной и не особенно привлекательной в своей грязной одежде. Многочисленные предложения от разных мужчин, поступающие ко мне через Присциллу, не могут сгладить и уменьшить это ощущение. Ни один из них мне не нравится, своим мужем я вижу только Лкетингу. Я хочу домой, в Момбасу. Может быть, за это время он уже вернулся. Ведь я почти месяц в Кении.

Встреча с Юттой

Мы проводим последнюю ночь в хижине и на следующий день возвращаемся в Момбасу. С бьющимся сердцем подхожу к деревне. Вдалеке слышны незнакомые голоса, и Присцилла говорит: «Jambo, Ютта!» Мое сердце подпрыгивает от радости, когда я слышу эти слова. После двух практически безмолвных недель я с нетерпением жду прибытия белой женщины.

Ютта довольно прохладно приветствует меня и начинает говорить с Присциллой на суахили. Я опять ничего не понимаю! Но потом смотрит на меня со смехом и спрашивает: «Ну как тебе деревенская жизнь? Если бы ты не стояла здесь такая грязная, я бы не поверила, что ты была там». Она оглядывает меня с головы до ног. Я отвечаю, что рада вернуться, потому что вся искусана насекомыми и у меня ужасно чешется голова. Ютта смеется: «У тебя блохи и вши, только и всего! Если ты сейчас войдешь в свою хижину, ты от них уже не избавишься!»

Чтобы избавиться от блох, она предлагает искупаться в море, а затем принять душ в одном из отелей. Она всегда позволяет себе эту роскошь, когда бывает в Момбасе. Я с сомнением спрашиваю, не будет ли бросаться в глаза, что я не постоялец. «Ты можешь сделать это незаметно, там полно белых», – развеивает она мои опасения. Иногда она даже заходит поесть в кафе, но, конечно, не все время в один и тот же отель. Я поражена этими трюками и удивляюсь Ютте. Она обещает пойти со мной позже и исчезает в своем домике.

Присцилла пытается расплести мои дреды. Крепко дергает. Волосы спутанные и липкие от дыма и грязи. В жизни не была такой грязной, и это мне очень неприятно. Проходит более часа, прежде чем мы достигаем цели. Все косички расплетены, и я выгляжу так, будто меня ударило током. Вооружившись шампунем, мылом и свежей одеждой, я стучусь к Ютте, и мы отправляемся в путь. Она берет с собой карандаши и блокнот для рисования. Когда я спрашиваю, что она собирается с этим делать, она говорит: «Зарабатывать! Мне легко зарабатывать деньги в Момбасе, поэтому я здесь на две-три недели». – «Но как?» – хочу я знать. «Я рисую шаржи на туристов за 10–15 минут и беру около десяти франков за картину. Четыре-пять шаржей в день – это очень неплохо!» – отвечает Ютта. Она занимается этим уже пять лет, выглядит весьма уверенной в себе и знающей все хитрости. Я восхищаюсь ею.

Мы на пляже. Погружаюсь в освежающую соленую воду. Вылезаю только через час, и Ютта показывает мне первые деньги, которые она за это время заработала. «Ну а теперь мы идем в душ, – смеется она. – Тебе нужно просто непринужденно пройти мимо охранника. Мы белые люди, и об этом всегда нужно помнить!» Трюк и правда срабатывает. Я с наслаждением принимаю душ, раз пять мою голову, пока не чувствую себя чистой. Наконец надеваю легкое летнее платье, и мы идем на традиционный чай в четыре часа. Все бесплатно!

За чаем Ютта спрашивает, почему я оказалась в деревне. Рассказываю ей свою историю, она внимательно слушает. Затем советует: «Если ты действительно хочешь остаться здесь и иметь своего масаи, нужно что-то делать. Во-первых, снять свой маленький домик, это почти ничего не стоит, и там можно будет наконец обрести покой. Во-вторых, нужно иметь совместный бюджет и в то же время зарабатывать свои деньги – например, ты ищешь клиентов, а я рисую. Деньги пополам. В-третьих, нельзя верить ни одному чернокожему на побережье. Всем нужны только деньги. Чтобы убедиться, что этот Лкетинга стоит твоих страданий, мы пойдем завтра в туристическое агентство и посмотрим, оставил ли он там твои деньги. Если оставил, значит, туризм его не испортил – вот что я имею в виду». Она говорит, что если бы у меня была его фотография, мы бы его нашли. Ютта просто хочет помочь, сделать что-то для меня. Она владеет суахили, знает свое дело и полна энергии. На следующий день мы едем в Момбасу, но не на автобусе. Ютта говорит, что не следует выбрасывать с трудом заработанные деньги на ветер, и сноровисто поднимает большой палец. И вот уже первое частное авто, проезжавшее мимо, останавливается. Это индусы, которые везут нас на паром. Обычно здесь только индусы или белые владеют личными автомобилями. Ютта улыбается: «Видишь, Коринна, ты еще кое-чему научилась!»

После долгих поисков мы находим турагентство. Я очень надеюсь, что деньги все еще здесь спустя почти пять месяцев. На самом деле деньги меня не волнуют, я лишь хочу увериться, что Лкетинга не предал нашу любовь. Кроме того, Ютта будет помогать мне искать его только в том случае, если он не забрал эти деньги. Она, судя по всему, не очень в это верит.

Сердце стучит, когда я открываю дверь и переступаю порог. Мужчина за столом поднимает взгляд, и я сразу узнаю его. Прежде чем я успеваю что-то сказать, он улыбается, протягивая руку: «Приветствую! Давно не виделись. Как вы? А где мужчина масаи? Я его с тех пор не видел». Эти слова как бальзам на душу. После приветствия я объясняю, что с паспортом не выгорело и я вернулась за деньгами. С трудом верится, но мужчина исчезает за занавеской. Я бросаю быстрый взгляд на Ютту. Она лишь пожимает плечами. Сотрудник возвращается с банкнотами. Я, кажется, сейчас расплачусь от счастья. Я знала это, я знала, что Лкетинга не позарится на деньги! Принимая сумму, чувствую, как во мне растет сила. Уверенность вернулась. Я могу стряхнуть с себя налет болтовни и слухов. Я вручаю сотруднику немного денег за честный труд, и мы выходим на улицу. Ютта наконец произносит: «Коринна, ты в самом деле должна найти этого масаи. Теперь я верю во всю эту историю и подозреваю, что к ней приложили руку и другие».

Я радостно ее обнимаю. «Пойдем, – говорю, – поедим как истинные туристы». Во время трапезы мы планируем дальнейшие действия. Для начала Ютта предлагает примерно через неделю отправиться в округ Самбуру. До Маралала, районного центра, где она собирается найти знакомых масаи с побережья, путь неблизкий. Она покажет им фото Лкетинги, и, если повезет, мы отследим его местонахождение. «Там все знают друг друга», – уверяет она. Моя надежда растет с каждой минутой. Мы могли бы пожить у ее друзей, которым она помогает строить дом. Я соглашаюсь со всем, что она предлагает. Наконец-то хоть что-то начинает происходить, и больше не нужно пребывать в мучительном неведении.

Неделя с Юттой оказывается приятной. Я помогаю ей искать клиентов, она рисует шаржи. Выходит неплохо, и притом мы знакомимся с хорошими людьми. Вечера мы проводим в баре Bush Baby – Ютте не чужды музыка и развлечения. Тем не менее нельзя сразу просадить все заработанные деньги, иначе мы еще на месяц застрянем здесь.

Наконец собираем вещи. Примерно половину одежды я беру с собой, остальное оставляю в маленьком домике Присциллы. Она недовольна моим отъездом – говорит, что найти воина масаи практически невозможно. «Они постоянно переезжают с места на место. Пока они неженаты, у них нет дома, и только его мать может знать, где он». Но я не позволю никому отговорить меня от моего плана. Я уверена, что поступаю правильно.

Сначала мы отправляемся на автобусе до Найроби. На этот раз девятичасовая поездка меня совершенно не беспокоит. Мне любопытно узнать, откуда родом мой масаи, и с каждым часом мы приближаемся к цели.

В Найроби у Ютты тоже куча дел, поэтому три дня мы околачиваемся в гостинице для автостопщиков Igbol-Lodging. Автостопщики приезжают сюда со всего света и сильно отличаются от момбасских туристов. В общем, Найроби совсем другой город. Все как-то более беспокойно, и в нем много несчастных и нищих людей. Поскольку мы живем в самом центре, я хорошо вижу, как тут процветает проституция. Вечером бесчисленные бары завлекают музыкой и песнями на суахили. Почти каждая женщина в баре отдается за несколько бутылок пива или за деньги. Основными клиентами в этом районе являются местные жители. Все громко и одновременно как-то увлекательно. Мы, две белые женщины, привлекаем к себе внимание, и каждые пять минут кто-нибудь спрашивает, не ищем ли мы парня. К счастью, Ютта способна нас защитить, так как владеет суахили. По ночному Найроби она ходит только с масайской дубинкой рунгу.

На третий день я наконец умоляю Ютту отправиться дальше. Она соглашается, и в полдень мы садимся на следующий автобус – до Ньяхуруру. Это транспортное средство еще более ветхое, чем то, что в Момбасе, которое тоже нельзя было назвать роскошным. Ютта только смеется: «Подожди, пока мы сядем на следующий автобус. Ты удивишься еще больше! Это нормально». Мы сидим в автобусе целый час и дожидаемся, пока он не заполнится людьми. Впереди шесть часов езды, всегда немного в гору. Время от времени автобус останавливается, выпуская пассажиров и принимая новых. У каждого с собой горы хозяйственных товаров, которые нужно погрузить или разгрузить.

Наконец мы у цели сегодняшнего дня – Ньяхуруру. Мы отправляемся в ближайший отель и снимаем комнату. Перекусив, ложимся спать, потому что я больше не могу сидеть. Я рада, что наконец-то могу размять кости и сразу заснуть.

Нам приходится встать в шесть утра, потому что единственный автобус до Маралала отправляется в семь. Когда мы добираемся до автостанции, он уже почти полон. Я вижу воинов масаи в автобусе и больше не чувствую себя чужой. На нас пристально смотрят, потому что где бы мы ни оказались, мы там единственные белые.

Автобус – настоящая катастрофа. Повсюду из сидений вылезают пружины или выбивается грязный поролон, кое-где в окнах нет стекол. Сплошной хаос. Нужно пробираться через множество ящиков с курами. С другой стороны, это первый автобус, в котором царит позитивная атмосфера. Все много говорят и смеются. Ютта быстро выскакивает, чтобы купить чего-нибудь попить в одном из бесчисленных ларьков. Она возвращается и протягивает мне бутылку колы. «Вот, – говорит она, – пей по чуть-чуть. Этот последний участок пыльный, там грунтовые дороги. До Маралала – сплошной кустарник и пустыня». Автобус отъезжает, и минут через десять мы сворачиваем с асфальта на красную, всю в рытвинах, проселочную дорогу. Наш автобус тут же окутывает облако пыли. Если у кого-то в окне есть форточка, ее задраивают, остальные надевают полотенца или шапки. Я кашляю и щурюсь. Теперь я понимаю, почему только задние сиденья были свободны. Автобус едет медленно, но все же мне приходится держаться, чтобы не упасть, когда он, раскачиваясь, то и дело подпрыгивает на огромных выбоинах. «Эй, Ютта, сколько времени займет поездка?» Она смеется: «Если не сломаемся, часа четыре-пять, хотя ехать всего сто двадцать километров». Так путешествовать как минимум романтично.

Мы видим вдалеке лишь пустыню, красную землю и иногда деревья. Изредка появляются дети с козами и коровами. Они машут автобусу. Они вышли пасти стада.

Примерно через полтора часа остановка в первом населенном пункте. Слева и справа от улицы расположилось несколько деревянных лачуг. Я замечаю два небольших магазина, где торгуют бананами, помидорами и другим товаром. Дети и женщины бросаются к окнам, пытаются что-то продать. После того как некоторые пассажиры запасаются едой, мы отправляемся дальше. Никто не вышел, но зашли еще три воина в украшениях. У каждого по два длинных копья. Глядя на этих троих, я еще больше верю, что скоро найду Лкетингу. «Следующая остановка – Маралал», – слышу я усталый голос Ютты. Я уже одурела от постоянного грохота на этой ужасной дороге. Пока нам везло, потому что у нас не было ни проколов шин, ни отказа двигателя, что, впрочем, не было бы чем-то из ряда вон. Кроме того, дорога сухая. Ютта говорит, что в сезон дождей красная земля превращается в страшную грязь.

Через полтора часа мы прибываем в Маралал. Автобус, подъезжая, сигналит и делает круг через город, состоящий из единственной улицы, а затем останавливается у въезда. Его тут же обступают десятки зевак. Мы вылезаем на пыльную дорогу, сами с ног до головы покрытые пылью. Вокруг автобуса толпятся люди всех возрастов, и начинается настоящий переполох. Мы ждем, когда наш багаж освободится из-под завалов ящиков, матрацев и корзин. При виде этого городишки и его жителей меня охватывает жажда приключений.

В пятидесяти метрах от остановки располагается небольшой рынок. Повсюду висят развевающиеся на ветру разноцветные платки; груды одежды и обуви навалены на пластиковых листах. Продавцы, в основном женщины, расхваливают товар.

Наконец мы забираем наши сумки. Ютта предлагает сначала выпить чаю и перекусить, а уже затем отправиться к туристическому домику, находящемуся примерно в часе ходьбы.

На нас направлены сотни пар глаз. Ютту встречает владелица чайного домика, женщина кикуйю[5]. Здесь Ютту знают, потому что она уже три месяца занимается строительством дома поблизости и, будучи белой женщиной, не может быть незамеченной. Чайный домик похож на тот, что в Укунде. Мы садимся за стол и принимаемся за мясо с соусом и лепешками чапати, запивая все это чаем. Немного в отдалении сидит группа воинов масаи. «Ютта, – спрашиваю я, – ты знаешь кого-нибудь из тех, кто все время пялится на нас?» – «Здесь на тебя всегда смотрят, – спокойно отвечает она. – К поискам твоего масаи приступим завтра. Сегодня нам еще долго идти в гору».

После трапезы, которая, по моим меркам, почти ничего не стоит, мы отправляемся в путь. В изнуряющую жару движемся по пыльной, неуклонно поднимающейся вверх дороге. Уже примерно через километр моя дорожная сумка кажется безумно тяжелой. Ютта утешает: «Потерпи, мы срезаем путь до туристического домика. Может, нам повезет и попадется кто-нибудь на машине».

Вдруг на узкой тропинке рядом с нами в зарослях раздается шорох, и Ютта кричит: «Коринна, стой! Если это буйвол, не шевелись!» Замерев, я пытаюсь представить то, что обозначается словом «буйвол». Мы стоим неподвижно, и я замечаю что-то светлое с темными полосами примерно в пятнадцати метрах от меня. Ютта тоже замечает это и с облегчением смеется: «О, да это всего лишь зебры!» Вспугнутые нами животные скачут прочь. Я вопросительно смотрю на Ютту: «Ты сказала „буйволы“… Они что, живут так близко к деревне?» – «Поживем – увидим! – говорит она. – Когда доберемся до домика, если повезет, увидим буйволов, зебр, обезьян или антилоп гну у водопоя». «Как же люди здесь ходят? Ведь это опасно, – недоумеваю я. «Да, – отвечает Ютта. – Но здесь в основном ходят вооруженные воины самбуру. Женщины редко ходят одни. Другие выбирают открытую дорогу, там не так опасно. Однако этот путь вдвое короче».

В безопасности я чувствую себя, только когда мы добираемся до туристического домика. Это милое строение, не такое кричащее, как те, что мы с Марко видели в Масаи-Мара. Оно выглядит вполне себе скромно, но при этом хорошо вписывается в окружающий ландшафт. В сравнении с отелем для местных в Маралале этот домик кажется просто чудом.

Мы заходим. Внутри безлюдно, словно все вымерло. Садимся на веранду и видим перед собой в сотне метров у водопоя множество зебр. Чуть правее – большая группа самок бабуинов с детенышами. Изредка вижу среди них и огромных самцов. Всем надо к воде.

Наконец появляется официант и спрашивает, чего мы желаем. Ютта общается с ним на суахили, заказывает две колы. Пока мы ждем, она радостно сообщает: «Управляющий будет здесь примерно через час. У него есть лендровер, и он обязательно отвезет нас наверх, где мы сможем просто спокойно ждать».

Постепенно мы погружаемся в свои мысли. Мой взгляд скользит по окружающим холмам. Многое бы я отдала за то, чтобы знать, за каким из них находится Лкетинга. Чувствует ли он, что я рядом?

Мы ждем почти два часа. Наконец появляется управляющий. Это приятный человек с угольно-черной кожей, простой и открытый, без лишних жестов и пафоса. Он приглашает нас садиться в машину. После пятнадцатиминутной тряски мы добираемся до места. Поблагодарив водителя, Ютта с гордостью приглашает меня в дом. Это как раз его строительством она руководит. Строение представляет собой длинную бетонную коробку, разделенную на комнаты, в двух из которых почти закончена внутренняя отделка. Мы поселимся в одной из них. Из мебели только кровать и стул. Окон нет, поэтому дверь должна оставаться открытой в течение дня, если хочется хоть что-то увидеть. Интересно, как Ютта может чувствовать себя комфортно в такой мрачной ком– нате?

Мы зажигаем свечу, чтобы хоть что-то различать в сгущающейся темноте. Вдвоем ложимся в кровать, устраиваемся поудобнее. Вскоре я засыпаю.

Просыпаемся мы рано. Кругом шум – уже вовсю работают строители. Для начала мы моемся холодной водой в тазу, что отлично бодрит в прохладном утреннем воздухе. Да и в конце концов я хочу быть красивой, когда встречусь со своим воином.

Взволнованная и полная энергии, я намереваюсь отправиться в Маралал, чтобы познакомиться с городом. Среди множества воинов масаи, которых я видела по прибытии, обязательно должен быть кто-то, знакомый с Юттой. Я заразила Ютту своим энтузиазмом, и после чая мы отправились в путь. Время от времени мы встречаем женщин или молодых девушек, следующих в том же направлении и везущих в калебасах[6] молоко на продажу в город.

«Теперь нам нужно много терпения и удачи, – говорит Ютта. – Давай-ка покружим по городу, чтобы нас заметили или чтобы я кого-то узнала».

Кружить у нас получается довольно быстро. По обе стороны единственной улицы, пересекающей городишко под прямым углом, тянутся магазины. Все, за редким исключением, полупустые, с одинаковым ассортиментом. Время от времени между ними попадаются помещения вроде мини-отелей, где можно поесть или выпить на террасе. В задней части один за другим, как клетки для кроликов, расположены номера. Затем туалет – просто яма. Если повезет, можно найти душ с чахлой струйкой воды. Самое яркое здание – коммерческий банк. Бетонное и свежеокрашенное. Рядом с автобусной остановкой – бензоколонка. Однако я пока видела только три машины: два лендровера и пикап.

По пути я заглядываю в каждую лавку. Продавцы пытаются обратиться к нам по-английски. За нами всегда пристраивается группа детей, оживленно разговаривающих или смеющихся. Единственное слово, которое я понимаю, это мzungu[7].

Мы возвращаемся домой около четырех. Мой энтузиазм уже сошел на нет, хотя разум говорит, что я не смогу найти Лкетингу в первый же день. Ютта тоже меня успокаивает: «Завтра в городе будут новые люди. Каждый день приезжает кто-то новый, и завтра больше народу узнает о том, что здесь две белые женщины, потому что те, кто видел нас сегодня, расскажут им эту новость». Ютта полагает, что реально что-то узнать мы сможем дня через три-четыре.

Проходят дни, и меня уже мало чем удивишь в Маралале: я уже знаю почти каждый уголок этого уютного гнездышка. Ютта показала нескольким воинам фотографии Лкетинги, сделанные мной, но мы, увы, не получили в ответ ничего, кроме подозрительной ухмылки. Минула уже неделя, но ничего нового не произошло, за исключением того, что мы начинаем чувствовать себя по-дурацки из-за того, что снова и снова делаем одно и то же. Ютта предлагает снова сопровождать меня, но только теперь я должна сама попробовать подойти к кому-нибудь с фотографиями. Ночью я молюсь, чтобы завтра все получилось – мне не хочется верить, что я проделала этот долгий путь зря.

Когда мы совершаем уже третий променад по городу, к нам подходит мужчина и заводит разговор с Юттой. По большим отверстиям в мочке уха я определяю, что это бывший воин самбуру. Между ними происходит оживленный диалог, и я понимаю, что Ютта не впервые видит этого человека. Мужчину зовут Том, и Ютта показывает ему фотографии Лкетинги. Он не спеша рассматривает их, потом говорит: «Да, я его знаю».

Я вся как на иголках. Поскольку эти двое говорят исключительно на суахили, я почти ничего не понимаю. Я не устаю спрашивать: «Ну что там, Ютта? Что он знает?» Мы втроем с Томом отправляемся посидеть в кафе. Ютта выступает в качестве переводчика. Он знаком с Лкетингой лишь отдаленно, но знает, что тот живет в доме матери и каждый день пасет коров. «Где его дом?» – спрашиваю я с любопытством. Том говорит, что до того места около семи часов ходьбы – для опытного ходока. Нужно идти через дремучий лес, что очень опасно, потому что там водятся слоны и буйволы. При этом неизвестно, живет ли мать все еще в Барсалое (так называется место), потому что, если там плохо с водой, она могла перебраться с животными куда-нибудь еще.

Я совершенно расстроена, когда слышу эту новость. Лкетинга кажется таким недоступным. «Ютта, спроси, могу ли я как-нибудь послать туда весточку? Я заплачу». Том задумывается и говорит, что он может послезавтра ночью отправиться в путь с письмом от меня. Однако сначала он должен сообщить об этом своей новой жене, так как она здесь новенькая. Мы договариваемся о сумме, половину которой он получает сейчас, а остальное – если вернется с ответом. Я диктую письмо, Ютта пишет его на суахили. Самбуру говорит, что мы должны вернуться в Маралал через четыре дня, ибо, если он найдет Лкетингу и тот пожелает пойти с ним, они будут здесь днем.

Четыре дня тянутся мучительно долго, и каждую ночь я воссылаю молитвы к небесам. В последний день я полностью измотана, кажется, нервы сейчас лопнут. С одной стороны, я очень взволнована, а с другой, понимаю, что, если ничего не выйдет, мне придется вернуться в Момбасу и забыть свою большую любовь. Я уже собрала сумку, потому что хочу ночевать не у Ютты, а в Маралале. С Лкетингой или без него – я уеду отсюда завтра.

Ютта и я снова кружим по городу. Часа через три часа мы расходимся в противоположных направлениях. Я продолжаю молиться, чтобы он пришел. На одном из кругов мы с Юттой не пересекаемся. Я оглядываюсь, но белого лица не видно. Тем не менее продолжаю гулять. Неожиданно появляется маленький мальчик и, запыхавшись, зовет: «Mzungu, mzungu! Идем, идем!» Он машет руками и дергает меня за юбку. Сначала я думаю, что что-то случилось с Юттой. Мальчик тянет меня к первой лачуге, где я оставила свою дорожную сумку. Он говорит со мной на суахили и указывает куда-то за хижину.

Счастье в Маралале

С бьющимся сердцем иду в нужном направлении, заглядываю за угол… Мой масаи стоит передо мной как ни в чем не бывало и улыбается. Том рядом. У меня нет слов. Все еще смеясь, Лкетинга протягивает ко мне руки и говорит: «Эй, Коринна, не поцелуешь меня?» Только сейчас я выхожу из оцепенения и бросаюсь к нему. Мы обнимаемся, и мир для меня останавливается. Он смотрит с улыбкой: «Нет проблем, Коринна». От этих знакомых слов я почти плачу от радости.

Ютта покашливает у меня за спиной: «Ну вот вы и нашлись! Извини, что привела его сюда – так вы хотя бы поприветствуете друг друга не на глазах у всего Маралала». Я сердечно благодарю Тома и Ютту и предлагаю сначала выпить чаю, а потом всем вместе поесть мяса за мой счет. Мы направляемся в мои апартаменты и усаживаемся на кровать в ожидании мясного меню. Ютта говорит с Лкетингой и объясняет, что он может поесть с нами, потому что мы не женщины самбуру. Затем она обращается к Тому. Все соглашаются на трапезу.

Итак, теперь он здесь. Я не могу налюбоваться на него, и он тоже не отводит от меня взгляда своих удивительных глаз. Я хочу знать, почему он не приехал в Момбасу. Выясняется, что он не получил от меня ни одного письма. Он дважды спрашивал о паспорте, но сотрудник только насмехался над ним. Кроме того, другие воины стали странно к нему относиться и больше не позволяли ему участвовать в их танцах. Лишившись заработка, он не видел смысла оставаться на побережье. Так Лкетинга приблизительно через месяц вернулся домой и уже не верил, что я вернусь. Однажды он пытался позвонить мне из отеля Africa Sea Lodge, но менеджер сказал, что телефон только для туристов.

С одной стороны, я тронута, узнав, что он пробовал все это сделать, но с другой – очень злюсь на его так называемых друзей, которые бросили его тогда, когда он нуждался в помощи. Когда я сообщаю, что хочу остаться в Кении и не собираюсь возвращаться в Швейцарию, он говорит: «Все в порядке. Оставайся со мной!» Ютта и Том оставляют нас наедине. Лкетинга сожалеет, что мы не можем пойти к нему, потому что сейчас сезон засухи и царит голод. Кроме молока есть и пить нечего. Я говорю, что у меня все хорошо и мы наконец-то можем быть вместе. Поэтому он предлагает сначала поехать в Момбасу. Позже он покажет мне свой дом и представит меня матери, сейчас же он очень хочет познакомить меня со своим младшим братом Джеймсом, который посещает школу в Маралале. Он единственный в семье, кто ходит в школу. Лкетинга скажет ему, что уезжает со мной в Момбасу, и если Джеймс захочет приехать на каникулы домой к матери, то сможет сообщить ей об этом.

Школа находится примерно в километре от города. Правила для учащихся строгие. Когда мы оказываемся на школьном дворе, сразу бросается в глаза, что девочки с мальчиками разделены. Одеты все одинаково: девочки в простых синих платьях, мальчики – в синих брюках и светлых рубашках. Я жду в сторонке, пока Лкетинга подходит к мальчикам. Вскоре все взгляды обращаются сначала на него, а затем на меня. Он разговаривает с ребятами, потом один из них убегает и возвращается с товарищем, который подходит к Лкетинге и почтительно его приветствует. После короткого разговора оба направляются ко мне. Джеймс протягивает руку и тепло меня приветствует. На вид ему около шестнадцати, и он в совершенстве владеет английским. Ему жаль, что он не может приехать в деревню, потому что сейчас свободного времени нет совсем, только пара часов по субботам, а по вечерам никуда выходить нельзя. Директор очень строгий. В эту минуту звенит звонок, и все быстро уходят, включая Джеймса.

Мы возвращаемся в город, и я совсем не возражаю против того, чтобы пойти в номер. Но Лкетинга смеется: «Это Маралал, а не Момбаса». Выясняется, что здесь не принято мужчине с женщиной заходить в комнату вместе до наступления темноты. Да и в темноте нужно стараться делать это как можно незаметнее. Не сказать, чтобы я жаждала секса, я ведь теперь знаю, какой он бывает, однако близость после стольких месяцев разлуки мне бы не помешала.

Мы прогуливаемся по Маралалу, я держусь на небольшом расстоянии, что кажется мне правильным. Время от времени Лкетинга разговаривает с воинами или девушками. Девушки, все очень молодые и красиво одетые, быстро и с любопытством поглядывают на меня, а затем смущенно хихикают. Воины смотрят на меня дольше и внимательнее. Говорят, наверное, в основном обо мне. Мне немного неловко, потому что я не знаю языка и не понимаю, что происходит. Я с нетерпением жду вечера.

На рынке Лкетинга покупает небольшой полиэтиленовый пакет с красной краской. Он указывает на свои волосы и боевую раскраску. За другим прилавком продают зеленые стебли с листьями. Они связаны в пучки длиной около двадцати сантиметров. Здесь происходит настоящая ссора между пятью или шестью мужчинами, изучающими товар.

Лкетинга тоже направляется к этому прилавку. Взяв кусок газеты, продавец заворачивает два пучка. Лкетинга выкладывает за это приличную сумму и быстро прячет сверток. По дороге к отелю он покупает как минимум десять жевательных резинок. В номере я интересуюсь, что это за зелень. Он улыбается: «Мираа[8] – это очень хорошо. Ее ешь и не спишь!» Он все разворачивает, сует в рот жвачку, отрывает листочки от веточек, сдирает зубами кору со стеблей и жует все это вместе со жвачкой. Я зачарованно смотрю на него, как изящно он повторяет эти манипуляции своими красивыми, тонкими руками. Я тоже пробую, но сразу выплевываю, так как нахожу это слишком горьким. Я ложусь на кровать, смотрю на него, держу за руку. Мне хорошо. Словно весь мир во мне. Я у цели. Я снова нашла его, мою большую любовь. Завтра утром мы отправимся в Момбасу, и начнется славная жизнь.

Должно быть, я заснула. Когда открываю глаза, Лкетинга все еще сидит и жует. Теперь он выглядит как-то потерянно. Повсюду на полу листья, очищенные стебли и выплюнутые жеваные комочки зелени. Он смотрит на меня пристальным взглядом и гладит по голове: «Нет проблем, Коринна. Спи. Ты устала. Завтра сафари». «А ты не устал?» – спрашиваю я. «Нет, – отвечает он, – перед таким большим путешествием я не могу спать».

Судя по тому, как он это говорит, я заключаю, что мираа – это что-то вроде «эликсира мужества», так как воину не разрешается употреблять алкоголь. Я понимаю, что ему нужна смелость, потому что он не знает, что его ждет, и его опыт в Момбасе был не самым лучшим. Это его мир, а Момбаса – это хоть и Кения, но не территория его племени. «Я помогу ему», – думаю я и снова засыпаю.

На следующее утро мы должны выехать пораньше, чтобы занять место в единственном автобусе, идущем в Ньяхуруру. Лкетинга так и не ложился, поэтому «это не проблема». Я поражена – он в отличной форме и вот так запросто может отправиться в столь долгое путешествие без всякого багажа. Ему достаточно украшений, набедренной повязки и дубинки рунгу в руке.

Впереди первый этап. Трава закончилась, и Лкетинга пережевывает один и тот же комок. Он молчит. В общем, автобус уже не такой оживленный, как тот, в котором мы с Юттой ехали сюда.

Автобус трясет на тысяче выбоин. Лкетинга натянул на голову вторую кангу так, что видно только глаза: защитил свои красивые волосы от пыли. Я закрываю нос и рот платком, чтобы нормально дышать. Примерно на полпути Лкетинга толкает меня локтем и указывает на длинный серый холм. Присмотревшись, я понимаю, что это сотни слонов. Это грандиозная картина. Насколько можно увидеть, эти огромные существа передвигаются весьма непринужденно, а между ними можно заметить маленьких слонят. В автобусе загалдели. Все смотрят на стадо слонов. Судя по всему, это очень редкое явление.

Наконец первый этап пройден, и около полудня мы уже в Ньяхуруру. Здесь мы пьем чай с лепешками. Через полчаса следующий автобус отправляется в Найроби, куда мы прибудем вечером. Я предлагаю Лкетинге переночевать там, а утром сесть на автобус до Момбасы. Он не хочет оставаться в Найроби, так как жилье там слишком дорогое. Поскольку все за мой счет, я нахожу это трогательным и уверяю его, что это не проблема. Однако он говорит, что в Найроби опасно и полно полиции. И хотя мы трясемся в автобусе без остановок с семи утра, он не хочет прерывать поездку. Понимая, что в Найроби ему будет некомфортно, я соглашаюсь.

Мы собираемся выпить и перекусить. Меня радует, что он сейчас ест со мной, хоть и натягивает кангу на лицо, чтобы никто его не узнал. До автобусной станции всего несколько сотен метров. Здесь, в Найроби, даже местные странно смотрят на Лкетингу – с удивлением и благоговением. Он не вписывается в этот суматошный современный город. Понимая это, я радуюсь, что с паспортом ничего не вышло.

Наконец мы садимся на один из заветных ночных автобусов и ждем продолжения путешествия. Лкетинга снова вытаскивает мираа и жует. Я пытаюсь расслабиться, у меня болит все тело. Зато сердце в порядке. Через четыре часа, в течение которых мне удается ненадолго вздремнуть, автобус делает техническую остановку. Большинство пассажиров, включая меня, выходят справить нужду. Но когда я вижу ужасно грязный туалет и эту страшную деревянную дырку, предпочитаю подождать еще четыре часа. Я сажусь в автобус с двумя бутылками колы. Через полчаса путешествие продолжается. На этот раз уснуть мне не удается. Мы мчимся сквозь ночь по тихой прямой трассе. Время от времени встречаются автобусы, идущие в противоположном направлении. Машин почти не видно.

Дважды мы проезжаем полицейский пост. Автобус должен остановиться: на дороге лежат деревянные балки, утыканные длинными гвоздями. Затем полицейский с автоматом проходит по салону, светя фонариком в лицо каждому пассажиру. Через пять минут ночное путешествие продолжается. Когда за окном мелькает табличка с надписью «Момбаса, 150 миль», я уже не могу усидеть на месте. Слава богу, до дома не так далеко. Лкетинга по-прежнему не спит. Очевидно, эта мираа действительно хорошее средство от сна. Правда, глаза у него странно неподвижные, и кажется, будто ему ни до чего нет дела. Я начинаю беспокоиться. Воздух пахнет солью, становится жарко. От влажного холода Найроби не осталось и следа.

Снова в Момбасе

В начале шестого утра мы наконец въезжаем в Момбасу. Некоторые пассажиры выходят на автобусной остановке. Я тоже хочу выйти, но Лкетинга удерживает меня и объясняет, что автобусы до побережья начнут ходить не раньше шести и нам придется ждать здесь, поскольку в это время ходить по городу опасно. Теперь, когда мы наконец дома, нам все еще нельзя выйти! Мой мочевой пузырь, кажется, сейчас взорвется. Я пытаюсь донести это до Лкетинги. «Пойдем!» – говорит он и встает. Мы выходим и идем между двумя пустыми автобусами. Поблизости никого, кроме нескольких бродячих кошек и собак; я справляю нужду, присев между автобусами. Лкетинга смеется, глядя на этот бурный поток.

Воздух на побережье чудесный, и я спрашиваю, можем ли мы не спеша пройтись до следующей остановки матату. Он берет мою сумку, и мы отправляемся в путь в лучах утреннего солнца. Охранник магазина греет воду на угольной печке и приглашает нас выпить чаю. Взамен Лкетинга дает ему немного мираа. Время от времени мимо нас скользят подозрительные личности – одни молча, другие с невнятным бормотанием. На картонных коробках и расстеленных на земле газетах спят бродяги. Этот ранний час – время призраков, которые бродят по городу, пока дневная суета окончательно не вытеснит ночь. Но с моим воином меня ничто не пугает.

Около шести утра раздается первый сигнал матату, и уже минут через десять просыпается весь район. И вот мы уже сидим в маршрутке до паромной переправы.

На пароме меня вновь охватывает чувство огромного счастья. Еще час – и мы на южном побережье. Лкетинга, кажется, нервничает, и я спрашиваю: «Милый, ты в порядке?» – «Да», – отвечает он и начинает что-то говорить. Я не все понимаю, но, кажется, он собирается выяснить, кто из масаев украл мои письма и кто сказал мне, что он женат. При этом у него такой мрачный вид, что мне становится не по себе. Я пытаюсь убедить его, что это больше не имеет значения, потому что я нашла его. Он не отвечает и с тревогой смотрит в окно.

Мы едем прямиком в деревню. Присцилла удивлена, что мы вернулись вдвоем. Она с радостью встречает нас и спешит заварить чай. Эстер здесь больше нет. Мои вещи аккуратно висят за дверью. Присцилла и Лкетинга сначала дружески болтают, но постепенно их дискуссия становится жаркой. Я пытаюсь понять, что происходит. Присцилла объясняет, что он упрекает ее и говорит, что она наверняка должна была знать, что я писала ему. Наконец Лкетинга успокаивается и засыпает на нашей новой большой кровати.

Мы с Присциллой остаемся снаружи и думаем, как быть с ночлегом, ибо нельзя жить втроем в одном домике с женщиной масаи. И тут один из воинов, отправляющийся на северное побережье, предлагает нам временно пожить у него. Мы наводим порядок в его хижине и перетаскиваем туда мои вещи вместе с большой кроватью. Обустроив все с максимальным комфортом, я удовлетворена. Арендная плата – десять франков.

Мы проводим вместе две чудесные недели. Каждый день я учу Лкетингу читать и писать. Он полон энтузиазма и охотно учится. Английские книжки с маленькими картинками очень нам помогают, и он гордится каждой новой выученной буквой. Ночью мы иногда посещаем выступления масаи, сопровождающиеся распродажей украшений. Мы с Лкетингой делаем красивые браслеты, а Присцилла расшивает пояса.

Однажды в клубе «Робинзон» проходит распродажа украшений, картин и копий. По этому случаю с северного побережья прибывает много народу, в том числе женщины масаи. Лкетинга отправился в Момбасу и накупил разных вещей, чтобы у нас был большой ассортимент. Бизнес просто фантастический! Белые буквально осаждают наш прилавок, пристают ко мне с вопросами. Когда мы продали почти все, я стала помогать другим. Лкетинге это не по душе, потому что наша долгая разлука – вина масаи. С другой стороны, я против разногласий, ведь они великодушно позволили нам участвовать в этой ярмарке.

Между тем туристы постоянно приглашают меня в бар. Пары раз мне довольно – торговля идет еще веселее. Лкетинга сидит на корточках у стойки с двумя немцами, я время от времени оглядываюсь, но мне видны только их спины. Некоторое время спустя подхожу к ним и вдруг вижу, что Лкетинга с пивом. Я удивлена, потому что, как я уже говорила, воинам алкоголь запрещен. Бывает, что масаи с побережья выпивают, но Лкетинга недавно приехал из района Самбуру и, конечно, не привык к алкоголю. Озабоченно спрашиваю: «Милый, зачем ты пьешь?» Он смеется в ответ: «Эти ребята меня пригласили». Я говорю немцам, чтобы они немедленно прекратили угощать его, он, мол, непривычен к алкоголю. Они извиняются и успокаивают меня, говоря, что Лкетинга выпил всего три бутылки. Дай бог, чтобы все было в порядке.

Распродажа между тем подходит к концу, мы собираем оставшийся товар. Возле отеля масаи делят барыши. Я голодна, измучена жарой и тем, что все время на ногах. Мне очень хочется домой. Лкетинга – слегка под мухой, но очень счастливый – решает пойти с товарищами перекусить в Укунду. В конце концов, говорит он, мы сегодня отлично поторговали, все при деньгах. Я не возражаю и, слегка разочарованная, плетусь одна в деревню.

Это было большой ошибкой, как я узнала позже. Срок действия моей визы истекает через пять дней. По дороге домой я вдруг вспоминаю об этом, и позднее мы с Лкетингой решим вместе отправиться в Найроби. Я боюсь долгого пути, но еще больше боюсь кенийских властей. «Все будет хорошо», – успокаиваю я себя и открываю дверь в наш домик. Я готовлю себе рис с помидорами – это все нашлось на кухне. В деревне очень тихо.

Я заметила, что с тех пор как я вернулась с Лкетингой, в нашем доме почти не было гостей. Сейчас я немного скучаю, потому что вечера, когда мы играли в карты, всегда были веселыми. Присциллы тоже нет дома, поэтому я ложусь на кровать и пишу письмо маме. Я рассказываю о мирной и спокойной жизни, которую мы сейчас ведем, и пишу, что счастлива.

Уже десять вечера, а Лкетинги нет. Я начинаю нервничать, но песня сверчков меня убаюкивает. Около полуночи дверь распахивается. На пороге мой масаи. Сначала он смотрит на меня, затем обводит взглядом комнату. Выглядит он нерадостно. Жует мираа. В ответ на мое приветствие спрашивает: «Кто здесь был?» – «Никто», – говорю я, но сердце стучит. Он утверждает, что видел, как только что кто-то вышел из дома. Я сердито возражаю, что в доме никого не было, а он, все еще стоя в дверях, заявляет, что знает, что у меня есть любовник. Вот так раз! Я сижу в постели и сердито смотрю на него: «Как тебе пришла в голову такая безумная мысль?» В Укунде ему сказали, что каждый вечер к нам с Присциллой заходили воины масаи и оставались до поздней ночи. Он говорит, что все женщины одинаковы, и я ничем не отличаюсь от них.

Я глубоко задета его словами и не понимаю, что происходит. Я наконец нашла его, мы провели вместе две замечательных недели, и теперь вдруг такой поворот. Пиво и мираа, должно быть, совсем лишили его рассудка. Чтобы не зарыдать, спрашиваю, не хочет ли он чаю. Он проходит и садится на кровать. Дрожащими руками я разжигаю огонь и стараюсь быть как можно спокойнее. Он спрашивает, где Присцилла. Этого я не знаю, в ее доме темно. Лкетинга говорит со смешком: «Может быть, она пошла на Bush Baby Disco, чтобы поискать себе белого парня?» Я чуть не прыскаю от смеха, представив фигуру Присциллы. Тем не менее предпочитаю помалкивать.

Мы пьем чай, и я осторожно спрашиваю, все ли с ним в порядке. Он говорит, что, кроме того что его сердце колотится и кровь кипит, все окей. Я пытаюсь интерпретировать эти слова и все равно не могу ничего понять. Лкетинга то бродит по дому, то выходит на улицу и бегает по деревне. Затем стоит в углу, жуя свою траву. Он выглядит взволнованным и беспокойным. Как ему помочь? Я уверена, что эта мираа не так уж и полезна для него, но не могу же я просто взять и забрать ее!