Переулок Мидак

Хамида воскликнула:

— Ты с ума сошла?

— Да, я сошла с ума, но всё-таки догадайся…

Девушка вздохнула и сказала:

— Ты утомила меня!

Брови женщины вздрогнули, и подмигнув, она ответила:

— Наша квартирная хозяйка желает выйти замуж!

Девушку охватило изумление и она прошептала:

— Замуж!

— Ну да. И хочет за молодого. Как же мне жаль тебя, несчастную, ты никак не найдёшь себе того, кто попросит твоей руки!

Девушка искоса поглядела на неё, и заплетая волосы, молвила:

— Да нет, я многих ещё найду, однако это ты неудачливая сваха, просто желаешь скрыть свой провал.

— А что не так со мной?

— Ну, как я уже сказала, ты неудачница, что лишь подтверждает поговорку: «В доме у плотника и дверь покосилась».

Мать Хамиды улыбнулась и сказала:

— Если выйдет замуж госпожа Сания Афифи, то не стоит отчаиваться ни одной незамужней женщине…

Однако девушка бросила на неё свирепый взгляд и процедила:

— Я не гонюсь за целью выйти замуж, это замужество гонится за мной, я ещё многих отвергну…

— Конечно! Такая принцесса, как ты, особа королевских кровей!

Девушка проигнорировала сарказм матери и тем же строгим тоном продолжала:

— Если ли здесь, в Мидаке, кто-то, кто заслуживает того, чтобы считаться кандидатом?

По правде говоря, мать не беспокоилась за будущее дочери, её не охватывал страх по поводу того, что та засидится в девках, и в красоте её также не было никаких сомнений. Её больше волновало самолюбование и надменность той. Она с тревогой в голосе сказала:

— Не оскорбляй языком своим этот переулок, ведь тут живут лучшие в мире люди!

— Это ты лучшая в мире. А они все — ничто, разве что один, у которого есть жизненная искра, но и он стал моим братом!

Этими словами она намекала на Хусейна Киршу — своего молочного брата, чем напугала мать, и та критическим тоном в волнении сказала:

— Как ты можешь так говорить?! Я не сделала его твоим братом, никто не может сделать вас братом и сестрой, он твой молочный брат, как повелел Аллах…

Но дух безумия завладел девушкой, и ради забавы она сказала:

— А разве не могло быть так, что он всегда сосал молоко из одной груди, а я — из другой?

Мать пнула её в спину и закричала:

— Да разразит тебя Аллах!..

Девушка с презрением процедила:

— Пустой переулок!

— А тебе подавай высокопоставленного чиновника?!

Хамида вспылила:

— А чиновник это Господь Бог?

Мать только вздохнула:

— Ох, если бы ты умерила своё тщеславие..!

Дочь ответила ей тем же тоном:

— Ох, если бы ты хоть раз в жизни поступила разумно..!

— Ты ешь и пьёшь за мой счёт и такая неблагодарная! Ты помнишь, как ты развязала свой язык по поводу того джильбаба?!

Хамида изумлённо ответила:

— А джильбаб разве ничего не значит?!.. Да грош цена всему этому миру без новой одежды! Ты считаешь, что первую красавицу, у которой нечего надеть и ничем украситься, следует заживо хоронить?!

Затем голос её наполнился сожалением, и она добавила:

— Ох, если бы ты только видела тех евреек-работниц на фабрике! Все они щеголяют в такой красивой одежде. Да, грош цена тогда этому миру, если мы не можем носить то, что нам нравится!

Мать обидчиво ответила ей:

— Эти работницы лишили тебя самоконтроля, а еврейки ещё и разума. Ох, если бы ты успокоилась…

Хамида не обратила внимания на её слова: она продолжала заплетать волосы, и вытащила из кармана маленькое зеркало и установила его на спинку дивана, затем встала напротив него, немного склонившись, чтобы видеть своё лицо, и удивлённо пробормотала:

— Как жаль, Хамида! Почему ты здесь, в Мидаке? И почему твоей матерью является женщина, не отличающая обычную пыль от золотой?!

Затем она скользнула к единственному окну в комнате, выходившему на переулок Мидак, и протянула руки к открытым ставням, потянув их на себя, пока между ними не осталось всего нескольких дюймов. Она оперлась локтями на окно и кинула взгляд на переулок, переводя его с места на место, и язвительно заметила, будто говоря сама с собой:

— Здравствуй, переулок нашего Господа и счастья! Долгих лет жизни тебе и твоим славным жителям. Какой же тут прекрасный вид, какие же замечательные эти люди! Что же я вижу?! Вот Хусния-пекарша сидит на пороге у печки, словно мешок, одним глазом глядя на лепёшки, а другим — на Джаду, мужа своего. Он же работает из страха перед её кулаками и пинками. А вон там — учитель Кирша, владелец кофейни, склонил голову, будто спит, однако он совсем не спит. А дядюшка Камил погрузился в сон, пока мухи своевольно пляшут на подносе с басбусой. Ах, опять этот Аббас Аль-Хулв пялится в моё окно, красуясь и флиртуя. Он даже не питает сомнений, что такой взгляд бросит меня к его ногам, пленённой любовью к нему. Ох, поймёте вы меня, прежде чем погибнуть! А вот и господин Салим Алван, владелец конторы, только что напялил очки, поглядел, и снял их, затем вновь надел. В первый раз этот взгляд был случайностью, скажем так, но второй-то, Салим-бек? О господи, каков этот его второй взгляд! Чего тебе надо, мужик, чего надо, бессовестный старикашка?!… Такая случайность происходит каждый день примерно в одно и то же время! Если бы ты не был мужем и отцом, я бы обменивалась с тобой взглядами и приветствовала бы тебя. Вот и всё, вот он — переулок. Так зачем же Хамида так запустила свои волосы, что в них завелись вши?!.. Ух… Вот и шейх Дервиш идёт, стуча по земле своими деревянными башмаками…

— Шейх Дервиш больше всех вправе стать твоим мужем!

Девушка не обернулась к матери, но пошевелив бёдрами, словно пританцовывая, сказала:

— Какой же могущественный он человек! Говорят, он потратил сто тысяч из любви к нашей госпоже, святой Зейнаб, так неужели он поскупится ради меня десятью тысячами?

Тут она внезапно отошла от окна, словно ей наскучило наблюдение за улицей, и снова вернулась к зеркалу, бросив на себя изучающий взгляд. Вздохнув, произнесла:

— Как жаль, Хамида, как жаль…

4

Рано утром в Мидаке влажно и прохладно: солнце навещает его лишь в тот момент, когда приближается к самой середине неба: именно тогда оно перешагивает через осаду, которой окружён переулок, однако жизнь начинается в его уголках ещё задолго до того: Санкар, мальчик на побегушках из кофейни, даёт начало дневной активности, расставляя стулья и зажигая примус. Затем стекаются группами и по одному работники агентства, мелькает Джаада, несущий дрова для печи в пекарне. Даже сам дядюшка Камил занят в этот час тем, что открывает двери своей лавки и затем погружается в дрёму перед завтраком! Дядюшка Камил и Аббас Аль-Хулв всегда завтракают вместе; перед ними лежит поднос с варёными бобами, зелёным луком, маринованными огурцами. Их манера есть была разной: Аль-Хулв быстро расправлялся с едой, поедая свою лепёшку за считанные минуту, тогда как дядюшка Камил медлительно и тщательно прожёвывал каждый кусок, пока тот не таял у него во рту, и часто говорил: «Еда приносит пользу только тогда, когда она сначала переваривается во рту», и потому, когда Аль-Хулв заканчивал свою трапезу, выпивал чай вприхлёбку и принимался за кальян, он по-прежнему жевал лук, откусывая от него мелкие кусочки, а также сохранял свою долю бобов, не давая Аль-Хулву возможности покуситься на неё. Он делил бобы на две части и не позволял юноше взять лишнего. Несмотря на всю тучность и полноту, дядюшка Камил не считался обжорой, хотя с огромным аппетитом поглощал сладости и был искусным кондитером. Всё его мастерство не выходило за рамки особых заказов клиентов, таких как господин Салим Алван, господин Ридван Аль-Хусейни и учитель Кирша. Слава его вышла за пределы Мидака и докатилась до кварталов Санадикийя, Гурийя и Сага. При этом заработка его хватало лишь на скромную жизнь, и потому он не соврал, когда пожаловался Аббасу Аль-Хулву, что после смерти его не в чем будет даже похоронить. B то утро после того, как они оба закончили завтракать, он сказал Аббасу Аль-Хулву:

— Ты говорил, что купил для меня саван, и такой поступок заслуживает слов благодарности и благословения, но почему бы тебе не уступить мне его прямо сейчас..?

Аббас удивился такой просьбе: он почти что забыл о саване, как и забыл о своём вымышленном обещании, и спросил его:

— А что ты будешь с ним делать?!

Своим высоким голосом, присущим обычно юнцам, он ответил:

— Я воспользуюсь тем, что у него высокая стоимость! Разве ты не слышал, что говорят о повышении цен на ткани?

Аль-Хулв только рассмеялся:

— Ты хитрец, несмотря на то, что кажешься таким наивным и простым. Ещё вчера ты сетовал на то, что тебя не в чем будет похоронить после смерти; теперь же, когда я приготовил для тебя саван, ты хочешь выгодно продать его! Однако, увы, вряд ли ты получишь то, чего так хочешь: я продам твой саван, чтобы почтить твоё тело, прожившее столь долгую жизнь, Иншалла…

Дядюшка Камил застенчиво улыбнулся и ответил:

— А если я проживу так долго, что застану то время, когда всё вернётся на круги своя, как было ло войны? Тогда-то мы точно потеряем от стоимости такого дорогого савана?!

— А если завтра ты умрёшь?!

Дядюшка Камил нахмурился:

— Не приведи Господь!

Аль-Хулв расхохотался и сказал:

— Ты напрасно пытаешься заставить меня отказаться от своего решения. Саван останется у меня и будет храниться в неприступной крепости, пока сам Аллах не явит свою волю…

И он снова засмеялся, и смех его был так долог, что его товарищ тоже присоединился к нему. Затем юноша с упрёком сказал:

— Какой же ты человек, однако! От тебя не дождёшься пользы! Я разве хоть раз в жизни воспользовался тобой на один грош?! Нет, абсолютно! Волосы не растут на твоей бороде, как и усы. Голова у тебя лысая. Во всём этом обширном мире, к которому так призывает твоё тело, нет ни единого волоска, которым я мог бы воспользоваться с выгодой для себя. Да простит тебя Аллах…

Дядюшка Камил улыбнулся и ответил ему:

— Это чистое ухоженное тело никому не в тягость и помыть…

Их разговор прервал голос, больше похожий на вой, и они посмотрели в сторону переулка и заметили там, как Хусния-пекарша накинулась на своего мужа Джааду с туфлей. Мужчина же отступил перед ней, не имея сил защищаться, и крик его расходится чуть ли не до самого горизонта. Оба собеседника рассмеялись, и Аббас Аль-Хулв закричал, обращаясь к женщине:

— Прояви милосердие и прости, госпожа…

Однако женщина не переставала колотить мужа, пока Джаада не упал к её ногам в плаче и мольбе о пощаде. Аббас смеялся, и обращаясь к дядюшке Камилу, сказал:

— До чего же хорошую службу могут сослужить туфли — весь твой жир просто растает!

Тут появился Хусейн Кирша — он вышел из дома, одетый в брюки, рубашку и шляпу. Он горделиво посмотрел на свои ручные часы, и маленькие острые глаза его наполнились блеском. Он поприветствовал своего друга-парикмахера и прошёл вглубь салона, к креслу, и сел, чтобы подстричься, пока у него выходной.

Оба друга выросли вместе в переулке Мидак, и появились на свет в одном и том же доме — доме господина Ридвана Аль-Хусейни, однако Аббас Аль-Хулв пришёл в этот мир на три года раньше Хусейна Кирши. В то время Аль-Хулв жил с родителями. Так прошло целых пятнадцать лет, пока он не встретил дядюшку Камила, вместе с которым стал снимать квартиру. Друзья провели вместе и детство, и отрочество. Словно братья, они делили привязанность и дружбу, которая продолжалась до тех пор, пока их не разделила работа: Аббас пошёл подмастерьем к парикмахеру на Новую улицу, а Хусейн стал помощником в мастерской по ремонту велосипедов в Гамалийе.

Нравы их различались с самого начала, и возможно, именно это отличие и послужило главной причиной сохранения их дружбы и взаимной привязанности. Аббас Аль-Хулв был и продолжал оставаться человеком кротким, мягким и добросердечным, по природе своей склонным к умиротворению и прощению. Пределом его желаний было развлечься, поиграв в какую-нибудь мирную игру, посидеть в кафе, покурить кальян и сыграть в карты. Ему претили назойливость и ссоры, и потому он всегда их сторонился, умело вызывая на губах милую улыбку и говоря спорщику: «Да простит тебя Аллах». Он не пропускал молитвы и посты, включая пятничную молитву в мечети Хусейна. Однако сейчас он забросил выполнение некоторых религиозных обязанностей, но не из пренебрежения ими, а из лени, хотя по-прежнему посещал пятничную молитву и постился в Рамадан. Нередко случалось и так, что его друг, Хусейн Кирша, задевал его, ища ссоры, и когда особенно горячился, он остужал его пыл. Известно было, что он неприхотлив и доволен малым, и несмотря на то, что в подмастерьях он ходил целых десять лет, лишь спустя пять лет открыл свою собственную маленькую лавочку, и с тех самых пор считал, что достиг самого большего из того, о чём мог желать: настолько его наполнял дух умеренности и довольства тем, что имел, что это можно было прочесть в его выпуклых спокойных глазах, полном теле и неотделимом от него весёлом нраве.

А вот Хусейн Кирша был одним из самых смышлёных людей в переулке Мидак, известный своей энергичностью, ловкостью и отвагой, а если того требовала необходимость, не чурался и греха. Поначалу он трудился в кофейне отца, однако они не поладили друг с другом, и он покинул кофейню и перебрался в мастерскую по ремонту велосипедов, где оставался до тех пор, пока не вспыхнуло пламя войны. Затем он стал прислуживать в лагере у англичан, где получал по тридцать пиастров в день — по сравнению с тремя, что зарабатывал на своём первом поприще, — и это помимо того заработка, который он прозвал «Для пропитания необходима ловкость рук». Таким образом, его статус повысился, а карман наполнился; он развлекался с энтузиазмом, бьющим через край, не признавая никаких границ, получал удовольствие от новой одежды, посещал рестораны и часто ел мясо, которое, по его мнению, было пищей любимцев фортуны. Он также захаживал в кинотеатры и кафе, пьянствовал, заводил интрижки с женщинами. Опьянение наводило его на щедрый лад: он звал друзей на крышу своего дома, где предлагал им еду, финиковое вино и гашиш. Во время одного из таких моментов, когда он был пьян — как рассказывали — он сообщил некоторым своим гостям: «В Англии таких как я, ведущих жизнь в довольстве, называют „Large“». Поскольку такие как он не лишены завистников, его прозвали Хусейн Кирша Ал-Лардж, а позже и вовсе стали называть Хусейн Кирша-Гараж!

Аббас Аль-Хулв взял машинку и принялся аккуратно и активно обрабатывать голову друга, подстригая с боков, и не прикасаясь к кудрявым волосам, жёстким и грубым, почти стоящим колом на макушке. Он не мог не грустить всякий раз, как встречался со своим старым другом. Они по-прежнему оставались друзьями, но сама жизнь, естественно, изменилась, и Хусейн Кирша больше не работал в кофейне своего отца, и не коротал там ночи, как делал прежде в выходные, и оба друга редко теперь встречались. Однако и тут присутствовало чувство зависти: оно не покидало сердце парикмахера всякий раз, как он вспоминал про ту огромную пропасть, что ныне разделяла их, хотя в своей зависти — равно как и в жизни — он был умным и кротким, не совершал необдуманных поступков и ошибок, и пока что не обмолвился ни единым плохим словом о своём друге. Он словно завидовал ему белой завистью, не по-настоящему, без зла, и в утешение себе говорил: «Ничего, вот закончится война когда-нибудь, и Хусейн вернётся в наш переулок таким же бедняком, как и тогда, когда он уходил отсюда».

В потоке обычной болтовни Хусейн Кирша рассказывал приятелю о жизни на армейском складе, о рабочих, жалованьях, о своих отношениях с англичанами, забавных историях и шуточках, а также о той симпатии и восхищении, которые проявляли к нему солдаты. Он сказал:

— Капрал Джулиан говорил мне как-то, что единственное моё отличие от англичан — это цвет кожи!.. Он часто советует мне быть поэкономнее, но руки, — тут он радостно помахал рукой в воздухе, — что зарабатывают деньги во время войны, годятся также и для того, чтобы в мирное время, когда война закончится, зарабатывать вдвойне. А как по-твоему, когда же кончится война?! Только пусть тебя не одурачит поражение итальянцев — в войне на них рассчитывать нечего, Гитлер будет ещё двадцать лет воевать! Капрал Джулиан питает восхищение ко мне и слепо доверяет, и благодаря такому доверию я допущен к его обширным коммерческим делам — к продаже табака, сигарет, шоколада, ножей, одеял, носок и обуви… Просто великолепно!

Аббас Аль-Хулв задумчиво пробормотал:

— Великолепно!

Хусейн бросил на себя в зеркало изучающий взгляд и сказал:

— Знаешь ли ты, куда я сейчас направляюсь?… В зоопарк. И знаешь, с кем?.. С девушкой, подобной сливкам с мёдом, — тут он послал смущающий воздушный поцелуй, — и поведу её к клеткам с обезьянами.

Он расхохотался и продолжил:

— Бьюсь об заклад, что ты спросишь: а почему обезьяны? Для такого, как ты, это естественный вопрос, ты ведь видел только дрессированных обезьян у обезьянщика. Так знай же, осёл, что обезьяны в зоопарке живут стаями в клетках. Они так похожи на человека и по внешнему виду, и по ужасному поведению: можно просто так, прилюдно увидеть, как они ухаживают друг за другом и занимаются любовью. Если я приведу туда эту девушку, тогда передо мной откроются все двери!

Продолжая своё дело, Аль-Хулв пробормотал:

— Великолепно!

— Женщины — это целая наука, и чтобы искусно овладеть ей, недостаточно одних лишь хорошо уложенных волос.

Аль-Хулв засмеялся и поглядел на его волосы в зеркало, затем удручённым голосом сказал:

— О, я несчастный!

Хусейн изучил своё отражение в зеркале острым взглядом и язвительно спросил:

— А как же Хамида?!

Сердце Аль-Хулва неистово застучало, поскольку он никак не ожидал услышать столь любимое им имя в этот момент: перед его глазами нарисовался её образ; он покраснел, и пролепетал, даже не понимая своих слов: