Помоги проекту - поделись книгой:
Розиноер пал смертью храбрых 17 марта 1945 г., но слово сдержал. В наградном листе от 25 октября 1944 г. на присвоение ордена Славы 3-й ст. мы читаем, что красноармеец Ефим Израилевич Розиноер, телефонист роты связи 508-го стрелкового Гродненского полка 174-й Борисовской Краснознаменной стрелковой дивизии 31-й армии, отличился при прорыве немецкой обороны в районе Серски-Лясе (Польша). Рискуя жизнью, он устранил неполадки и восстановил связь между атакующими батальонами, нарушенную в 12 местах. При захвате первой траншеи Ефим Израилевич спас жизнь раненому командиру роты лейтенанту Вихареву, которого немцы при контратаке хотели взять в плен [356]. Письма бывших узников гетто, ставших солдатами Красной Армии, демонстрировали не только уровень ожесточения, но и высокую мотивацию, логику и предсказуемость поведения. Они имели личный счет к нацистам, действовали хладнокровно и решительно.
Письма из районов эвакуации
Евреи, успевшие эвакуироваться или организованно выехать вместе с предприятиями и учреждениями, где они работали, не имели иллюзий. Оставшихся на оккупированной территории родных и близких они оплакивали как погибших. Весной 1942 г. М. Широкова-Клейн писала из Ташкента в Москву Алесю (Айзику) Евелевичу Кучеру, что ее дети Анечка 10 лет и Галочка 4 лет остались в местечке Шатилки Паричского района Полесской области, где жили родители Широкова-Клейна, куда дети приехали на каникулы: «Что с ними – я боюсь об этом даже думать. Борис прямо с ума сходит. Всех проклятый Гитлер разогнал с насиженных мест. Многие не увидят дорогих людей»[357].
Меир Цыпин писал из Новосибирска в Ленинград зимой 1944 г.: «Когда мы задушим Гитлера – это будет хорошей новостью. Относительно Мстиславля мы слышали так, что, когда немец вошёл, так он собрал всех евреев и их отправил на Троицкую гору и там он их всех перестрелял. В нашей семье не хватает 40 % людей. Мы надеемся, что с Гитлером рассчитаются за все»[358]. Мстиславль был оккупирован немцами 14 июля 1941 г. С первых дней начались грабежи и убийства. 15 октября 1941 г. нацисты собрали всех евреев Мстиславля и колонной погнали к Кагальному рву, где накануне ночью были вырыты ямы. Евреев подводили по десять человек, заставляли раздеться догола, отбирали ценные вещи, укладывали плотными рядами лицом вниз и расстреливали. Так были убиты сначала все мужчины, а потом женщины с детьми. Маленьких детей ударяли на глазах у матерей друг о друга и бросали в ямы живыми. Только за один день гитлеровцы убили 1300 евреев – взрослых и детей. Среди них оказались родственники Цыпиных: дед, тетя и маленькая двоюродная сестра. После расстрела вода в ближайшем колодце покраснела. Всего в Мстиславле погибло свыше 2 тыс. евреев, из которых сегодня известны имена только 650 чел[359].
Первые сообщения из освобожденных районов, появившиеся в результате наступления Красной Армии в конце 1943 и начале 1944 г., вызывали мысли о судьбе родных, застигнутых на временно оккупированной территории. Единственной надеждой, которая еще теплилась, было ожидание чуда, что в последний момент кому-то удалось выбраться с последним эшелоном, или окольными путями пройти к линии фронта, или спастись с помощью партизан. Эти переживания и горечь разочарования мы встречаем в переписке. Письма позволяют почувствовать эмоциональный фон эпохи, понять душевное состояние и настроение людей как на фронте, так и в тылу. Яков Гузман в ноябре 1943 г. писал сестре Аничке (Ханочке), что районный центр Полесской области город Хойники освобожден нашими войсками, но вряд ли кто сейчас есть из наших родных, «особенно досталось именно евреям, которых эти бандиты нещадно умерщвляют». И продолжал: «Видимо, ото всех населенных пунктов – “зона пустыни”. Печаль за этот город ложится на сердце, как тяжелый камень. Теперь буду ожидать освобождения Наровли. Что о них слышно? Когда-нибудь еще там побудем, всех увидим, узнаем об их горе»[360].
Александр Зингерман весной 1944 г. делился переживаниями со своей сестрой Дорой: «Я хожу как сумасшедший. Некому выплакать все то, что накопилось на душе… Нашу бедную мамочку немцы убили, а тело бросили в шахту. Разве она сделала худо кому-нибудь?»[361] Бася Евсеевна Зингерман, которая упоминается в письме, осталась в городе Сталино (ныне Донецк) и погибла 1 мая 1942 г. во время ликвидации гетто, тело ее сбросили в шурф шахты № 4/4 бис на Калиновке[362]. Автор письма Александр Хаимович Зингерман прошел почти всю войну, был несколько раз ранен. Последнее письмо сестре он прислал в марте 1945 г., дальнейшая судьба Зингермана неизвестна.
Органы местной власти на освобожденной территории начали очень скоро получать многочисленные запросы от эвакуированных и военнослужащих о судьбе их родных в годы оккупации. Однако за редким исключением ответы оказались неутешительными. Лейтенант Михаил Миркин летом 1944 г. писал в Черею Витебской области: «Дорогие папа и мама! Пишу с надеждой, что вас здесь нет. Если же получите письмо, то непременно ответьте, хотя бы два слова: “Мы живы”»[363]. Письмо адресату вернул начальник местной почты. В ответе говорилось, что Миркины погибли от рук немцев 6 марта 1942 г. при избиении еврейского населения, и среди них родители Михаила Сара и Лазарь, сестра Ася, братья Боря и Гриша [364]. В сентябре 1944 г. секретарь Свислочского сельского Совета Осиповичского района Минской области Бурак, отвечая на запрос красноармейца Гельфанда о судьбе Я. Ц. Литвина и Г. З. Баданина, сообщала, что в октябре 1941 г. они и члены их семей были замучены «фашистскими извергами» в ходе акции массового уничтожения[365].
Письма соседей
Наиболее достоверными считались свидетельства очевидцев из местных жителей-неевреев, которые первыми оказались на местах расстрелов и пепелищах. Это были люди, которые по канонам расовой политики нацизма не подлежали немедленному уничтожению. Они выполняли роль рабочей силы, исполнителей приказов немецкой военной или гражданской администрации. Немцы не скрывали от белорусов и русских, украинцев и литовцев планов в отношении евреев и не боялись убивать при них невинных и безоружных женщин, стариков и детей. Рассказы местных жителей содержали подробности жизни в гетто, унижений и надругательств, которым подвергали узников, грабежа их имущества, страдания от голода, холода и болезней. Это касалось не только евреев, но и членов их семей неевреев, включая детей от смешанных браков. Читать об этом в письмах было очень трудно, но горькая правда считалась лучше, чем неизвестность и неопределенность.
Григорий Жога весной 1944 г. сообщал в письме Розалии Кричевской, что радость освобождения Феодосии 13 апреля 1944 г. была омрачена невероятными ужасами, содеянными «фашистскими зверями, злодеями и варварами». Марию Моисеевну Шик (супругу Г. Жога) 2 февраля 1944 г. румынские жандармы увезли в Симферополь под предлогом отправки в исправительно-трудовой лагерь. Григорий пояснял, что в отношении евреев термин «переселение» означал расстрел: «Роза и Вова подлежали уничтожению как дети евреек, а заодно и мы, их мужья. Но я твердо решил идти вместе с детьми. Еще день-два, и все бы погибли». Массовые расправы над евреями Феодосии произошли 1 декабря 1941 г., когда каратели и их пособники расстреляли 900 человек, и 12 декабря 1941 г., когда погибли 600 крымчаков. Затем, после неудачного десанта Красной Армии в январе 1942 г., расстреляли русских мужей и жен, состоявших в браке с евреями[366]. Григорий Жога пытался найти в себе силы, чтобы пережить это горе ради детей: «Это письмо насыщено нашими слезами, нашим невероятным горем. Но падать духом нельзя, нужно жить ради детей. Но мне тяжело»[367].
Дора Моисеевна, Надежда Моисеевна и Исай Григорьевич Пекеры, эвакуированные в Казахстан, получили письмо от своей соседки из Керчи в марте 1942 г.: «Как тяжело! Ваших дорогих и незабвенных родных я проводила. Все плакали до изнеможения, хотя они и не знали, что их убьют, а думали, что их куда-то вышлют. Бабушка радовалась, что хоть вы выехали все, а Анюта горевала, что ее вылечили для тяжких страданий». И далее: «27 ноября 1941 г. по городу был расклеен приказ всем евреям Феодосии и окрестностей под угрозой смерти явиться 1 декабря 1941 г. до 12 часов дня на Сенную площадь “для переселения”. С собой можно было взять только личные вещи и запас продуктов на два дня. У Белоцерковской должен был родиться ребенок, и они не пошли на площадь по приказу, но ее все равно нашли и увели в тюрьму, там она родила, и умер ребенок. Всех собранных евреев расстреляли у противотанкового рва в районе завода “Механик”. Похоронить Ваших родственников не представляется возможным – из 7 тыс. трудно выбрать. Им сделана братская могила»[368].
Илларион Селицкий из Зембина Минской области сообщал соседям Абрамовичам, что 18 августа 1941 г. их отца, мать, сестру и дочь забрали «немецкие гады», которые расстреляли все еврейское население местечка в 816 человек[369]. Ури Финкелю[370] правду о трагической судьбе его родных рассказал ксендз Раковского костела Александр Ганусевич: «К сожалению, я напишу только о самых грустных новостях. Отец Ваш и сын Исаак были доставлены в Минск и там убиты. Сестры Ваши Элко и Липши умерли в Ракове. Дочери Ваши также умерли в Ракове, уцелел только один сын Мошка, который живет в семье Каганов»[371].
Соня Нисенгольц из м. Городок в Каменец-Подольском районе писала, что в Купине[372] не осталось ни одного еврея: «Ужас охватывает смотреть, как уничтожили всех и все. Никто с Купина не эвакуировался и некому возвращаться. Я один раз была в Купине, сердце рвалось на куски смотреть на такое уничтожение, но ничего не можем сделать, зарастет уже для нас дорога в любимое место рождения, нам нет больше куда ехать, ни родных, ни друзей, нет никого. Я так разволновалась, когда пишу о нашем несчастье, что руки дрожат»[373]. Миша и Катя Токаренко сообщали Мостинским: «Ваш папа погиб со всеми соседями от варварской руки мерзавца Гитлера, устроившего жестокий смертельный террор по всей Одессе»[374]. Далее шло перечисление семей погибших соседей: Янкелевские, Гомбарины, Юзопольские, Орловы, Глузкие, Гольденшлюгер, Гольденурик, Бершанские, Будянские, Свердловы, Элемпорт, Капер, Перемберг, Леньчик и др. Понимая, что случившееся непоправимо, но нужно найти силы жить дальше, Токаренко пытались неумело успокоить Мостинских: «Переживание тяжелое, но не забывайте, что легче читать вам это письмо, чем нам здесь было видеть перед нашими глазами смертельные ужасы. Войдите в наше положение, у нас половина здоровья отнята навеки от переживания и смерти перед нашими глазами»[375]. В самой Одессе во второй половине октября – начале ноября 1941 г. убили примерно 30 тыс. евреев. Кроме того, еще примерно 60 тыс. евреев депортировали из Одессы в конце октября 1941 г. (в Богдановку) и в первой половине 1942 г. (в «уезд Березовка»), где почти все они погибли. Таким образом, погибли около 90 тыс. одесских евреев[376].
Ф. Я. Тарло из поселка Акбулак Оренбургской области в России делился сведениями с Эдди Пивенштейн о судьбе их родных в Виннице: «К великому горю, я вам должен писать: ваши родители, а также Сроил с женой, Инда с мужем, Энца с семьей и Мира с ребенком погибли от рук немецких бандитов. Остался живой только муж Миры – Н. Лахтерман <…> Мать Лени тоже убита, все они погибли в один день с моей Фримой 19 августа 1942 г. М… и Бранця, и Арон, и их семьи тоже погибли уже 15 октября 1942 г.»[377]. Всего в Виннице за годы немецко-румынской оккупации от рук нацистов и их пособников было убито и замучено не менее 30 тыс. евреев[378].
Одновременно с рассказом о Холокосте нееврейские соседи рассказывали о терроре и преследованиях, которые самим пришлось пережить во время оккупации. Их лишали крова, забирали имущество, вывозили на принудительные работы, унижали и убивали. В июле 1944 г. Илларион Селицкий писал, что в течение трех лет белорусы в Зембине «были блокированы и трижды палены, и каждый <…> расстрелян»[379]. Н. Е. Богатырева сообщала сыну А. В. Богатыреву[380], что немцы отняли у них все: «Они убили папу Василия Дмитриевича, который умер от разрыва сердца после избиения сапогами. Нет крова, дом и все имущество сгорело, в лагерях отняли последнюю одежду и обувь. Мы с бабушкой возвратились с лагерей из-под Лепеля. Шли пешком 150 км голые и босые, жить очень трудно, много тяжелых воспоминаний»[381]. В августе 1944 г. Мария Ваганова из Минска писала в Красную Армию своему мужу Давиду Пинхасику о гибели племянницы Веры. Немцы арестовали девушку 24 июня 1944 г., а спустя три дня в этом районе уже не было немцев. Далее в письме приводились подробности истязаний нацистов: «Веру избили настолько, что она собственной кровью написала записку. Потом на нее натравили собак, которые.
Однако далеко не все соседи выражали сочувствие евреям, потерявшим родных и близких на оккупированной территории. Песя Йохельсон писала мужу Овадию осенью 1944 г.: «Наши леса и поля орошены кровью невинных людей, убитых не на поле брани, а обдуманно и расчетливо немецкими извергами. Соседи в письмах не выражают этого страшного несчастья. Нет у них к нам ни сочувствия, ни внимания как к своим соседям»[383].
По свидетельству Элеоноры Тубеншляк, с приходом немцев в Одессу (16 октября 1941 г.) сестру ее отца Бусю с двумя дочками Софочкой и Дорочкой приютила одна женщина, жившая на лимане, выдав за свою племянницу. Однажды перед самым освобождением Одессы ее случайно встретил бывший дворник, который выдал Бусю с детьми, и они погибли [384]. В Новоукраинке[385] осталась в живых только одна Фира Сухолидко, которая вышла замуж за украинца. Сразу после прихода немцев она отнесла годовалого сына к родителям мужа в деревню. У Фиры были густые черные волосы, карие глаза и белое лицо. Ничего семитского. Родители мужа отдали все ценное, что у них было, и получили для Фиры «настоящий» аусвайс, с которым женщина решила уехать. Но в поезде к ней подошел бывший соученик и спросил, что здесь делает «жидовка Фира». Женщина бросилась бежать, спрыгнула с поезда на полном ходу и стала калекой, но выжила[386].
Знание трагедии было необходимо, чтобы не только узнать о последних днях и часах жизни родных, но и строить планы на будущее, например возвращаться в родные места или нет. Давид Райхман в ноябре 1942 г. отвечал матери, эвакуированной в Бухару, что получил известие от сестры Ханы о том, что в Турове у них больше ничего нет и туда незачем ехать: «Дорого место, где прожили столько лет. Но война научила нас не жалеть о таких вещах. Слишком многое мы все потеряли, чтобы жалеть о доме»[387].
Элишева Канцедикас сообщала мужу, старшему лейтенанту Соломону Канцедикасу, что она получила письмо от их общего знакомого Шера, который в Москве встречался с Сусанкой и Суцкевером[388]. Они писали, что ужасы, которые стали известны, не пересказать и не понять человеческим умом.
Шер заканчивал письмо словами: «Я считаю, что в Вильно нам нечего ехать, там кладбище»[389]. В сентябре 1944 г. Шер в письме к Элишеве сомневался, стоит ли вызывать отца из Башкирии, поскольку у него исчезла охота ехать в Вильно [390]. Еще через два месяца Элишева сообщала в письме к Соломону, что в их квартире живут теперь люди, прибывшие из находившегося в Эстонии концлагеря Клоога[391]: «Они спаслись благодаря тому, что советские войска были уже близко и немцы удрали, не успев их дожечь на кострах, как они сделали со всеми остальными. Многое непонятно, страшно»[392].
Возвращение из эвакуации предполагало ответы на многочисленные вопросы. Как вели себя при немцах нееврейские соседи? Кто сочувствовал евреям и помогал, а кто проявил равнодушие и выдавал, кто расхищал имущество и присваивал вещи обреченных узников гетто, поставленных нацистами вне закона. Или получал еврейское «добро» как вознаграждение за помощь оккупантам в поиске и избиении евреев. Все это происходило на оккупированной территории на глазах у населения титульной нации и не составляло секрета. В отличие от стран Западной Европы, советских евреев никуда не депортировали, а убивали на месте, в окрестном лесу, на кладбище, в колхозном поле, а нееврейских соседей заставляли доставлять узников к месту гибели, а потом закапывать трупы.
Судьба присвоенного имущества и жилищ была очень важна для тех, кто собирался вернуться на родину. Для людей, переживших личную трагедию, потерявших всех близких, это означало не только восстановление справедливости, но и возможность скорее отстроить разрушенный очаг, выжить в условиях послевоенной разрухи и всеобщей нехватки предметов первой необходимости, одежды, обуви, предметов гигиены, лекарств. Любая сохранившаяся вещь обладала повышенной стоимостью. Ее можно было продать, обменять, рассчитаться за услугу, использовать как вознаграждение или дать взятку. Вот почему в письмах так много внимания уделяется этой теме: сохранился ли дом (квартира), целы ли вещи, и если да, то у кого они находятся? На этом основании предстояло принять главное решение – стоит ли приезжать вообще. Нужно ли тратить силы, чтобы вдохнуть жизнь в старое место, превращенное в пепелище и кладбище? Или покинуть его навсегда и начать все сначала в другом городе или даже республике?
Пекеры, эвакуированные из Крыма в Казахстан, узнали от земляков, что нацисты опечатали все еврейские квартиры, сараи и дома и объявили, что все, кто их вскроет, будут публично расстреляны, а потом туда вселялись немцы и грабили: «Стыдно сказать, но и наши жители не стеснялись и позорно грабили. Из ваших вещей у меня стол, кровати, шифоньер, буфет, пианино и гардероб разобран лежит в коридоре. Буду жива – все сохраню»[393]. Ф. Я. Тарло писала Эдди Пивенштейн: «Дома все разобраны: ваш дом, и дом Лейбы, и мой. Было бы хорошо, чтобы кто-то из вас приехал сюда, поговорим обо всем, а также относительно вещей»[394]. Марлена Константиновна Мисник сообщала в письме знакомой Бэле, что деревня Чернявка (Могилевская область), откуда она эвакуировалась, сгорела, но улицы Заборецкая, Каровченская и Алютинская остались целы. И далее: «В вашем доме кто-то поселился из чернявских мужиков. Полицаи, Егор Лександрин (сосед) и Роман Шашков хозяйничали в Чернявке. Старостой волости был Гаравой – мерзавец ужасный. Если бы ты знала, как он издевался над Хавой Ноткиной! Свет не слышал такого зверства. Писать много можно, но пока хватит, сердце не выдерживает, когда все припомнишь»[395].
Григорий Исаакович Пугач сообщал матери, сестрам Риве, Броне и брату Леве, что побывал в Поддобрянке, которую стало трудно узнать. Очень многих домов не стало, одни сгорели, а другие перевезены в Марковичи, Галичево и другие села: «Наш дом уцелел, но без хозяев осунулся. Живут в нем крестьяне из Галичева. Купили они дом за 650 р. у местных
Имущество Литвина и Баданина в Свислочи Минской области было разграблено, но жилые постройки сохранились. В доме Литвина разместился сельсовет, а дом Баданина был занят частными жильцами[397]. Юрий Пинский делился с женой Гисей, что их дом в Киеве сохранился, как и сам город, только Крещатик и прилегающие к нему улицы разбиты: «Город, как до войны многолюден и живет полной жизнью, все есть, всего вдоволь можно достать и относительно недорого, нет только евреев»[398]. Крещатик, как главная улица Киева, начинается от Европейской площади, проходит через Майдан Независимости и заканчивается Бессарабской площадью[399]. Согласно справке бывшего начальника инженерной службы штаба обороны г. Киева майора М. Чукарева «Инженерное обеспечение обороны Киева в 1941 г.», здания в городе минировали отступавшие части Красной Армии[400]. Взрывы были настолько мощными, что центр города выгорел полностью. Через несколько дней, 27–29 сентября 1941 г., немецкий комендант Киева Курт Эберхард воспользовался поджогом Крещатика как формальным поводом для уничтожения евреев Киева в Бабьем Яру.
Жажда расплаты
Трагедия Холокоста требовала возмездия. Полковник Хаим Мордухович Шкляр писал в 1942 г. жене Раисе Исааковне Пастернак, что его берет страшная злость и хочется бить немцев за все разрушенное и уничтоженное: «Лично о себе могу писать одно, что свою роль я выполняю, и свою фамилию никогда не осрамлю». В 1943 г. Шкляр писал жене Рае и детям Вове и Люсе, что, когда он получил сразу четыре письма, у него был счастливый день. Младшего сына Вову, которому исполнилось 8 лет, Хаим Мордухович поздравлял тем, что в этот день он постарается организовать дело так, чтобы убить больше немцев, а теперь это самый лучший подарок: «Уничтожая немцев, мы создадим для наших деток такие условия, что они сумеют в нашей свободной стране расти счастливыми, для них будут снова открыты все дороги будущего»[401]. Шевах Лапидус в августе 1944 г., обращаясь к родным, писал: «Сколько нас было и что осталось от дружной, большой семьи? Где наши родители, братья, сестры? <…> Кровь стынет в жилах, и пальцы невольно сжимаются в кулаки при одном воспоминании, что наших дорогих и близких нет больше среди нас. После перенесенных горя и страданий мне смерть не страшна, и не боюсь я ее. Но я хочу жить, чтобы мстить, пока последний фашистский головорез не будет уничтожен»[402].
Моисей Гинзбург сообщал родителям в Баку в феврале 1945 г., что он уже находится в Германии: «Мы пришли, чтобы покарать злодеев за все, что они сделали у нас. Мы должны заставить этот народ ползать в ногах и повиноваться нашему знаку. И мы это сделаем. Мы отобьем у них охоту воевать, охоту делать это навсегда»[403]. В марте 1945 г. Моисей продолжал писать, что нет семьи, не потерявшей близких. Тем больше у нас ненависти к противнику – это оружие можно приравнять к артиллерии. Ненависть – это тяжелое оружие: «Мы не дадим немцам жить. Только некоторые из них останутся существовать (а не жить) чтобы отработать награбленное. Дохлых фрицев я рассматриваю на дорогах как какой-нибудь камень, в то время как убитая собака вызывает жалость»[404].
Понять авторов этих писем нетрудно. У каждого из них был собственный счет к нацистам, который нужно было оплатить. Однако, оказавшись в Германии, советские евреи в военных шинелях не следовали слепой ненависти. Сводить счеты с мирным населением, безоружным и беззащитным, разоренным войной, было бесчеловечно. Гражданское население Германии не оказывало сопротивления, оно было духовно сломлено и дезориентировано нацистской пропагандой. В письмах фронтовиков появились строки, в которых звучали не только злорадство, но и сочувствие. 5 февраля 1945 г. Моисей Гинзбург писал, что «герры» и «фрау» дрожат, когда советские солдаты входят в их деревни и города. Наслушавшись геббельсовской пропаганды, они ожидали встретить орду грабителей и убийц <…> Но солдаты Красной Армии – это не немцы, они не убивали детей, стариков, женщин[405].
Таким образом, в годы Великой Отечественной войны в обыденном сознании современников между словами «немец» и «фашист» ставился знак равенства. Военные преступления – это не только многочисленные человеческие жертвы, но и разрушенные гражданские объекты, уничтоженная инфраструктура, сожженные жилые кварталы. Германский нацизм оказался не в состоянии осуществить свои планы, не прибегая к военным преступлениям. Однако в народной памяти они были связаны прежде всего с массовыми убийствами и индивидуальным насилием, часто немотивированным, сопровождавшимся садизмом. Народная память не нуждается в официальной статистике, она имеет свое видение человеческой трагедии. Она дает объяснение военным преступлениям как явлению антигуманному, аморальному, не имеющему прецедента по масштабам и жестокости. Частная переписка 1941–1945 гг. между фронтом и тылом помогает почувствовать войну изнутри через переживания людей, понять психологический надрыв, крушение судеб, проявления геройства и человеческой низости. Письма будят эмоции и вызывают размышления. Свидетельства о военных преступлениях, нашедшие отражение в письмах, дневниках и воспоминаниях солдат Красной Армии и членов их семей, представляют собой бесценное дополнение архивных документов.
«Составить списки изменников, предателей, шпионов»: вклад советской партизанской разведки в выявление антисоветских элементов на оккупированных нацистами территориях СССР в 1941–1945 гг
Яков Александрович Фальков
Аннотация.
Ключевые слова:
Вступление: Самая большая партизанская тайна
В период временной нацистской оккупации части территории Советского Союза, с конца июня 1941 г. по начало мая 1945 г.[406], под контролем оккупантов находилось от 30 до 40 % всего тогдашнего, почти двухсотмиллионного населения «страны Советов», что составляло 70–80 млн человек[407]. Уже в июне – июле 1941 г. в Прибалтике, в западных областях Украины и Белоруссии создаваемые немцами военная и гражданская оккупационные администрации начали привлекать к сотрудничеству по целому ряду вопросов местные прогермански настроенные элементы – националистов, этнических немцев, лиц, так или иначе пострадавших от советской власти. Помимо активного участия в выявлении, концентрации и уничтожении оставшихся евреев и представителей партийно-советского актива, эти первые коллаборационисты[408] выстраивали подконтрольные оккупантам сети «местных самоуправлений», помогали новым «хозяевам» бороться с зарождающимся антинацистским сопротивлением и сторожить военнопленных, а также восстанавливали и охраняли поврежденные в ходе военных действий необходимые вермахту объекты инфраструктуры и обеспечивали текущие материальные потребности немецких тыловых органов и фронтовых частей[409].
С конца июля того же года, особенно после разгрома гитлеровцев под Москвой и осознания Берлином затяжного характера войны на востоке, политика поощрения коллаборационизма была распространена немцами на оккупированные ими к тому времени центральные районы Советского Союза. Здесь помимо осуществления вышеперечисленных задач от коллаборационистов, среди которых, в отличие от жителей западных регионов СССР, было гораздо меньше идейных антисоветчиков и гораздо больше пытавшихся выжить и даже нажиться на чужой беде «приспособленцев», требовали активно способствовать драконовской эксплуатации местных экономических ресурсов (природных, людских и пр.) для удовлетворения постоянно растущих нужд воюющей Германии[410].
Более того, в декабре 1941 г. Берлином был дан зеленый свет на призыв в ряды вермахта представителей южных народов СССР, среди которых, как полагали немцы, были сильны антирусские и антикоммунистические настроения. Несколько позже немецкое военное командование приступило к созданию так называемой Русской Национальной Народной Армии, а затем появились на свет и прочие «армии» русских коллаборационистов. Однако до Восточного фронта, пока тот находился на территории СССР, большинство этих «армейцев» так и не добрались. В основном они подвизались на борьбе с партизанами и оперативными группами советской разведки, охране различных объектов и на антисоветской пропаганде. Зато против Красной Армии непосредственно в войсках вермахта и СС, а также под их эгидой успели долго и тяжело повоевать многочисленные советские «добровольные помощники»
Следует отметить, что далеко не все поступившие на военную и полицейскую службу к оккупантам принимали активное участие в боевых действиях против Красной Армии и карательных акциях в отношении партизан, подпольщиков и мирного населения. Многие тысячи коллаборационистов выполняли вспомогательные функции: они были заняты на строительных, дорожных и очистных работах, осуществляли бытовое и иное обслуживание сил вермахта и нацистского аппарата безопасности[413]. Помимо этого, множество советских граждан, включая захваченных или добровольно перешедших на сторону противника бывших коммунистов, офицеров Красной Армии и НКВД, выполняли по заданию оккупантов пропагандистские, разведывательные, контрразведывательные и иные задания, призванные способствовать военной победе нацистов [414].
Ввиду указанных национальных, географических, социальных и количественных параметров коллаборационизма, а также наносимого им Советскому Союзу военного и политического вреда советское руководство проявляло к данному явлению неослабное внимание с самого начала нацистской оккупации территорий СССР. Несколько позже многие национально ориентированные коллаборационисты из числа украинцев и прибалтов разочаровались в нацистах и стали переходить к ним в оппозицию, параллельно усиливалось никогда с немцами не сотрудничавшее[415], но ориентированное на Запад польское подполье на Украине, в Белоруссии и Литве. В этих условиях советские лидеры всерьез озаботились явлением национализма в тылу врага. Учитывалась его потенциальная опасность для ожидавшегося в недалеком будущем усилия по восстановлению советской власти на территориях, отошедших к СССР после сентября 1939 г., а также возможность опасного альянса националистов с западными державами в послевоенный период[416]. Как следствие, на протяжении всего периода оккупации, и особенно после перехвата Красной Армией стратегической инициативы летом 1943 г., на выявление и изучение формирований коллаборационистов и националистов были ориентированы различные советские структуры, занимавшиеся сбором и анализом разведывательной информации. Одним из них стал разведаппарат зародившегося летом 1941 г. советского партизанского движения.
В советский период как сама партизанская разведка, так и ее деятельность по анализу коллаборационизма и национализма на оккупированных территориях и искоренению этих явлений почти не освещались ветеранами партизанского движения[417] и не изучались советскими и иностранными историками[418]. По всей видимости, причинами тому были соображения идеологического плана: до 1991 г. в СССР тема сотрудничества советских граждан с нацистами вообще не особо разрабатывалась историками[419]. Кроме того, в Советском Союзе существовал строжайший режим секретности данных, касавшихся любой деятельности отечественных специальных служб: допуск исследователей в архивы разведки был строго ограничен, даже их обработанные фонды лишь в незначительной степени вовлекались в научный оборот, а из государственных архивов все относящиеся к разведдеятельности документы методично изымались[420].
В постсоветский период этот пробел в корпусе исторической литературы о Второй мировой войне и советском партизанском движении был весьма частично заполнен российскими и зарубежными историками. Целый ряд серьезных научных работ о нацистской оккупации в СССР, затрагивавших развитие партизанского движения, зафронтовые мероприятия советских органов госбезопасности и самих партизан, вообще не коснулся темы деятельности партизанской разведки по изучению и искоренению коллаборационизма и национализма[421]. А те исследователи, что все же обратили внимание, не пошли далее его лаконичного освещения. Так, например, российский историк Борис Ковалев в книге «Нацистская оккупация и коллаборационизм в России 1941–1944» упомянул о засылке агентуры Ленинградского штаба партизанского движения в действовавшие на оккупированной территории Ленинградской области «добровольческие» формирования коллаборационистов для их изучения и последующего разложения, а также об использовании партизан органами НКВД для тайного внедрения в структуры так называемой Русской освободительной армии (РОА)[422]. В предисловии к сборнику документов о деятельности советских партизан и разведывательных структур на территории Латвии в 1941–1944 гг. латвийский историк Хейнрихс Стродс отметил такое явление, как сбор информации о «врагах народа» с целью их последующей нейтрализации[423]. Также польский исследователь Гжегож Мотыка, автор работы об Организации украинских националистов (ОУН) и ее боевом крыле – Украинской повстанческой армии (УПА), посвятил всего одно предложение разведдеятельности советских партизан против этой организации и управлявшейся из Лондона польской Армии Крайовой (АК)[424].
Данная статья ставит целью положить начало детальному и объективному научному исследованию разведывательно-информационной деятельности советских партизан, направленной на предоставление советским партийно-государственным лидерам и «классическим» органам разведки и контрразведки общей картины коллаборационизма и национализма на оккупированных советских территориях. С опорой на впервые вводимые в научный оборот документальные источники различных штабов советского партизанского движения будут представлены и проанализированы ранее неизвестные или малоизученные аспекты разведдеятельности партизан в отношении коллаборационистов и националистов. Ввиду ограниченного объема статьи за ее рамками останутся такие важные смежные темы, как сбор «тактической» информации по коллаборационистам и националистам для текущих нужд самих партизан, физическая ликвидация партизанами-разведчиками видных представителей этих двух групп на оккупированных территориях или их нейтрализация путем захвата и вывоза в советский тыл, так называемое разложение коллаборационистских и националистских политических, военных и военизированных структур, а также присоединение бывших их членов к партизанам – в основном на поздних этапах нацистской оккупации – и их обработка партизанской контрразведкой на предмет выявления в их среде вражеской агентуры.
Выявление коллаборационистов на оккупированных советских территориях до создания единого руководства партизанским движением, лето 1941 г. – весна 1942 г
«Сведения <…> о политическом настроении, экономическом благосостоянии, степени классового расслоения местного населения <…> в тылу противника могут быть использованы нами в целях организации восстаний, нарушения правильной деятельности его
Весь спектр советских разведывательных сил, задействованных на оккупированных территориях СССР в первый год оккупации, – коммунисты и комсомольцы-подпольщики, спецгруппы и агентура НКВД, Разведупра и Главного политического управления РККА (ГлавПУР) – был ориентирован на сбор политической и экономической информации за линией фронта. Благодаря этому уже в первые дни и недели германского вторжения политическое руководство пострадавших советских республик располагало первичными данными о поведении оккупантов и оккупируемых, а потому соответствующим образом информировало Москву. Так, 25 июня, всего на третьи сутки операции «Барбаросса», первый секретарь ЦК компартии Белоруссии и будущий руководитель советского партизанского движения П. К. Пономаренко был в состоянии сообщить И. В. Сталину о положении на белорусских территориях, оказавшихся в руках агрессора[427]. В последующие месяцы, уже после эвакуации из Минска, П. К. Пономаренко продолжал следить за развитием общей ситуации и настроений населения в оккупированной Белоруссии при помощи разворачиваемой партизанской инфраструктуры [428]. Схожую информацию об обстановке на оккупированных территориях Украины осенью 1941 г. собирали политуправление Южного фронта, разведотдел того же фронта[429], а также Наркомат внутренних дел Украинской ССР. Представители последней структуры после войны утверждали, что в описываемый период при помощи зафронтовой агентуры они успешно добывали политико-экономическую информацию и, таким образом, постоянно оповещали военное командование, партийные и государственные органы обо всех актуальных вопросах, касавшихся оккупированных территорий УССР[430].
В начале 1942 г., на фоне разворачивающегося контрнаступления Красной Армии под Москвой, высшее советское руководство и руководители союзных республик, территории которых находились в тот момент под немецким контролем, начали проявлять растущий интерес к ситуации в тылу противника и потому потребовали от партизанских формирований усиления разведработы по политико-экономической тематике. Им предписывалось вести скрупулезный учет и разведку деятельности всех без исключения официальных учреждений и мероприятий оккупационных властей, подробно описывать условия жизни на оккупированных территориях, а также обращать внимание на складывающиеся взаимоотношения оккупантов и местного советского населения, при этом особо отмечая все факты пособничества врагу[431].
Окрепшее к тому времени партизанское движение ответило на поставленную задачу серией подробных отчетов о развитии ситуации на советских территориях, подконтрольных противнику. Один из таких документов за подписью начальника Управления НКВД СССР по Ленинградской области комиссара госбезопасности 3-го ранга Петра Кубаткина, составленный 11 января 1942 г. и направленный в Ленинградский обком партии параллельно с центральным аппаратом НКВД в Москве, содержал детальное описание положения в оккупированных районах области, включая развертывание немцами структур самоуправлений, данные об их работниках, перепись местного населения и введение новых удостоверений личности[432]. Спустя всего месяц все тот же П. Кубаткин разослал означенным инстанциям докладную записку о деятельности подчиненной ему зафронтовой разведки, включавшую уведомление о том, что помимо сбора данных о военных мероприятиях и объектах противника УНКВД по Ленинградской области проводит агентурную работу, ориентированную на «освещение положения населения в оккупированных районах» и «выявление предателей и агентуры немецких разведорганов и гестапо»[433]. Приблизительно тогда же, зимой 1942 г., группа партизанских отрядов, действовавшая в районе Брянских лесов и находившаяся под руководством оперативной группы НКВД Орловской области, отрапортовала об успешном «выявлении шпионов и предателей» в рамках выполнения задач по «политической разведке»[434].
Используя результаты зафронтовой агентурной работы ленинградских и других чекистов и их партизанских формирований, а также информацию, собранную на уже освобожденных от врага советских территориях, весной 1942 г. созданное за несколько месяцев до этого для усиления партизанской и диверсионной активности в тылу противника четвертое управление НКВД СССР составило одиннадцатистраничное описание положения на оккупированной части страны. Помимо освещения созданного немцами нового административного, полицейского и политического режимов, введенных оккупантами новых типов удостоверений личности и правил перемещения по дорогам, а также влияния всех этих изменений на положение местного населения и его настроения, авторы этого документа проанализировали факты сотрудничества советских людей с врагом. Использованный ими при этом язык отчетливо передает испытанное ими глубокое потрясение от полученных результатов: «Большое количество людей из бывшего советского аппарата оказались продавшимися немцам, предателями и изменниками родины», – резюмировали они, отмечая также, что работающая на немцев агентура из местного населения «доходит до колоссальных размеров и оказывает большую услугу немецким властям в деле вылавливания всех подозрительных и враждебных лиц»[435]. Об аналогичной шоковой реакции партизан на первые проявления коллаборационизма поведал много лет спустя один из организаторов партизанского движения в Белоруссии Эдуард Нордман: «На первых порах для меня и моих молодых товарищей было просто дико слышать о какой-то “немецкой полиции” из местных жителей, о “старостах” <…> Мы свято верили тому, что писали в газетах до войны, были убеждены в нерушимом единстве и сплоченности советского народа. Я был твердо уверен, что все люди за советскую власть. А тут такое» [436].
В первом полугодии 1942 г. информация о пособниках нацистов из числа советских граждан поступала в Москву также от разведывательных и политических органов Красной Армии, равно как и от оставшихся в тылу противника коммунистов и комсомольцев. К примеру, 14 мая в адрес начальника ГлавПУРа Льва Мехлиса был отправлен подробный отчет политотдела Приморской армии по Крыму. В нем повествовалось среди прочего об экономической ситуации в крымских населенных пунктах, о сложных взаимоотношениях между оккупационными властями и местным населением, а также о проявлениях коллаборационизма[437]. Несколько позже от выбравшегося в советский тыл лидера комсомольской организации латвийского портового города Лиепая Имантса Судмалиса[438] была получена яркая картина нацистской оккупации Латвии. Помимо описания разрушений и тяжелой экономической ситуации в латвийской столице Риге и на периферии, а также введенных немцами форм административного управления и паспортного режима, автор документа довольно пространно описал настроения латышского народа, при этом честно признав национальную ориентацию большей части латышских рабочих и уделив внимание явлению коллаборационизма. Согласно И. Судмалису, местные пособники оккупантов – члены организаций «Айзсарги» и «Свастиковцы»[439] – активно содействовали повсеместному физическому уничтожению евреев, а также коммунистов, бывших представителей советской власти и членов их семей[440].
Партизанская разведка учится собирать информацию о коллаборационистах и националистах, лето 1942 г. – зима 1943 г
Создание Центрального штаба партизанского движения (ЦШПД) в конце мая 1942 г.[441] не только способствовало дальнейшему развертыванию вооруженной борьбы в тылу противника, но и вывело партизанскую политикоэкономическую разведку на новый уровень. «Развитие партизанского движения в тылу противника, – объяснял в июле 1942 г. П. К. Пономаренко литовскому коллеге, первому секретарю ЦК КП (б) Литвы и главе Литовского штаба партизанского движения Антанасу Снечкусу, – открывает широкие возможности для <…> приобретения всех тех сведений, материалов, документов, которые позволили бы глубоко изучать политическое и экономическое положение в тылу противника»[442]. Именно поэтому организаторы первых краткосрочных курсов ЦШПД по агентурной разведке «для работающих во временно оккупированных немцами областях Союза ССР» включили в программу подготовки курсантов объяснение важности и конкретных методов политико-экономической разведки[443]. В партизанских разведдонесениях прочно закрепились сообщения о самых разных не «сугубо военных» процессах и событиях – от политико-административного режима оккупированных территорий до материального положения их населения, его настроений, а также политической активности.
При этом еще большее внимание стало уделяться отношениям оккупантов и оккупируемых, а среди последних – коллаборационистам и националистам (которые в это время еще воспринимались Москвой как единое целое). В том же письме-наставлении А. Снечкусу П. К. Пономаренко причислил к сфере интересов разведчиков-партизан «деятельность враждебных СССР националистических формирований»[444]. На протяжении лета 1942 г. в разведсводках самых различных партизанских формирований появились особые главы, посвященные ситуации за линией фронта. В них содержались более или менее подробные описания примеров изменнического поведения жителей в оккупации[445]. Сделав выводы из данной информации, в начале ноября 1942 г. ЦШПД разослал по подчиненным партизанским штабам специальную инструкцию об усилении разведки и агентурной разработки коллаборационистских воинских формирований, а также пропагандистской работы против них и в их рядах. В доказательство возможности таких действий партизанам объяснялось, что «добровольческие отряды» вовсе не однородны по своему составу, т. к.
«помимо предателей, идущих добровольно на службу к оккупантам, немцы системой террора, обмана, шантажа и принудительными мобилизациями добиваются того, что некоторая часть местного населения и военнопленных пополняет эти отряды»[446].
Как следствие, с осени 1942 г. значительно усилился поток направляемых в крупные республиканские партизанские штабы и в ЦШПД разведдонесений и сводок о реальных коллаборационистах, а также о жителях оккупированных территорий, заподозренных в пособничестве врагу в той или иной форме [447]. Основываясь на полученной информации, в начале 1943 г. разведотделы указанных партизанских командных инстанций уже были способны представить объемные справочные документы о развитии и активности – боевой, агитационной, культурной и т. д. – различных действовавших в тылу немцев коллаборационистских и националистических организаций вроде украинской ОУН – УПА[448]. Помимо этого, на основе открытых печатных источников оккупационной администрации составлялись описания ее чиновничьего аппарата, включая имена и должности руководителей местного самоуправления[449].
Вместе с тем в рассматриваемый период партизанская разведка еще не могла обеспечить одинаковый уровень освещения политико-экономических процессов и событий на всех занятых врагом советских территориях. В то время как в оккупированных регионах РСФСР, а также в восточных областях Украины и Белоруссии местные партизанские разведчики демонстрировали значительные успехи в данной области, в более удаленных от Москвы Эстонии, Латвии, Литве, на западе Украины и Белоруссии и особенно в Молдавии[450] не собиралось почти или совсем никакой информации. Причина связана с трудным развитием здесь советских партизанских структур. К примеру, содержание разведдонесений Литовского штаба партизанского движения[451], датированных осенью – зимой 1942 г., свидетельствует о том, что их авторы в основном черпали информацию из официальных периодических изданий и радиопередач оккупационных властей, «националистических» газет, а также из спорадических допросов плененных немцев и литовских добровольцев, прибывших на фронт из Литвы [452]. А в соседней Латвии информация о поведении немецких оккупантов, их взаимоотношениях с населением и настроениях последнего не собиралась в тот момент вовсе, поскольку Латвийский штаб партизанского движения был создан лишь в начале 1943 г. Именно поэтому в течение почти целого года упомянутые данные И. Судмалиса «кочевали» по разным отчетам о ситуации в Латвии, составленным находившимися в Москве руководителями латвийских партизан и коммунистов[453]. Впрочем, в конце 1942 г. – начале 1943 г. даже ведшее зафронтовую работу знаменитое 4-е управление НКВД[454] было еще не в состоянии организовать эффективный сбор данных по Латвии. Таковые поступали в управление в основном из показаний и личных писем латышских карателей, направленных немцами на различные акции во внутренние советские районы и там захваченных чекистами[455].
Разведработа партизан по коллаборационистам и националистам в период освобождения советских земель от нацистского ига, весна 1943 г. – осень 1944 г
После сталинградского триумфа Красной Армии в феврале 1943 г. официальная советская пропаганда заговорила о «близящемся поражении германо-фашистских войск на советско-германском фронте»[456]. «Потребители» информации партизанской разведки на республиканском и союзном уровнях уже не были готовы мириться с ущербностью получаемой ими картины текущей обстановки в тылу врага, равно как и с тем, что поставляемая им политическая и экономическая информация зачастую была почерпнута лишь из открытых источников и показаний местного гражданского населения. То, что в начальный период оккупации по праву считалось большим успехом, теперь ставилось партизанам-разведчикам на вид. Отныне в преддверии намечавшегося по всему фронту стратегического наступления, освобождения советских земель и восстановления на них советской власти «народным мстителям» предписывалось докладывать в Москву и соответствующим органам военного командования свежую, достоверную и максимально полную информацию из самых недр нацистского оккупационного аппарата и организованных коллаборационистских, а также не сотрудничающих с оккупантами националистских кругов, способных оказать вооруженное сопротивление Красной Армии[457].
Выполняя означенный наказ высшего советского руководства, разведотделы ЦШПД и независимого от «главного партизана» П. К. Пономаренко Украинского штаба партизанского движения (УШПД)[458], а также разведструктуры различных нижестоящих территориальных и прифронтовых штабов партизанского движения[459] затратили немало усилий, времени, ресурсов и финансовых средств[460] на развитие своих оперативных возможностей, в том числе в сфере добывания политико-экономической информации. Уже в начале июня 1943 г. разведотдел УШПД передал в ЦК компартии Украины отчет о деятельности РОА на территории республики, еще не освобожденной от врага, указав при этом имена руководителей этого формирования и русский город Смоленск в качестве центра его предательской активности (что не вполне соответствовало действительности)[461]. Приблизительно тогда же и. д. начальника штаба партизанского движения в Киевской области Иван Хитриченко направил командиру Сумского партизанского соединения генерал-майору Сидору Ковпаку подробное описание положения в оккупированном Киеве и окрестностях, посвятив при этом отдельную главу своего отчета украинским националистам[462].
Полгода спустя разведчики уже переместившегося к тому времени на Волынь Черниговско-Волынского партизанского соединения генерал-майора Алексея Федорова переслали начальнику УШПД Тимофею Строкачу и первому секретарю ЦК компартии Украины Никите Хрущеву подробный отчет об ОУН – УПА. Он был основан на некоей добытой по разведканалам информации и содержал ценные данные об украинских националистах: их лидерах, политической программе, настроениях, боевом потенциале, а также отношениях с немцами и советскими партизанами [463]. Более того, уже по окончании войны, подводя итоги своей деятельности, УШПД утверждал, что на определенном этапе его разведчики из соединения имени Хрущева сумели завербовать ценный источник, обладавший разветвленными связями в руководстве украинских националистов. Работая под псевдонимом Лаврентьев, он якобы сообщил партизанским кураторам важнейшую информацию об УПА: дислокация вооруженных отрядов организации в Западной Украине, связи с немцами и планы по ведению вооруженной борьбы против советских партизан[464].
Тем временем в Белоруссии местные партизанские разведчики рапортовали об агентурном проникновении в ряды так называемой Белорусской Центральной Рады (БЦР), основанной в 1943 г. на территории генерального округа Белоруссия рейхскомиссариата Остланд и располагавшей собственными полицейскими и военизированными структурами. Партизанский агент «Василек» присутствовал на первом заседании БЦР и впоследствии передал ценную информацию об этом событии кураторам, а через них – и высшему коммунистическому руководству Белоруссии[465]. Позднее, в конце марта 1944 г., неназванный партизанский агент – возможно, все тот же «Василек» – сообщил разведке Белорусского штаба партизанского движения (БШПД) о содержании закрытого заседания БЦР, проведенного «президентом» этого органа Радославом Островским в городе Вилейка. Помимо самого Р. Островского, были названы еще пятнадцать участников заседания – руководители и активисты вилейского отделения БЦР[466].
Параллельно данной разведработе БШПД по белорусским националистам и коллаборационистам работала находившаяся на территории Белоруссии с марта 1943 г. совместная спецгруппа ЦШПД и БШПД под командованием капитана (позднее майора) Степана Казанцева. С этой спецгруппой – впоследствии она стала известна благодаря участию, правда безрезультатному, в «охоте» советских органов госбезопасности и партизан на генерального комиссара округа Белоруссия Вильгельма Кубе[467] – поддерживал агентурную связь завербованный в качестве «осведомителя» либо ею, либо еще ранее, известный белорусский писатель Рыгор (Григорий) Мурашко, проживавший в тот период в оккупированном Минске[468]. По информации, переданной Казанцевым в советский тыл в начале 1944 г. и отложившейся в архиве БШПД, Р. Мурашко предоставил партизанским разведчикам подробное описание истории и деятельности так называемого Белорусского национал-демократического движения, включая многочисленные установочные данные на лидеров и активистов этой организации в оккупированной Белоруссии и за ее пределами[469].
Наряду с разработкой националистов утвержденная начальником БШПД Петром Калининым в июне 1943 г. «Программа по специальному циклу по подготовке агентурных разведчиков» особо акцентировала необходимость «систематически проводить работу по привлечению на сторону партизан старост, старшин, бургомистров» [470]. Не довольствуясь в работе с данной категорией немецких пособников лишь агентурной разведкой, белорусские партизаны обращались к ним также при помощи агитации. Занятым в оккупационной администрации советским гражданам партизанские листовки предлагали следить за немцами, скрупулезно регистрировать все их действия и намерения и немедленно сообщать о таковых «народным мстителям» или приближающимся частям Красной Армии[471]. Согласно данным самого БШПД, подобная комбинированная разведывательно-агитационная деятельность принесла щедрые плоды. По состоянию на июль 1944 г. разведотдел штаба отрапортовал о выявлении почти 30 тыс. «лиц, активно помогавших оккупантам». Из них белорусскими партизанами было задержано, допрошено на предмет получения развединформации и переправлено в советский тыл 60 человек – «крупных работников немецкой администрации, изменников, видных шпионов и провокаторов»[472].
Успешными были и усилия БШПД по сбору политической информации за пределами оккупированной Белоруссии – на литовской и латвийской территориях. Благодаря этому в июне 1943 г. старший помощник начальника оперативного отдела Белорусского партизанского штаба капитан Андрей Бардадын смог представить П. К. Пономаренко доклад о создании немцами коллаборационистских военных и военизированных формирований в Латвии, а также о провале аналогичного мероприятия в Литве[473]. При этом белорусские партизаны-разведчики откровенно сообщали вышестоящим инстанциям о том, что не все антисоветски настроенные националисты питают симпатии к немецким оккупантам, действуя под лозунгом: «Ни коричневых, ни красных!» [474].
Тогда же в связи с выдвижением сил БШПД к западным границам Белоруссии в центр внимания разведки штаба попали поляки из АК, вильнюсский штаб которых покрыл густой партизанско-подпольной сетью обширное пространство, включавшее в себя Восточную Литву и Западную Белоруссию. Разведчикам дислоцированных у литовской границы партизанских отрядов предписывалось внедрять агентуру в ряды польских военных и подпольных организаций, «вскрывать» их руководящий состав, производить его «секретное изъятие» и «после тщательного допроса по существу дела секретно истреблять»[475]. Добытая информация о поляках – а партизанскую разведку интересовало абсолютно все: руководящий состав и деятельность центра АК в Вильнюсе, его связь с низовыми организациями и общее строение всей сети, местоположение польских боевых отрядов, их вооружение, конкретные планы и т. д.[476] – частично уходила «наверх» в Москву к П. К. Пономаренко, а через него и к И. В. Сталину с В. М. Молотовым[477].
Прибалтийские партизаны ответили на требование политического руководства СССР улучшить разведработу по коллаборационистам и националистам аналогичными попытками проникнуть в эстонские, латышские, литовские и польские националистические круги. Уже весной 1943 г. в разведсводках Литовского штаба партизанского движения появляется рубрика «предатели»[478], а в августе разведотдел того же штаба составляет список участников литовской «националистической конференции», имевшей место в Каунасе четырьмя месяцами ранее[479]. Вместе с тем, как и прежде, общий уровень партизанской разведработы по активно действовавшим в оккупированной республике националистам – не только литовцам, но и полякам – оставался низким. К примеру, в октябре 1943 г., описывая создание нелегальных литовских националистических военных частей, партизаны утверждали, что
Для оккупированной Латвии партизанский штаб был создан в Москве лишь в начале 1943 г., в нем партизанская разведработа по коллаборационистам и националистам была поставлена еще хуже. Неудивительно, что в июле 1943 г., т. е. как раз тогда, когда в УШПД и БШПД уже текла информация по украинским и белорусским коллаборационистам и националистам, латвийские партизаны подверглись жесткой критике со стороны ЦШПД за хронически низкий уровень их донесений о вышеупомянутых организациях «Айзсарги» и «Свастиковцы»[484]. Полгода спустя, в январе 1944 г., начальник разведотдела Латвийского штаба партизанского движения майор Калнин все еще распекал подчиненных, требуя от них «усилить попытки проникновения в националистические организации»[485]. Тем не менее уже в феврале, подобно литовцу Снечкусу, заместитель Калнина майор Тагиров включил в подготовленный им план работы разведотдела пункт, требовавший «составить дополнительные списки изменников, предателей, шпионов по Латвии по имеющимся и поступающим материалам»[486]. А начальник 2-го отдела (диверсионная работа на оккупированных территориях) 4-го Управления Народного комиссариата государственной безопасности (НКГБ) СССР подполковник госбезопасности Михаил Маклярский обязал штаб латвийских партизан «высылать нам из имеющихся и впредь поступающих к вам показаний, заявлений отдельных партизан и граждан, [а] также сообщений руководителей частей и подразделений партизанской бригады, касающихся сотрудничающих с немцами в Латвии полицейских, айссаргов
Задания прибалтийским партизанам-разведчикам на сбор политико-экономической информации продолжали поступать вплоть до освобождения от нацистов Вильнюса, а затем Риги и Таллина летом – осенью 1944 г. Так, в середине апреля – начале мая 1944 г., т. е. в период подготовки Красной Армией предстоящего решающего наступления в Прибалтике, начальник разведотдела Ленинградского фронта генерал-майор Петр Евстигнеев и его коллега из штаба 13-й воздушной армии подполковник Яков Аксенов обратились к руководству Эстонского штаба партизанского движения (ЭШПД) с просьбой направлять любую собранную эстонскими партизанами информацию о ситуации в оккупированной прибалтийской республике[488]. Месяц спустя сам ЭШПД наставлял свои немногочисленные, находившиеся в основном на востоке Эстонии[489] разведывательно-диверсионные группы: «собирайте быстро и энергично сведения <…> о новых мероприятиях оккупантов, фактах грабежа, арестах эстонцев немцами и сопротивлении населения; о разговорах и слухах, ходящих среди населения». Для выполнения данного задания эстонским партизанским разведчикам предписывалось «посылать людей под различными предлогами в города»[490]. В последующие три месяца, вплоть до освобождения Таллина от нацистов, ЭШПД регулярно передавал Управлению контрразведки СМЕРШ Ленинградского фронта списки «немецких агентов, находящихся на территории ЭССР» и «изменников родины из Эстонской ССР»[491]. А заместитель начальника Разведуправления Генерального Штаба генерал-майор Леонид Онянов обращался к главе литовских «красных» партизан Снечкусу с запросами о политической деятельности польских «националистов» на территории Литвы[492].
Очевидно, в описываемый период качество собираемой прибалтийскими партизанскими разведчиками информации, в том числе по коллаборационистам и националистам (с последними в тот момент партизаны даже изредка контактировали на предмет совместной борьбы против немцев[493]), значительно повысилось по сравнению с началом 1944 г. Помимо относящихся к весне – лету 1944 г. подробных справок и докладных записок о положении в Литве, Латвии и Эстонии[494], одно из важных свидетельств тому – телеграмма, полученная в начале июля Литовским штабом партизанского движения от начальника разведотдела 2-го Прибалтийского фронта полковника Михаила Маслова. Ее автор выражал благодарность за поставляемую его отделу информацию по оккупированной Литве и просил о продолжении сотрудничества в данной области [495].
Партизанские «базы данных» против «врагов народа», весна 1944 г. – весна 1945 г
Уже после изгнания оккупантов с большей части советских западных территорий, кроме Курляндии, и расформирования за ненадобностью всех партизанских штабов[496] собранная партизанской разведкой обширная информация по оккупационным властям, их местным коллаборантам и связанным с ними или независимым националистическим формированиям продолжала приносить большую пользу советским органам госбезопасности. Она активно использовалась при розыске военных преступников из числа нацистов и их местных приспешников, а также при проверке благонадежности самих партизан и прочих лиц, переживших войну в тылу врага. Собранные данные послужили делу скорейшего восстановления советской власти на освобожденных территориях. Благодаря ей были быстро локализованы и нейтрализованы многие оставшиеся в тылу Красной Армии агенты нацистских спецслужб, а также «враги народа» из числа активных националистов и просто противников коммунизма и советской власти.
К примеру, еще в первой половине апреля 1944 г., т. е. накануне освобождения Латвии от нацистов, только что вступивший в должность народный комиссар внутренних дел Латвийской ССР комиссар государственной безопасности Август Эглит запросил у Латвийского партизанского штаба и вскоре получил «списки полицаев, старост и других предателей с имеющимися на них компрометирующими материалами»[497]. А после того как в ноябре 1944 г. официально прекратил существование местный штаб партизанского движения, различные представители союзного и латвийского НКГБ продолжали обращаться к его бывшим руководителям и начальнику разведотдела с просьбами о выяснении через его архив деталей биографии лиц, заподозренных в сотрудничестве с нацистами[498].
В соседней Эстонии, как свидетельствуют документы местного партизанского штаба, уже с начала лета 1944 г. следственный отдел НКГБ ЭССР весьма активно использовал знания о положении в республике, накопленные «красными» партизанами, в расследовании дел лиц, подозревавшихся в коллаборационизме, членстве в националистических организациях и в шпионаже в пользу нацистской Германии[499]. А в Литве добытые партизанской разведкой на последних этапах оккупации документы польской АК, а также донесения агентуры о деятельности польских национальных партизан были переданы в мае 1945 г. НКГБ для дальнейшего оперативного использования, включая повышение эффективности борьбы с оставшимся на территории Литвы польским вооруженным подпольем [500]. Аналогичный «сервис» УШПД и его архив предоставляли НКГБ Украины. Сегодня известно о 2 583 именах украинских «националистов», переданных по этому каналу советским органам госбезопасности[501].
Заключение: незаслуженно забытый успех советской разведки
Тема разведдеятельности советских партизан, направленной на выяснение общей картины коллаборационизма и национализма на временно оккупированных советских территориях, остается по сей день белым пятном в историографии Второй мировой войны и советского партизанского движения. Данная статья ставила целью обратить внимание исторического сообщества на существование этой важной темы и положить начало ее детальному и объективному научному исследованию.
По мнению автора, использованные в статье документальные источники и литература позволяют создать общее представление о параметрах и степени эффективности разведывательной работы партизан по различного рода коллаборационистам и националистам. Вытекая из постулата советской военной и разведывательной теорий о важности политико-экономической разведки в контексте разведобеспечения военных действий государства и используя практически весь современный ей спектр средств и методов добывания информации (агентурная разведка, визуальное наблюдение, допрос военнопленных и перебежчиков, изучение открытых источников и т. д.), эта работа проводилась планомерно, в течение всего периода немецкой оккупации и во всех крупных сегментах оккупированных советских территорий (западные регионы России, Украина, Белоруссия, Прибалтика). Сперва (до июня 1942 г.) ответственность за нее была возложена на все инстанции, причастные к развертыванию партизанского движения в тылу врага (компартия, комсомол, НКВД, Разведупр и ГлавПУР), а затем – на разведфункции (отделы, отделения и т. д.) всех без исключения центральных (ЦШПД и УШПД) и подчиненных им территориальных и фронтовых партизанских штабов (хотя параллельно по политико-экономической тематике работало и зафронтовое 4-е Управление НКВД).
В развитии политико-экономической разведки партизанских штабов в целом и ее усилий по изучению коллаборационистских и националистических организаций и формирований в частности достаточно четко просматриваются два основных этапа: начальный (лето 1942 г. – зима 1943 г.), когда партизаны-разведчики только учились работать по данной непростой тематике; и этап «профессиональной зрелости» (весна 1943 г. – осень 1944 г.), на протяжении которого «народным мстителям» удалось, реагируя на растущий интерес со стороны советского руководства и командования Красной Армии, выявить и достаточно полно и достоверно описать все без исключения крупные коллаборационистские и националистические организации, действовавшие в немецком тылу при поддержке оккупантов или без таковой.
При этом к концу оккупации даже изначально чрезвычайно слабые во всем, что касалось политико-экономической разведки, разведотделы прибалтийских партизанских штабов значительно приблизились к профессиональному уровню российских, украинских и белорусских коллег. Как следствие, предоставлявшаяся в этот период советскими партизанами «сырая» и обработанная в виде сводок, обзоров, докладных записок, отчетов и справок информация о политической ситуации на оккупированных врагом территориях была постоянно и в высокой степени востребована «потребителями» – советскими партийно-государственными лидерами союзного и республиканского уровней, а также органами госбезопасности, военной разведки и контрразведки. Находящиеся в нашем распоряжении источники однозначно свидетельствуют об активном использовании данной информации как при изгнании нацистов с советских западных территорий, так и в процессе восстановления на этих территориях советской власти.
Изнасилования на Восточном фронте: расследование, преступники и их жертвы
Ксения Васильевна Сак
Аннотация.
Ключевые слова:
В 1967 г. на советские экраны вышел художественный фильм режиссера А. Салтыкова «Бабье царство». Одной из основных тем этой картины являлась судьба женщины, которая во время оккупации пыталась защитить молодую односельчанку и в результате сама была изнасилована немецкими солдатами. Этот фильм стал первым и фактически последним в отечественном кинематографе, где отчетливо прозвучала тема сексуального насилия во время войны и его последствий для жертвы. Доминирующая с послевоенного времени официальная политика памяти о войне, главной темой которой стала героизация событий, участников боевых действий и тружеников тыла, просто не оставляла места страданиям беззащитных женщин на оккупированной территории. В то же время в Европе наблюдается прямо противоположная тенденция. Тема эта становится инструментом спекуляций в оценках роли Красной Армии в освобожденной Европе[502]. Английский историк Э. Бивор приводит ошеломляющее количество женщин, изнасилованных советскими военнослужащими: «Представляется, что всего было изнасиловано порядка двух миллионов немецких женщин, многие из которых (если не большинство) перенесли это унижение по нескольку раз» [503]. И хотя позднее эти цифры были аргументированно оспорены[504], они произвели нужное впечатление на европейскую и отчасти российскую публику и стали своего рода знаменем страданий беззащитного немецкого народа.
Факты изнасилований гитлеровцами советских женщин на Восточном фронте также присутствуют в научных и научно-популярных работах историков, которые занимаются вопросами преступлений нацистов и повседневной жизнью на оккупированных территориях[505]. Однако, по справедливому замечанию авторов монографии «Частная жизнь советского человека в условиях военного времени», даже в советское время, когда еще были свежи воспоминания, «сексуальному насилию оккупантов уделялось значительно меньше внимания, чем другим видам воинских преступлений, вследствие сложившихся представлений о морали в советском обществе <…> ничего не говорилось в советской историографии о дальнейшей судьбе советских женщин, подвергшихся такому сексуальному насилию»[506]. Эта тенденция среди отечественных историков сохраняется в значительной степени и по сей день. Поэтому тема изнасилований, как ни парадоксально, изучена западными исследователями лучше, чем отечественными. Наиболее полное исследование на эту тему принадлежит швейцарскому историку Б. Бек. На основе немецких документов она оценила масштаб этого преступления на территориях разных стран и рассмотрела проблему уголовной ответственности. Вывод состоял в том, что к сексуальному насилию германское командование относилось терпимо, а утверждение о том, «что сексуальное насилие применялось систематически, что оно имело стратегическую функцию и являлось частью германской стратегии ведения войны, не имеет до сих пор научного доказательства»[507]. Позднее также на немецких источниках проблема сексуального насилия на Восточном фронте была рассмотрена в книге Р. Мюльхойзер, которая говорит о сдержанном отношении немецкого командования к изнасилованиям[508]. В 2004 г. в Миннесоте (США) исследовательница В. Гертъяянсен защитила диссертацию «Жертвы, герои, выжившие: сексуальное насилие на Восточном фронте во время Второй мировой войны»[509]. В основу ее исследования легли десятки интервью жительниц оккупированных территорий современных Прибалтийских республик и Украины. Она приходит к выводу, что сексуальное насилие над советскими женщинами военнослужащими вермахта было массовым явлением и представляло собой прежде всего преступление против гендера. С этой же точки зрения проблему сексуального насилия на территории УССР рассматривает украинская исследовательница М. Гавришко[510].
В России в последние годы вопрос о роли женщины на войне изучается в рамках истории памяти[511], однако обстоятельства сексуального насилия как составляющей повседневной жизни женщины на оккупированных территориях излагаются в общих чертах. Проблема насилия сфокусирована традиционно на страданиях детей и военнопленных, а изнасилования рассматриваются в контексте контраргументов утверждениям западных историков, обвиняющих солдат Красной Армии чуть ли не в «массовом изнасиловании Европы»[512]. Тем не менее в научно-популярных работах, рассчитанных на широкий круг читателей, авторы все чаще обращаются к конкретным примерам изнасилований. Озвучивается эта проблема и в средствах массовой информации[513]. Множество историй изнасилований приводит А. Р. Дюков в книге «За что сражались советские люди»[514]. Все они служат подтверждением тезиса автора о безжалостном отношении нацистов к населению захваченных советских земель в ходе войны на уничтожение. Схожие рассуждения можно встретить и в ряде работ других авторов[515]. Отдельно с точки зрения стратегии выживания женщин в оккупации рассматривается вопрос «горизонтального коллаборационизма», включающий в себя и добровольное сожительство, и работу в борделях[516].
Постепенно профессиональное сообщество преодолевает негласное табу на эту тему, но перед ним возникает другая проблема. Связана она с ограниченностью и неоднородностью источниковой базы. В отличие от немок, русские женщины после войны практически не оставили письменных воспоминаний об этом страшном опыте. Не имели они возможности задокументировать случай изнасилования в местной оккупационной администрации. Однако сразу после освобождения занятых противником территорий они могли рассказать о пережитом.
Истории жертв изнасилований, которые использовались в пропагандистских целях создания образа ненавистного врага, «фашистского зверя», нередко попадали и на страницы газет, и в кадры кинохроники. 4 сентября 1941 г. в газете «Правда» вышло сообщение Совинформбюро «Фашистско-немецкие мерзавцы», проект которого правил лично И. В. Сталин. В нем говорилось: «Фашистские изверги насилуют и сгоняют в публичные солдатские дома наших матерей, сестер и жен». «Смерть за смерть! Кровь за кровь»[517], – дописал карандашом текст сообщения И. В. Сталин. Спустя два месяца на советский экран вышла короткая 10-минутная лента об освобожденном в ноябре 1941 г. Ростове-на-Дону. Диктор, комментируя кадры с трупами, говорил: «Восемь дней жгли и грабили варвары город, насиловали и убивали жителей <…> жена инженера завода “Красный Дон” Гордеева, изнасилованная Крюкова»[518]. В 1943 г. после освобождения Ржева была также снята кинохроника, которую позднее демонстрировали на Нюрнбергском процессе. На экране один за другим появлялись крупным планом трупы замученных людей: «В соседнем доме обнаружена замученная немецкими солдатами семья Садова. Сын Валентин 15 лет убит выстрелом в глаз, дочь Рая 12 лет заколота штыком, дочь Катя 5 месяцев застрелена в висок, дочь Зина 18 лет изнасилована и убита»[519].
Расследование и учет
Масштабы разрушений и преступлений противника против мирных граждан и военнопленных были настолько огромными, что уже в первые месяцы боев в советском руководстве возникла идея создания органа, фиксировавшего материальные и людские потери государства. 2 ноября 1942 г. была создана Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков на оккупированных территориях (ЧГК). На местах после освобождения создавались комиссии содействия, члены которых собирали по горячим следам истории пострадавших мирных жителей в различных городах, селах и деревнях. Среди них были и факты изнасилований. Огромный массив документов ЧГК отложился в фонде Р-7021, хранящемся в настоящее время в Государственном архиве Российской Федерации. Его материалы используются историками для изучения различных аспектов жизни на оккупированных территориях, однако тема изнасилований на основе показаний жертв до сих пор отдельно не рассматривалась.
Репрезентативность документов ЧГК нередко ставится под сомнение[520]. Дело в том, что в архиве комиссии отложились самые разные материалы, от показаний безграмотной деревенской женщины до немецких военнослужащих; в них отражены как кражи патефонов, так и работа газовых камер лагерей смерти. Не была отлажена практика оформления протоколов – в результате в фонде сохранилось множество записок о необходимости переоформить акты на местах. После сбора свидетельств отдельные акты подвергались обработке, на этапе которой могли происходить искажения. Наконец, скандальное расследование расстрелов польских офицеров в Катыни тоже проводили сотрудники ЧГК. Однако все эти факты, которые, несомненно, надо учитывать при анализе этого исторического источника, не могут поставить под сомнение весь комплекс документов комиссии – 54 784 акта. Особенно это касается низовых актов, которые хотя и были зачастую оформлены не по юридическим нормам, содержат рассказы о преступлениях оккупантов от первого лица. Сотрудники местных комиссий не имели никакой необходимости придумывать факты изнасилований, потому что этот вид преступлений, как будет показано дальше, не выделялся в отдельную группу и проходил скорее как побочный «продукт» войны [521]. Искажения, которые появлялись в результате обработки актов, могут свидетельствовать о позиции вышестоящих руководителей отделений комиссии, что само по себе является ценной информацией об их отношении к преступлениям нацистов на оккупированной территории.
Для составления протоколов члены местных и центральных комиссий имели инструкцию, которая была утверждена лишь 31 мая 1943 г.[522] В ней говорилось о том, что при сборе показаний необходимо указывать конкретное место происшествия, точные данные пострадавших, детали преступления, номера частей и имена людей, причастных к злодеяниям, а также должны быть допрошены свидетели. В первые же месяцы после освобождения от оккупации акты составлялись членами местных комиссий, в которые обычно входили представители горсоветов и сельсоветов, интеллигенции и органов НКВД. Качество актов напрямую зависело от уровня образования составителей, их мотивации и материального обеспечения. Все это сильно отличалось в зависимости от региона и местности – городской или сельской. Острая проблема была с бумагой, поэтому многие акты написаны на обрывках, газетах и даже на оборотах немецких документов. В конце работы в областной город приезжал представитель ЧГК и проверял правильность оформления документов, в том числе лично проводя опросы потерпевших и участвуя в раскопках могил. Члены комиссий, не имея практически до середины 1943 г. инструкции, составляли акты по своему усмотрению. Поскольку у некоторых из них был опыт работы во внутренних органах, то они старались придать актам юридический вид: составляли их при свидетелях, указывали данные о заявителе. С фиксацией изнасилований дело обстояло сложнее. Некоторые потерпевшие были безграмотные, и показания записывались с их слов, затем ставилась заверительная подпись. Иногда жертвы насилия и составители актов не хотели называть в документе имена и обозначали их сокращенно, например «Н.», «М.» и др.[523] Заявления могли быть коллективными, когда дело касалось группового изнасилования, от лица жертвы или ближайших родственников, а также случайных очевидцев. Свидетелей, которые могли подтвердить свершившиеся преступления, не всегда удавалось найти. Хотя, казалось бы, такое происшествие не могло остаться неизвестным для соседей, особенно если оно происходило в селе или деревне (встречаются и такие случаи). Мать пострадавшей от изнасилования 13-летней девочки из деревни Тупицы Псковской области рассказывала о надругательстве над ее дочерью двумя немецкими солдатами: «Очевидцем никто не был, потому что изнасилование происходило за деревней около 400 метров, в кустах <…> она мне только сама говорила после изнасилования»[524]. Сомневаться в ее показаниях не приходится, поскольку после этого девочка проходила лечение в больнице Пскова. Об изнасилованиях в тюрьмах и лагерях в ЧГК сообщали выжившие и те, кто находился в заключении вместе с жертвой.
В процессе обработки актов и показаний члены местных комиссий составляли сводки установленных злодеяний и обобщенные акты по районам, городам и областям. В том числе делались таблицы – в них были столбцы с количественными данными по убийствам, насилию, издевательствам, пыткам и угону в рабство. Однако остается не совсем понятным, какие именно случаи учитывались в разделе «насилие» и чем оно отличалось от издевательств и пыток. Случаи изнасилований редко фиксировались отдельно в таблицах, т. к. не были предусмотрены шаблоном. Лишь в документах, составленных комиссией содействия ЧГК Калмыцкой АССР, по каждому улусу изнасилования подсчитывались и записывались отдельно, поэтому в обобщающем акте дана и конкретная цифра пострадавших от сексуальной агрессии женщин: выявлено 43 случая, а всего «расстреляно, повешено, замучено, изнасиловано женщин, подвергнуто порке людей, угнано в немецкое рабство, подвергнуто тяжким избиениям и истязаниям – две тысячи двести тридцать семь человек»[525]. Возможно, именно относительно небольшое число пострадавших в сравнении с рядом других областей СССР дало членам комиссии время для вынесения изнасилований в отдельную графу. Но здесь мог сыграть роль и человеческий фактор – неформальное внимание к этой теме членов комиссии.
Поделиться книгой: