Переулок Мидак

— Хамида…!

— Да, Хамида, дочь Умм Хамиды!

Парикмахер прибегнул к молчанию, на лице его промелькнула тень смущения, тогда как друг резко продолжил:

— Какой же вялый, безжизненный… Твои глаза спят, лавка спит, и жизнь твоя — сплошной сон и апатия. Зачем мне трудиться и будить тебя, мертвец? Ты полагаешь, что такая жизнь заслуживает того, чтобы твои мечты сбылись?! Твои мечты! Увы, сколько бы ты ни старался, а больше, чем на кусок хлеба ты себе не заработаешь.

В спокойных глазах появилась тень задумчивости, и смутившись, Аль-Хулв сказал:

— Благо в том, что избрал для нас сам Аллах…

Юноша язвительно заметил:

— Да, в дядюшке Камиле, кофейне Кирши, кальяне, да игре в карты?!

Аль-Хулв теперь уже полностью был в замешательстве:

— Но почему ты насмехаешься над такой жизнью?

— А это действительно и есть жизнь? В этом переулке одни только мертвецы. И ты продолжаешь тут жить, но тебя даже в землю зарывать не нужно. Да упокоит тебя Аллах.

После некоторых колебаний Аль-Хулв решился-таки задать ему вопрос, хотя и сам знал, что друг ответит ему:

— А что ты хочешь, чтобы я сделал?

Его юный друг закричал на него:

— Я уже столько раз тебе говорил об этом, столько раз давал советы. Скинь ты с себя эту презренную жизнь как скидываешь грязную одежду, закрой ты эту лавку, уезжай из этого переулка, дай отдых своим глазам, перестань смотреть на труп дядюшки Камила. Поступи в услужение к британским солдатам, ведь английская армия — это же неисчерпаемый клад, прямо как сокровища Хасана-басрийца. Эта война — вовсе никакая не катастрофа, что бы там ни говорили невежды, это самое настоящее благо, и её послал нам Господь, чтобы спасти нас от всех этих мучений и нищеты. Скажем «добро пожаловать» всем этим тысячам воздушных налётов, что сбрасывают на нас золото. Разве я не рекомендовал тебе присоединиться к армии? И продолжаю говорить, что это — удобный случай, это шанс. Да, верно, Италия потерпела поражение, но Германия-то осталась, а за ней стоит Япония, и война будет идти ещё лет двадцать. В последний раз тебе твержу — есть столько вакантных мест в Телль-Кабире! Поезжай туда!

Воображение Аль-Хулва наконец-то пробудилось, а эмоции накалились, да так, что ему трудно было сдержать их в узде и справиться со своей работой. И результатом тому послужили не одни лишь слова Хусейна, а скорее его постоянная настойчивость всякий раз, как он приходил сюда. Ему была свойственна умеренность в силу самого характера, как и отвращение к передвижению, страх перед всем новым, отвращение к путешествиям. И если бы его предоставили самому себе, он не нашёл бы никакой другой альтернативы переулку Мидак, даже если бы оставался тут всю свою жизнь, и он не наскучил бы ему и продолжал всё так же нравиться.

Но через какое-то время он очнулся: всякий раз, как в нём шевелилась жизнь со всеми её желаниями, в душе его появлялся образ Хамиды, или скорее, именно Хамида и пробуждала его к жизни, посылая новую миссию. Его стремления и её любимый образ были неотделимы друг от друга. Но несмотря на это, он боялся раскрыть то, что таил на душе, словно желая дать себе время для планирования и обдумывания. Притворившись, что пасует, он нехотя сказал:

— Путешествия — это такая скукотища!

Хусейн топнул ногой по земле и крикнул:

— Сам ты скукотища! Путешествовать — лучше, чем сидеть в Мидаке, и уж точно получше дядюшки Камила! Отправляйся в путь и положить на Аллаха. Ты и на свет-то ещё не появился. Что ты ел? А что пил? Что ты видел? Поверь мне, ты и впрямь ещё не родился по-настоящему…

Аббас с сожалением отметил:

— К сожалению, я не родился богатым.

— К сожалению, ты не родился девочкой! Если бы ты родился девочкой, то был бы одной из самых старомодных девушек в переулке, чья жизнь проходит в доме и ради дома, без всяких кинотеатров и зоопарков, даже без улицы Муски, куда Хамида ходит по вечерам…

Упоминание этого имени смутило его вдвойне, а то, что его друг произносит его оскорбительно и насмешливо, больно кольнуло, как будто это был пустяк, не трогающий его до глубины души, и потому в защиту девушки он сказал:

— Твоя сестра Хамида — девушка порядочная, ей не повредит то, что она прогуливается пешком по Муски.

— Да, но она к тому же девушка амбициозная, вне всякого сомнения, и тебе её никогда не заполучить, если ты не изменишься.

Сердце Аббаса запульсировало в прежнем бешеном ритме, а лицо покрылось краской. Душа его разрывалась на части от волнения, переживаний и возбуждения… Он как раз закончил подстригать друга и причёсывал его волосы, не говоря ни слова, пока в мыслях его царил хаос.

Затем Хусейн Кирша поднялся и расплатился. Прежде чем покинуть заведение, обнаружил, что забыл взять носовой платок, и опрометью бросился за ним домой. Аббас же следил за ним глазами с того места, где стоял: его друг казался ему радостным, энергичным и счастливым. Он словно впервые видел в нём эти качества. «И тебе её никогда не заполучить, если ты не изменишься». Да, Хусейн прав, без сомнения, он живёт, едва сводя концы с концами, и все усилия его за день не приносят хлеба насущного, которого бы хватило, чтобы прожить этот же день. И если он хочет построить себе гнёздышко в эти трудные времена, то неизбежно должен открыть для себя что-то новое. До каких ещё пор он будет довольствоваться одними мечтами и желаниями, инертно пряча голову в песок, живя с завязанными руками и без воли? Почему бы ему не попытать судьбу и не пробить себе путь, как делают другие? Как сказал Хусейн, она амбициозная девушка, и ему это должно быть достоверно известно, он знает её лучше него, Аббаса, который привык смотреть на неё влюблёнными мечтательными глазами. И если она амбициозна, то и он тоже должен быть амбициозным, даже возможно, стать новым существом. Но он и так знал, что не будь у него любимого человека, ничто не смогло бы лишить его этого кроткого смирения и довольства малым. В этот миг своей жизни Аббас почувствовал всю силу, могущество и удивительную магию любви. Возможно, он даже подспудно ощутил — без участия сознания и мысли, — насколько способна сила любви созидать и осваивать новое. Тот, кто заложил любовь в наши души, вдохновил их и на созидание, творение и обновление. Вот почему Аллах сотворил человека любящим, а задачу по развитию жизни возложил на любовь. Переживая, юноша серьёзно задался вопросом: почему же он не уедет отсюда? Разве он не прожил в переулке Мидак уже почти четверть века?! И какая от того польза? Переулок не годился для своих обитателей и не награждал их так, как они того заслуживали из-за своей любви к нему: улыбался тем, кто не проявлял к нему никакого интереса, и наоборот, игнорировал тех, кто проявлял к нему свою симпатию. Этот переулок слишком скупился, посылая ему хлеб насущный, зато осыпал золотым дождём таких господ, как Салим Алван. Поблизости от него находился этот Алван, скручивавший стопками денежные купюры, так что Аббас почти что чуял их магическое благоухание, тогда как в ладони он сжимал денежку, которой хватало ему разве что на одну лепёшку. Значит, он отправится в путь и изменит свою жизнь!

Такие мысли бороздили его сознание, пока он стоял возле своей лавки, взирая на дядюшку Камила, храпевшего во сне, на колене которого сидела муха. Затем он услышал лёгкий звук шагов, доносившийся из верхней части переулка. Он повернулся в ту сторону и увидел Хусейна Киршу, что возвращался широким шагом. Тут его переживания и волнения вернулись к нему, и он посмотрел на друга так, как заядлый игрок глядит на волчок рулетки. И когда тот поравнялся с ним и чуть было не прошёл мимо, он положил ему на плечо руку и решительно заговорил:

— Хусейн, я хочу поговорить с тобой об одном важном деле…

5

Вечер…

Переулок мало-помалу вернулся в мир теней: Хамида закуталась в свою накидку и пошла на улицу, прислушиваясь к стуку своих туфель по ступенькам. Она медленной поступью пересекла переулок, ибо знала, что четыре глаза следят за ней, буравя взглядом: то были глаза господина Салима Алвана, владельца конторы, и глаза Аббаса Аль-Хулва, парикмахера. Её безвкусная одежда совсем не скрывала её: платье из дешёвой ткани, старая выцветшая накидка, да туфли с истончавшими подошвами. Тем не менее, она завёртывалась в эту накидку так, что та только ещё больше украшала её хрупкую фигурку, хорошо обрисовывая её отчётливо выделявшиеся ягодицы, выдающуюся полную грудь и обнажала до середины округлые, словно бутыль, икры. Ещё она открывала её чёрные волосы поверх пробора и бронзовое лицо с миловидными чертами.

Она намеренно не обращала ни на что внимания и спускалась из Санадикийи в Гурийю, и дальше — на Новую Дорогу и улицу Муски… И как только она исчезла из виду — подальше от зорких глаз — на губах её появилась улыбка, и её прекрасные глаза стали быстро оглядывать оживлённую дорогу. Она хоть и была безродной, бедной девушкой, но не теряла чувства уверенности в себе. Возможно, что её примечательная красота способствовала распространению в ней этой самоуверенности, но не служила тому главным фактором. По своей природе она была сильной — и осознание этой силы никогда в жизни не покидало её. Временами её милые глаза ясно выражали эту силу, исходящую из красоты, как считали некоторые, и лишь усиливавшую её, по мнению других. Её постоянно одолевало сильное желание побеждать и подчинять себе, обнаружившееся как в стремлении очаровывать мужчин, так и в попытках командовать матерью. Оно также проявлялось в самом худшем виде во время ссор с шумом, руганью и драками, что возникали у неё с женщинами из переулка, так что все они ненавидели её и осыпали бранью. Наверное, самым странным из этих обвинений было то, что она терпеть не могла детей, а следовательно, она груба и лишена дара женственности. Именно из-за этого-то жена учителя Кирши, владельца кафе, которая вскормила её своим молоком, и уповала на Аллаха, надеясь увидеть её саму матерью, кормящую грудным молоком собственных детей, на иждивении мужа-тирана, и днём, и ночью награждающего её колотушками!

Она шла своей дорогой, наслаждаясь своей ежедневной прогулкой и бросая взгляд на витрины чередовавшихся магазинов. Она любила разглядывать витрины с дорогой одеждой и посудой — это возбуждало в её алчной страстной душе волшебные мечты об обладании силой и влиянием, и потому её преклонение перед силой было сосредоточено на любви к деньгам при убеждённости в том, что они и есть тот волшебный ключик ко всему миру. Ради этого она мобилизовала все имевшиеся у неё силы. Всё, что она знала о себе — так это то, что она мечтала о богатстве, о деньгах, что позволят ей иметь одежду и всё, что её душа захочет. Возможно, она и задавалась вопросом: а возможно ли, что она достигнет одним прекрасным днём того, чего желает?! Реальность не обманывала её, и вместе с тем она не забывала историю об одной девушке из Санадикийи, которая была такого же бедного происхождения, что и она сама, а затем судьба помогла ей найти богатого мужа-подрядчика, который вытащил её из ямы и открыл перед ней иную жизнь. Что же могло помешать подобной истории повториться вновь, а фортуне — улыбнуться дважды в одном и том же квартале?! Она ведь не менее красива, чем героиня этой истории, а удача, сыгравшая свою роль в жизни другой девушки, сможет повторить её ещё много-много раз без всяких усилий и затрат. Однако её амбициозные стремления бушевали в тесном мирке, что заканчивался на площади Королевы Фариды, и что там, за его пределами, ей было неизвестно: ни что скрывает тот огромный мир, каких людей и какие судьбы, ни то, сколько из них находят своё счастье в нём, и сколько неприкаянно бродят, подобно ей, не зная, где бы приткнуться.

Тут она заметила невдалеке фабричных девушек-работниц, что приближались к ней, и бросилась в их сторону, вмиг избавившись от всех мыслей с растянувшейся на губах улыбкой. Они тут же поздоровались и принялись болтать друг с другом. Она же внимательно изучала их лица и наряды критическим взглядом, завидуя тому, какой свободой и высоким положением они обладали. Те молоденькие девицы из квартала Дараса в особых, тяжёлых условиях военного времени оставили унаследованные ими традиции и начали работать в общественных местах, следуя примеру евреек. Они пришли на работу изнурённые, истощённые, бедные, и уже очень скоро познали превращения: сытость заняла место голода, платья — наготы, полнота — худобы, и вслед за еврейками они стали заботиться о своём внешнем виде и стройности. Были и такие среди них, которые говорили непонятные иностранные слова и не стеснялись брать друг друга под мышку или под локоток и даже идти в обнимку по улицам, где продавалась любовь. Они кое-что знали и брали жизнь штурмом. Её же юный возраст и неопытность лишили её возможностей, которыми пользовались они. Хамида фальшиво улыбалась им, и тоска заполняла её изнутри от зависти к их утончённой жизни, нарядной одежде и полным карманам. Она деланно, неискренне смеялась вместе с ними, пока завистливое чувство пожирало её сердце: она бы не колеблясь растерзала бы их, пусть и в виде шутки при малейшей оплошности с их стороны: платье вот у этой, например, коротко и нескромно, а у той нет вкуса. Третья отводит глаза от пристального взгляда мужчин, а четвёртая будто забыла уже те дни, когда вши ползали по её шее, подобно муравьям… Без всяких сомнений, эти встречи с ними вызывали у неё постоянный бунт, но были и самым большим её развлечением длинными днями, наполненными досадой и стычками. Поэтому она однажды сказала матери, вздыхая:

— Вот у евреек — это настоящая жизнь!

Та в тревоге воскликнула:

— Ты отродье Иблисов, в тебе нет ни капли моей крови!

Старательно пытаясь рассердить мать, девушка сказала:

— А разве не может так быть, чтобы я вела свой род от пашей, пусть даже я и незаконнорожденная?!

Женщина лишь покачала головой и съязвила:

— Да упокоит Аллах твоего отца-продавца фруктов из Маргуша…

Она шла между подружек, гордясь своей красотой и вооружась длинным острым язычком, довольная, что глаза прохожих часто скользили по ним и останавливались больше на ней, чем на других. Почти дойдя до улицы Муски, она бросила взгляд на дорогу и увидела Аббаса Аль-Хулва, который шёл чуть поодаль от них и глядел на неё своим привычным взором. Она задалась вопросом, что же заставило его оставить свою лавку в такой непривычный час? Неужели он специально преследует её?.. Разве его ещё не убедило выражение её глаз?.. Несмотря на всю свою бедность, он был элегантным, как и все, кто принадлежал этому ремеслу, и его присутствие не докучало ей. Она говорила себе, что ни одна из её приятельниц и надеяться не могла найти себе лучшую партию, чем он. Сама же она испытывала к нему странные неясные чувства: с одной стороны, он был единственным юношей в переулке, который годился ей в мужья, но с другой стороны, она мечтала о муже, подобном тому богатому подрядчику, которого заполучила её соседка из Санадикийи. Она даже не любила и не хотела его, но в то же время и не отвергала. Вероятно, его страстные взгляды очаровывали её…

По привычке она шла вместе с другими девушками до конца Дарасы, а потом одна возвращалась в свой переулок. И на этот раз, идя между ними, она украдкой бросала взгляды и больше не сомневалась, что он намеренно следует за ней и намерен нарушить наконец своё молчание. Ощущения не подвели её: едва она распрощалась с последними девушками и развернулась назад, как он с тротуара подскочил к ней неровными шагами. Лицо его красноречиво свидетельствовало о переживании. Он приблизился, пока не оказался прямо напротив неё, и содрогающимся голосом заговорил:

— Добрый вечер, Хамида…

Она обернулась к нему будто встревоженная столь неожиданным его появлением, что застало её врасплох, затем нахмурилась и, не говоря ни слова, ускорила шаги. Лицо его залила краска, однако он повторил с упрёком:

— Добрый вечер, Хамида.

Она испугалась, что если промолчит в этот раз, стремительно продолжая свой путь, остальные девушки успеют дойти до оживлённой площади ещё до того, как он скажет, что ему нужно. Она желала это услышать, и потому тоном возмущения сказала:

— Ох, какой позор! Сосед, и ведёт себя как чужой!

Аббас с пылом вымолвил:

— Да, и правда, я сосед, но я не веду себя, словно чужак какой. Разве соседу нельзя поговорить с тобой?

Она нахмурилась:

— Да, но только сосед защищает соседку, а не нападает на неё…

Он искренне и горячо парировал:

— Обязанности соседа мне хорошо известны, мне никогда и в голову не приходило нападать на тебя. Нет, не приведи Аллах. Но я лишь желаю поговорить с тобой, ведь нет ничего позорного в том, чтобы сосед разговаривал с соседкой.

— Как ты можешь такое говорить?!.. Разве не оскорбительно, что ты преграждаешь мне дорогу и устраиваешь скандал?!

Её слова напугали его, и он с сожалением сказал:

— Скандал?!… Да упаси Господь, Хамида. Сердце моё чисто, и намерения мои самые что ни на есть чистые, клянусь святым Хусейном. Ты увидишь, что всё выйдет так, как предначертано Аллахом, и вовсе не со скандалом и позором. Послушай же меня немного, я хочу побеседовать с тобой о чём-то очень важном. Давай свернём на улицу Аль-Азхар, подальше от глаз тех, кто нас знает.

С деланным возмущением она ответила:

— Подальше от людских глаз?!.. Браво!. Ты и впрямь «хороший сосед»!

Благодаря небольшой перепалке с ней он набрался храбрости и с жаром выпалил:

— Какой же грех лежит на соседе? Ему что, следует умереть прежде чем он раскроет то, что у него на душе?!

Она насмешливо заметила:

— До чего чисты твои слова…

Аббас пылко сказал, выразив сожаление, что они подошли к оживлённой площади:

— Мои намерения чисты, клянусь господином нашим, святым Хусейном. Да не спеши ты так, Хамида. Давай же свернём на улицу Аль-Азхар. Я хочу тебе сказать кое-что важное. Ты должна выслушать меня. Ты это и так знаешь, нет сомнений, ты знаешь, что я хочу сказать. Разве нет?… Разве ты это не чувствуешь?… Сердце верующего человека — это лучший указатель.

Словно рассердившись, она ответила:

— Ты вышел за все границы… Ну нет, нет… Дай мне пройти…

— Хамида…. я хочу… я хочу тебя.

— Какой позор!. Дай мне пройти, не позорь меня перед людьми.

Они почти уже дошли до площади Хусейна, когда она бросилась на соседний тротуар с левой стороны и ускорила шаги, затем свернула в Гурийю, при этом слегка улыбаясь. Теперь-то она знала, чего он хотел: как раз, как он и сказал ей. При этом она не забывала, что он единственный молодой человек, который годится ей в мужья в переулке: в его выпуклых глазах она замечала любовь, которую видела столько раз, глядя на него из своего окна в недалёком прошлом. Но только вот расшевелило ли это её неблагодарное сердце?… О его финансовом положении ей было много известно, он и пальцем о палец не ударит, чтобы его улучшить. Зато глаза его говорили также о смиренной личности, покорной и довольной тем, что имеет, что делало его славным кандидатом для того, чтобы её сердце, любящее повелевать, нашло себе местом отдохновения. Однако она испытывала к нему, несмотря на всё это, отвращение, причину которого и сама не знала. Так что же ей нужно?!.. И кто удовлетворит её, если не этот добрый кроткий юноша?!.. Естественно, она не находила ответа на данный вопрос. Всё её отвращение к нему зиждилось на его бедности!… По-видимому, её любовь к господству вытекала из любви к борьбе, а не наоборот. Примирение не радовало её, а победа, дававшаяся ей легко, не приносила облегчения. Сердце её по-прежнему дремало, не понимая, чего ему хочется, наполненное смутными чувствами удивления и тревоги.

Аббас Аль-Хулв из страха не стал преследовать её на глазах у всех, отступив с сердцем, переполненным разочарованием и грустью, но далеко не отчаянием. Медленно шагая и не обращая внимания ни на что вокруг себя, он сказал сам себе, что она хотя бы обменялась с ним несколькими словами, что заняло немало времени. Если бы она была намерена оттолкнуть его, отвергнуть, то ничего бы не помешало ей сделать это без всяких трюков. Значит, она не питает ненависти к нему. Возможно, она просто кокетничает, как и все девушки. А может быть, виной тому было её смущение, пресёкшее для него возможность завести с ней дружбу и обратившее её в бегство. Ему было также далеко от отчаяния сейчас, как Земле до Луны, более того, в нём заиграла надежда и готовность броситься в следующую атаку. Он был опьянён магическим вином, равного которому покамест ему пробовать не доводилось. Аббас был искренне влюблён и испытывал пылкие чувства к этой девушке, но перед её прекрасным всепроникающим взглядом чувствовал тотальную робость, а также безграничное удовольствие и неистребимую любовь. Он был подобен голубю, созданному в небесах, где он парит, но в конце концов садится, весь дрожа, повинуясь свистку своего хозяина. Она была его заветной мечтой среди всех женщин. Да, его усилия не были безуспешны, но почки мечтаний распустились под натиском расцветающих надежд. Он парил от радости и экстаза от своей любви и молодости.

Свернув в Санадикийю, он натолкнулся на шейха Дервиша, шагавшего со стороны мечети Хусейна. Они встретились у начала переулка Мидак. Юноша приблизился к шейху, желая приветственно пожать ему руку, однако старик предостерегающе указал на него пальцем, вытащил на него свои подслеповатые глаза в очках с золотой оправой и сказал:

— Не ходи без фески!.. Остерегайся ходить с непокрытой головой в такую погоду, да в таком мире. Мозг юноши превращается в пар и витает в воздухе. Подобная ситуация известна — это трагедия, что по-английски называется tragedy, а произносится как t-r-a-g-e-d-y.

6

Учитель Кирша был занят одним важным делом. Вообще-то редко когда проходил у него год без занятия подобным важным делом, несмотря на то, что оно причиняло ему беспокойство и отравляло жизнь. Он был безвольным человеком: гашиш не оставил от неё ничего и не принёс никакой пользы. Однако в отличие от большинства его коллег — владельцев кафе — он был беден, но не потому, что его кафе не приносило прибыли, а потому, что он растрачивал всё, что зарабатывал, направо и налево. Деньги транжирились без счёта, утекая, в основном, вслед за пагубным предметом его пристрастия.

Когда солнце склонилось к закату, он вышел из кафе, не поставив в известность Санкара о своих планах, одетый в чёрный плащ и опираясь на трость из слоновой кости. Шёл он медленными, тяжёлыми шагами. Его тёмные глаза были почти скрыты плотными веками, но дорогу он видел хорошо, да и сердце его сильно колотилось. Да, сердце колотилось, несмотря на то, что хозяину его было уже под пятьдесят. Удивительно, но учитель Кирша вёл совершенно ненормальную жизнь, замарав её в грязи за все эти годы настолько, что ему даже стало казаться, что она вполне естественна. Он торговал наркотиками, привыкнув делать это под покровом темноты. Поскольку он был изгнанником в нормальной жизни и жертвой ненормальной, то своему порочному увлечению отдавался безгранично, ничуть не сожалея о нём, и раскаяния с его стороны было ожидать бесполезно. Более того, он даже несправедливо упрекал правительство в том, что оно преследует подобных ему граждан, и проклинал людей, которые подвергали его страсть унижению и презрению, говоря о правительстве так: «Оно разрешило вино, которое запретил сам Аллах, и запретило гашиш, которое Он разрешил!… Оно заботится о винных лавках, распространяющих яд, но прижимает курильни опиума, который является лучшим лекарством для души и разума». Иногда он с сожалением качал головой и бормотал: «Это отдых для ума и украшение жизни, а сверх того ещё и хороший афродизиак!»

Что же до другого его увлечения, то о нём он с привычным бесстыдством говорил так: «У вас своя религия, а у меня — своя!» Однако его «дружбе» с этими пороками ничуть не мешало то, что сердце его бешено стучало при появлении в его жизни любого нового объекта страсти.

Он медленно брёл по Гурийе, отдавшись потоку мыслей и задаваясь вопросом в то время, как сердце наполнялось надеждой: «Что же ждёт меня этим вечером, интересно?» Несмотря на то, что он всецело был погружён в свои мысли, он обращал всё же смутное внимание на лавки по обеим сторонам дороги, и время от времени отвечал на приветствия их владельцев, с которыми водил знакомство. Он питал сомнения об искренности подобных приветствий, и не знал, скрывается ли за ними одно только пожелание ему мира, или злословие и хула за глаза. Другие люди и сами не живут спокойно, и другим не дают, алчно выискивая недостатки и разнося слухи о них своими ненасытными языками. Они давно уже говорили о нём, и какую пользу принесли им эти дурные слухи?… Никакой!.. Его словно увлекал вызов с их стороны: он во всеуслышание продолжал заниматься тем, что приносило ему удовольствие. Он продолжал идти своим путём, пока не приблизился к последней лавке слева близ Аль-Азхара. Тут сердце его ещё сильнее застучало, и он позабыл о людских приветствиях, вызывавших у него подозрения, и в его потухших глазах загорелся скрытый злобный огонёк. Он совсем уже подошёл к лавке, и пересекая порог, раскрыл рот и выпятил губы.

Это была небольшая лавка, посреди которой за маленьким бюро сидел старик, а на одну из нагромождённых друг на друга полок с товарами опирался возмужалый парень-продавец. Как только он увидел вошедшего человека, сразу же выпрямился и расторопно улыбнулся клиенту. Тут учитель Кирша впервые поднял свои тяжёлые веки и уставился на юношу, мягко поприветствовав его. Тот вежливо ответил на его приветствие, с первого взгляда поняв, что этого человека он видит уже третий раз за три последних дня, и задался вопросом: «Почему он не купил то, что хочет, в первый раз?!»

Учитель сказал:

— Покажите мне, какие у вас есть носки…

Юноша принёс разнообразные носки и положил их на прилавок магазина. Кирша принялся рассматривать товар, украдкой поглядывая на лицо юноши, который не прятался от него. Кирша скрыл улыбку, нарисовавшуюся на губах. Он умышленно долго разглядывал и изучал товар, затем тихим голосом обратился к юноше:

— Извини, сынок, но у меня слабое зрение, не мог бы ты выбрать мне подходящий цвет в соответствии с твоим прекрасным вкусом?

Он ненадолго замолк, пристально вглядываясь в лицо молодого продавца, после чего на его обвислых губах появилась улыбка:

— Таким же прекрасным, как твоё лицо…

Юноша показал ему ещё одну пару, сделав вид, что не заметил комплимент, и мужчина продолжил:

— Заверни мне шесть пар…

Он помедлил, пока юноша заворачивал носки, затем сказал:

— Лучше заверни мне двенадцать пар… У меня нет недостатка в деньгах, хвала Аллаху!!

Юноша молча завернул ему то, что он просил, и вручая ему свёрток, пробормотал:

— Удачная покупка…

Учитель Кирша улыбнулся, точнее, его рот механически раскрылся в улыбке, сопровождаемой лёгким подёргиванием век, и заговорщицким тоном сказал:

— Благодарю тебя, сынок, — затем уже тихо. — Хвала Аллаху!

Уплатив за покупку, он покинул лавку в том же возбуждённом состоянии, в каком пришёл сюда, и направился в сторону улицы Аль-Азхар, затем быстро перешёл на другую её сторону и остановился, прислонившись к тенистому дереву напротив какого-то магазина. Он стоял, опираясь на свою трость одной рукой и сжав свёрток с покупками другой, при этом не сводя глаз с той лавки вдали. Когда он входил в лавку, юноша находился на своём месте, и сейчас он по-прежнему был там, сложив руки на груди, и Кирша принялся глядеть на него, смутно различая издали черты лица. Однако память и воображение пришли к нему на помощь, сделав то, чего не могло сделать слабое зрение. Он сказал себе: «Без сомнения, он понял, что я имел в виду!» Тут он вспомнил, каким мягким, учтивым и обходительным был этот юноша, и в ушах у него снова раздался голос, что пробормотал: «Удачная покупка!» В груди всё возликовало, и он испустил глубокий вздох облегчения. Он оставался на том же месте некоторое время, испытывая беспокойство и напряжённость, пока не увидел, как двери лавки закрылись, и оттуда вышел старик-владелец, направившись в сторону квартала ювелиров, а также юноша, что зашагал на улицу Аль-Азхар. Потихоньку Кирша отошёл от дерева и пошёл тем же путём, что и юноша. Тот увидел его, только когда Кирша проделал две трети пути, однако не обратил на него особого внимания, почти пройдя мимо, однако Кирша приблизился к нему и ласково сказал:

— Добрый вечер, сынок.

Юноша поглядел на него; при этом в глазах его мелькнула лёгкая улыбка, и пробормотал:

— Добрый вечер, господин.

Желая вовлечь его в разговор, Кирша спросил: