Хотя, пожалуй, есть и у меня одно ограничение — обычаи предков. Мои родители считали, что философией можно заниматься только после обеда, на сытый желудок. Мы будем много общаться с древними, которые не прощали нарушения обычая, и я не хочу недоразумений. Своего — я буду придерживаться буквально: нет философии до обеда. Но после него я люблю поразмышлять на отвлеченные темы, и заранее прошу принять меня вместе с этой слабостью. Почему все время «я»? Знаете, я ведь в своем пути довольно одинок.
Нам понадобится еще настоящий математик. Сейчас у нас его нет, но, если мы встретим его по пути, я надеюсь, он не откажется составить нам кампанию в столь интересном путешествии.
И еще, изобилие умных слов совершенно не значит, что говорящий понимает, о чем говорит, скорее наоборот. Скажу вам по секрету, очень многих заковыристых выражений я и сам не понимаю и даже не могу толком выговорить. Поэтому я постараюсь избегать их там, где можно сказать по простому. А если уж начну употреблять умные термины, то либо перед этим, либо чуть позже постараюсь хотя бы внятно объяснить, что я сам под ними понимаю. Начну с попытки определить цель нашего путешествия.
Названия
Мы обычно говорим, что видим окружающее глазами, но на деле глаз способен видеть лишь точки, настоящее видение происходит в мозгу. Там формируются образы и представления о вещах, реально существующих или не существующих, именно в мозгу решается, увидите ли вы на приведенной ниже картинке девушку или старуху.
500 лет назад, направив свой взгляд на усыпанное звездами небо, люди видели россыпь драгоценных камней на черном бархате, а самые смелые ученые предполагали, что это, также, могут быть маленькие дырочки в черном экране, скрывающем от нас божественный свет. Сегодня, смотрящий в небо видит бесконечность, в которой плавают огромные шары раскаленной плазмы, выкидывающие в космос величественные языки пламени.
Субьективное и объективное.
Вещи, несомненно, существуют в окружающей нас действительности, но в нашем восприятии и представлении мы видим не саму вещь, а образ, возникающий из смеси информации, полученной органами чувств с уже имеющимися у нас знаниями. Образ вещи открывает нам путь в сферу внутреннего субьективного мира, область настолько странную, что никто не может ее достаточно хорошо определить. Как вы уже поняли, я вырос в мире, где сами боги были материалистами и пространства духа — для меня запретная земля и величайшая загадка.
Обычно, мы относимся к самой вещи и ее образу, как к единому целому, но при более внимательном рассмотрении понимаем, что это не так. Физический объект независим от наших желаний, взаимодействие с ним необратимо и требует осторожности, но позволяет достичь желаемого во внешней реальности. Образ объекта нечеток и зыбок, легко подчиняется нашим желаниям и приобретает вес лишь при соединении со своим реальным прототипом.
Можно сказать, что объекты материального мира отображаются в нашем сознании, а можно, что в нем возникают образы предметов и феноменов, создающие иную, субьективную реальность, существующую по своим особым законам, которые не обязаны совпадать с законами реальности внешней.
Обнаружив при помощи зрения красный предмет округлой формы и ощутив его рукой мы приходим к заключению, что перед нами мячик. Мячик есть круглый, упругий, легкий, удобный для руки предмет. Его можно бросать, ловить, поднимать. Его главными свойствами являются шарообразная форма, вес, упругость. Предположим, что цвет нашего мяча — красный, материал — резина, произведя измерения мы узнаем, что вес нашего мяча — 0.4 кг, диаметр — 12 сантиметров. Подобные описания отдельных свойств и результаты их измерений мы называем данными. Образы предметов формируются при восприятии, из суммы полученных данных.
Для того, чтобы иметь возможность общаться и передавать наше знание о предметах, мы присваиваем образам и представлениям названия, которые составляют основу языка. Трудно сказать, что появляется раньше, названия или свойства, скорее всего это дилемма курицы и яйца. Мы смогли опознать мячик и назвать по имени, потому что когда-то, ощутив первый в нашей жизни мячик, в процессе обучения выделили набор его возможных свойств и привязали название этого предмета к некоторой области этих свойств.
Если представить свойства предметов, как координатные оси для измерения духовного пространства и отмерить на них полученные данные мы попадем в область этого пространства, где хранится образ предмета и его наименование. Это похоже на то, как мы находим в большом городе нужную квартиру по названию улицы, номеру дома, этажу и номеру квартиры, разница только в том, что в натуральном языке области описаний сильно размыты, что определяет его нечеткость и поэтичность.
Представление о вещи лежит в границах ее свойств и при выходе за эти границы название перестает совпадать с описанием. Допустим, килограммовый железный шар мы уже назовем ядром, но не мячом. Данные, знания о свойствах и их сочетаниях, все то, что составляет нематериальную основу нашего субьективного мира, мы в быту называем Информацией.
Термины informare and informatio впервые были применены римскими философами античного периода Цицероном (106–43 BCE) и Августином (354–43 °CE) при обсуждении философии Платона и переводе на латинский того, что Платон называл «идеями» или «эйдосами». Слово information происходит от корня form, который вполне распознается в слове in-form-ation. После Августина набирающая могущество церковь простерла над Западным Миром свое мощное крыло, и больше чем на 1000 лет играть со словами стало небезопасно.
Но сегодня срок истек. 1000 лет прошли, и мы можем без страха произнести несколько общепринятых определений информации.
Информация — это данные, знания, сообщения о положении дел, которые человек воспринимает из окружающего мира с помощью органов чувств (зрения, слуха, вкуса, обоняния, осязания).
Информация — это любые сведения, принимаемые и передаваемые, сохраняемые различными источниками; это вся совокупность сведений об окружающем нас мире, о всевозможных протекающих в нем процессах, которые могут быть восприняты живыми организмами, электронными машинами и другими информационными системами.
Информация — это сведения о чём-либо, независимо от формы их представления.
Эти определения мы называем традиционными. Необходимость в таких обозначениях информации возникла на практике для понимания и описания той сущности, которая передается между людьми при общении и передаче сведений и знаний. Поначалу эта сущность проявлялась в любых коллективных мероприятиях, требующих согласованности — охоте, военных действиях и т. п. По мере развития устной речи и коллективного сознания информация обрела форму мифов и поэзии. По мере возникновения земледелия, торговли и управления она приняла вид чисел и геометрических фигур. А после зарождения письменности превратилась в символы на камне, пергаменте и других артефактах. И, наконец, информация стала специальным техническим термином после появления печати, средств связи, а затем и электронных вычислительных машин.
Традиционные определения «информации» используют такие термины, как «данные», «сообщения» и «знания» из «окружающего нас мира». Первое обращено вовне, второе во внутренний мир, третье пытается добиться однозначности. Когда мы, догадываясь о существовании феномена, не можем точно выяснить его суть и границы, а вместо этого пытаемся понять, на что он похож, употребляя вспомогательные близкие понятия, определение называется демонстративным.
Данные воспринимаются как свойства вещи, которые можно представить в виде числа или последовательности символов некоторого алфавита. Напомню: диаметр нашего мяча — 12 см, цвет — красный. Данные конкретно привязаны к определенному феномену реальности, у иных — есть другие данные. Если у нас есть три таких предмета — красный, желтый и синий, то высказывание о том, что «у мячика есть цвет», неконкретно. Оно может относиться к любому их произвольному количеству и, таким образом, представляет собой абстракцию или, иначе говоря, абстрактное знание.
Знание позволяет превратить данные в высказывание, имеющее абстрактный характер. Мы можем представить упорядоченные данные в виде таблицы так, чтобы каждый их вид относился к своему столбцу К примеру, ниже содержатся четыре высказывания, имеющих характер знания. «В реальности существуют объекты», «у объектов есть цвет», «у объектов есть вес», «вес измеряется в граммах».
Или давайте предположим, что у нас есть таблица с двумя колонками — [цвет1] и [цвет2]. Если мы сможем предсказать, какой новый цвет получится в результате наложения линий от двух фломастеров разных цветов на листе белой бумаги, то мы обладаем научным знанием, потому что, наложив на реальность матрицу наших знаний, способны предвидеть результат смешивания цветов.
Записи в полях [цвет1], [цвет2] и]цвет_смешения[я назову знаниями, но не данными, потому что «Синий» может относиться к бесконечному количеству измерений. То есть, другими словами, если мы отнесем содержимое этих полей к данным, у нас будут данные по бесконечному количеству мячиков. Нам это не нужно. У нас впереди длинный путь, и с таким багажом мы не дойдем.
Знания — это абстрактные связи, привязанные к свойствам некоторой реальности, которые можно превращать в высказывания. К примеру, «Смешивая Синий и Желтый, получишь зеленый». Вместе с высказываниями в мир пришел Язык, а на его кончике — Правда и Ложь. Знания можно проверять на соответствие реальности опытным путем и результатом этих проверок будут данные и новый опыт.
Данные считаются информацией, даже если мы не способны полностью понять их смысл, достаточно, что мы их записали. Предположим, нам сказали, что вес мячика — 7 лян (市两). Даже если мы не знаем, что такое лян, «7 лян» — это все равно данные, которые мы можем записать и хранить. Если мы узнаем, что такое лян, то мы приобретем знание, которое позволит нам полностью понять, что такое 7 лян. Понимание того, что такое лян, является знанием, так как также относится к неограниченному количеству мячиков.
Если мы составим несколько высказываний на натуральном языке, мы увидим, что употребление слова данные и слова знание имеет различное отношение к природе истинности. К примеру, сравните: «По нашим данным, с восьми до десяти вечера вы находились вне дома» и «мы знаем, что с восьми до десяти вечера вы находились вне дома».
В первом случае было проведено некоторое измерение, которое зарегистрировано, и его истинность относится к «соответствию ума и вещи», то есть к соответствию результатов измерения и реальности. Но интерпретации произведенных замеров в этом высказывании нет. Говорящий как бы подчеркивает отстраненность от вопросов истинности, потому что еще не пришел к однозначному решению в плане логического соответствия. Во втором случае говорящий сверил все данные и пришел к выводу об их непротиворечивости, принял решение, и теперь он утверждает логическую истинность своего высказывания.
Знания связаны с пониманием. Понимание — это свойство внутреннего мира индивида, основанное на его интеллектуальной способности правильно привязывать данные к некоторой реальности и формировать системы знаний. Можно установить факт понимания данных, получив от индивида список и полное содержание его таблиц, проверив логику содержащихся в них высказываний на соответствие свойствам реальности, а также убедившись в адекватности сортировки данных.
Кошка по утрам ждет, пока я проснусь, и начинает мурлыкать и тереться об ногу. Почему? А потому что она знает, что получит вкусняшку, ведь так происходит каждое утро. При этом мой питомец понимает, что это обусловлено нашими добрыми отношениями, и трется об ногу. Если консервов по какой-то причине нет и полка пуста, то кошка способна понять, что сегодня неудачный день, обусловленный обстоятельствами непреодолимой силы.
Исследователи искусственного интеллекта (ИИ) с самого начала были в курсе того, что, не проникнув достаточно глубоко в природу понимания и знания, они не смогут создать ИИ. Естественный интеллект обладает всем этим по определению, но проблема состоит в том, что мы, как это ни смешно, не понимаем того, как мыслим. Натуральный язык настолько расплывчат, что нам неведомо, как мы его, вообще, распознаем. Нам известно, что такое логика, но она не применима там, где понятия неточны и не тождественны самим себе. Хорошие решения часто приходят интуитивно, а сам испытуемый не может отследить, как пришел к тому или иному заключению, залезть ему в голову мы не можем.
Получается, что единственный способ исследовать внутренний мир пациента сводится к тому, чтобы оценить его в целом как индивид, его поведение, адекватность и качество принятых им решений. Исходя из этих соображений, Алан Тьюринг в своей статье «Вычислительные машины и разум», опубликованной в 1950 году, предложил тест (известный сегодня как Тест Тьюринга), ставящий целью определить, мыслит ли испытуемый.
Алан Тьюринг известен своей идеей принципиальной технической схемы работы абстрактного исполнителя алгоритмов, то есть по сути компьютера, которую он предложил в 1936 году. Не имея четкого определения, что такое разум и феномен понимания, Тьюринг решил не копаться в этом, а перенести вопрос в практическую плоскость. Тест предлагал трех игроков — одного, человека, в качестве «судьи» и двух других, человека и робота, в качестве испытуемых. Игроков предполагалось разместить так, чтобы они не видели друг друга, и тест заключался в том, что «судья» мог задавать двум испытуемым любые вопросы, а те должны были отвечать, но так, чтобы он не смог понять, кто из них — человек, а кто — робот.
Игроки должны были скрывать свою истинную сущность. К примеру, на вопрос, сколько будет 83746 умножить на 987, робот может соврать и ответить «не знаю» или попросить пару минут на размышления, чтобы не раскрыть свои сверхчеловеческие возможности. Стратегия игры со стороны судьи состоит в том, чтобы задать вопросы, которые, по его мнению, будут затруднительны для робота и по его ответам позволят понять, что он не умеет мыслить. Если ответы обоих игроков, человека и машины, не позволят определить, кто где, это будет значить, что робот прошел тест и обладает способностью к полноценному мышлению.
После того, как компьютерные технологии вышли на практический уровень, интерес к теме мышления машин возрос и Тест Тьюринга был извлечен с пыльной полки, пробудив жаркие дебаты. Возражения состояли в том, что тест никак не отражает понимание, ведь, в принципе, принятию решений можно научить, но происходит ли при этом понимание, прояснится только тогда, когда мы выйдем за пределы загруженных в нас таблиц знания.
В противовес тесту Тьюринга, в 1980 году философ Джон Сёрл предложил свой мысленный эксперимент, получивший название Китайская Комната. Через узкую щель в закрытую комнату можно передавать вопрос в виде текстового сообщения на китайском языке и через ту же щель получать ответ, также на китайском языке. Тот, кто подает вопрос и получает ответ, обладает естественным интеллектом и знает китайский язык и письменность, то есть может оценить адекватность ответа. Внутри комнаты Джон Сёрл поместил себя, признавшись, что не знает ни китайского языка, ни смысла иероглифов, но у него есть таблица инструкций, содержащая варианты вопросов и ответов на китайском языке. К примеру, получив вопрос «你感觉怎么», он находит его в таблице и выдает ответ «好的谢谢». Внешнему наблюдателю может показаться, что внутри находится индивид, понимающий вопрос и дающий на него осмысленный ответ, но мы-то знаем, что никакого понимания там нет.
Искусственный интеллект, построенный по принципу китайской комнаты, будет лишь казаться разумным, но на деле разумом обладать не будет в силу отсутствия понимания. Интеллект, построенный по принципу китайской комнаты, Сёрл назвал слабым, а интеллект, обладающий настоящим пониманием, — сильным. Разницу мы все прекрасно видим: слабый интеллект ограничен возможностями таблицы и не справится с нестандартной задачей. Если учитель научил детей вставать, когда он входит в класс, это еще не значит, что они понимают, зачем это делают. А вот кошка, перебегающая дорогу, когда машин нет, на мой взгляд, явно знает и понимает больше, чем ее сородич, пытающийся проскочить между колес.
Данные, сведения и знания — это вещи, понятные для нас. Но уже две с половиной тысячи лет назад мудрецы и философы утверждали, что важно дойти до природы вещей: «… в науке о природе надо попытаться определить прежде всего то, что относится к началам. Естественный путь к этому ведет от более понятного и явного для нас к более явному и понятному по природе: ведь не одно и то же понятное для нас и [понятное] вообще».[3]
К примеру, давайте рассмотрим природу звуковой информации. Спросим ребенка, который еще не учил физику, что такое звук. Я полагаю, что он даст демонстративное определение и скажет, что звук — это то, что мы слышим, это может быть речь, музыка или просто шум. Речь нам понятна, музыка нам приятна, она либо мелодична, либо ритмична. А шум — это звук неприятный и надоедливый, он обычно или шипит, или гудит, и в нем ничего нельзя разобрать. Мелодичный, ритмичный, приятный, надоедливый — это вещи, понятные для нас.
Если мы постараемся вникнуть в природу различий между речью, музыкой и шумом, то, пожалуй, найдем, что речь лишена гармонии, но составлена из ограниченного алфавита повторяющихся звуков. Музыка гармонична и упорядочена, но повторяемость в ней нестабильна и в любой момент может смениться с одного алфавита на другой. Шум хаотичен и не несет в себе ни повторяемости, ни гармонии.
Тот, кто учил физику, знает, что звук — это колебания среды, то есть распространяющаяся в воздушной (газообразной), жидкой или твердой среде волна сжатия и расширения. Свойства волны, ее частота, амплитуда, форма и скорость распространения — это вещи, понятные по природе. Изучив последнее и вернувшись к понятному нам, мы можем открыть новый уровень понимания феномена.
И, наконец, вспомнив утро, которое мы провели в рассуждениях о Свете и Тьме, мы придем к четвертому, философскому, уровню понимания воспринимаемых феноменов, который сводится к тому, что все познаваемое есть различие. Потому что, если мы сгладим звуковую волну, она исчезнет, а вместе с ней исчезнут и музыка, и речь, и шум, и мелодичность, и повторяемость, и хаотичность.
Если мы направим на наш красный резиновый мячик аннигилятор и нажмем на курок, то произойдет вспышка, хлопок — и прелестный мячик исчезнет, безвременно закончив свою великолепную «карьеру». А вместе с ним пропадут и понятия красный, резиновый, круглый, упругий, легкий и удобный. Не исчезнут материя или энергия, поэтому их относят к подлинным элементам реальности. Но после разрушения вещи мы больше не сможем о ней ничего узнать, поэтому, в соответствии с традиционным определением, информация рассматривается не как истинный элемент реальности, а лишь как свойство.
Если дикие варвары разожгли свой мангал с помощью трудов древнегреческого философа Демокрита, то погибшие в огне рукописи будут безвозвратно утеряны. Вместе с папирусом будет потеряно все, что на нем было написано. И это вызывает неясную тревогу и желание ухватиться за что-то твердое, потому что если мы сможем добраться до источника разнообразия реальности и сгладить его, то вместе с разнообразием исчезнет все! Польский философ Станислав Лемм утверждал, что подобный утюг реальности в прошлом уже был создан гениальными инженерами Трурлем и Клапауцием, и в результате наша Вселенная чудом уцелела, но лишилась… камбузелей, сжималок, вытрясок, грызмакнов, рифмондов, трепловок и баблохов. А также прелестных горошанов и гаральниц, которые раньше так украшали небосвод.[4]
Я полагаю, что привел достаточно доводов в пользу того, что в традиционном понимании информация не сохраняется. И это, с одной стороны, означает, что мир крайне нестабилен и склонен к разрушению, но, с другой, значит, что мы можем все вернуть, как было или хотя бы как получится. Забегая вперед, скажу, что традиционные определения информации не единственные.
В самом начале нашего путешествия я выбрал определение информации как различий, доступных нашему уму в окружающей реальности, то есть сущности, которая либо порождает различия, либо проявляется через них, либо сама является ими. Это определение по сути наидревнейшее, потому что употреблялось оно еще до того, как возникло само слово информация.
В сборнике Метафизика, в книге «об ощущении и ощущаемом» Аристотель написал (цитирую): «Свидетельством тому — (наша) привязанность к чувственным восприятиям: помимо их пользы, восприятия эти ценятся ради них самих, и больше всех то из них, которое происходит с помощью глаз: ибо мы ставим зрение, можно сказать, выше всего остального, не только ради деятельности, но и тогда, когда не собираемся делать что-либо. Объясняется это тем, что чувство зрения в наибольшей мере содействует нашему познанию и обнаруживает много различий (в вещах)».
Некоторые даже считают, что все вокруг есть информация и она является по сути единственной основой нашей физической реальности, а материя и энергия есть ее отражения в зеркале нашего восприятия. Но проблема в том, что эти теории основаны на том, что мы называем инсайтами, то есть мистическими духовными озарениями и откровениями. Я даже не знаю, как подойти к этой теме. Давайте лучше расскажу анекдот.
Идет, значит, философ со своими учениками по городу и доходит до фонтана. Останавливается, глубокомысленно смотрит в поток воды, потом говорит: «Наша жизнь похожа на этот фонтан». Те так же глубокомысленно и почтительно кивают. И вдруг один из них спрашивает: «Учитель, а почему похожа?» Философ после долгого раздумья вздыхает и честно отвечает: «Не знаю».
Чтобы не беспокоить мастера глупыми вопросами и самому понять насчет фонтана, надо учить матчасть. А она в нашем случае — реальность. Так что давайте изучать ее.
Мы готовы отправиться в путь. Первое путешествие я предлагаю совершить в область зрительного восприятия и связанных с этим информационных процессов. Но, перед выходом, я чувствую необходимость очень кратко остановиться на инструментах познания, которые возникали вместе с цивилизациями.
Человеческая культура познания возникла и проявилась в трех основных формах: наука, искусство и мистика. Последняя породила несколько производных форм, таких как мифология, эзотерика и религия, которые можно уже рассматривать как самостоятельные тропинки. А на границе науки и мистики родились магия и философия. Все культуры познания в том или ином виде имеют различные, присущие им концепции истины и пути к истине.
В данный момент я извлеку из ящика два инструмента, чтобы проверить, удобно ли они лягут в ладонь, почувствовать в руке рукоять, повертеть, взмахнуть и ударить. Нам понадобятся наука и философия, потому что образуемый ими тандем будет нам особенно полезен.
Науки и Философия
Наука начиналась с возникновения технологий. Наиболее ранние, дошедшие до нас научные знания имеют форму инструкций, в которых мастер пошагово описывал стадии получения какого-либо продукта или эффекта. Знания являлись результатом обобщенного опыта, имели форму команд и не подразумевали объяснения процессов в рамках каких-либо теорий. К примеру, не так давно случилась неприятность — заболел Каллий: он похудел, поскучнел, стал чихать и кашлять. Первым делом ему дали отвар шалфея, потом — мяты, но безрезультатно. Затем истолкли грецких орехов с кожурой шиповника в меде, он это съел… и случилось чудо — Каллий повеселел и выздоровел.
«…считать, что Каллию при такой-то болезни помогло такое-то средство и оно же помогло Сократу и также в отдельности многим, — это дело опыта; а определить, что это средство при такой-то болезни помогает всем таким-то и таким-то людям одного какого-то склада (например, вялым или желчным при сильной лихорадке), — это дело искусства (по-нашему — технологии)».
(Аристотель, метафизика) Мы и сегодня пользуемся подобными реликтовыми формами научных знаний, когда идем в аптеку с рецептом врача.
Recipe: Iodoformii 2,5 (Возьми: йодоформа 2,5)
Vaselini ad 25,0 (Вазелина до 25,0)
Miscere ad unguentum (Смешай, до получения мази)
Signa: unguentum (Обозначь: мазь)
Da. (выдай)
При таком понимании науки, мы должны включить в нее технологии огня, каменных рубил и наконечников для копий, а эти технологии являются самыми древними свидетельствами человеческой культуры и относятся к паре миллионов лет до нашего времени. Если же идти с нашим определением до конца, то придется считать наукой технологии, имеющиеся у животных. К примеру, обезьяны пользуются палками, чтобы сбить банан; вороны расщепляют орехи, подкладывая их под колеса автомобилей, или изготавливают крючки из веток или проволоки для извлечения насекомых из труднодоступных мест. Причем это не вроженный инстинкт, а техники, которым они обучаются друг у друга. Поэтому я поставил науку первой формой познания, как наиболее древнюю из всех.
Технологии не дают глубоких знаний, но они позволяют получать предсказуемый результат. А ничего иного от мудрецов люди древности и не требовали. По мере накопления знаний и под влиянием философии, наука привела к формированию гипотез, а в дальнейшем — к открытию законов природы и теорий. Вначале гипотезы были чисто умозрительными и мистическими, но с развитием надлежащего математического языка и техники эксперимента наука стала способна к их обоснованию. Так стали формироваться физические теории.
Закон природы — это принцип реальности, который проявляется в том, что при одинаковых условиях реальные системы всегда ведут себя одинаковым образом. Истинность законов природы основана на фактах, полученных при наблюдениях физической реальности и экспериментах, и подтверждается ярко выраженной математической зависимостью (пропорция, квадраты, кубы и т. д).
Гипотеза — это некоторое логически обоснованное предположение о взаимосвязи явлений природы, не имеющее достаточных фактических подтверждений.
Теория — это знание, подтвержденное достаточным опытом и гармонично вписанное в систему других знаний так, что вместе, они подтверждают друг друга и выходят на новый, более глубокий уровень понимания реальности.
Для обоснования истинности научных теорий недостаточно убедительно и логично изложить свои мысли, как в философии. И недостаточно иметь высокий авторитет, как в религии. Любая теория должна быть основана на законах природы и тщательно сверена с другими подтвержденными на практике теориями на предмет отсутствия противоречий. Но даже это не возводит научную теорию в ранг истины. Последней наука согласна прощать массу недостатков (истина может быть неоднозначной, нелогичной, неполной), кроме одного — лени. Истина в науке обязана работать. Критерием истинности любой теории является способность создавать на ее базе новые технологии. Этим научная истина сильно отличается от философской или религиозной: вторая никому ничего не должна, а третьей — уже должны мы.
Современная наука обосновывает возможность достижения истины верой в детерминизм. Он провозглашает, что между событиями нашей реальности существует причинно-следственная связь, и, в соответствии с законами природы, одинаковое причинное событие при одинаковых условиях всегда приводит к одинаковым следствиям. Таким образом, зная законы и начальное состояние системы, можно предсказать любое из ее последующих или предыдущих состояний. Научная истина подтверждается способностью предсказывать цепочку событий в наблюдаемой реальности и создавать рабочие технологии.
Мы коснемся естественных наук гораздо серьезнее, когда приступим к изучению информационных процессов в физике.
Математика относится к наукам, но стоит особняком. В ней истинность любого высказывания обоснована соответствием аксиомам и выводится из них с помощью логического доказательства. Аксиомы — это изначально принятые первичные высказывания, признанные истинными. Они недоказуемы, но подтверждаются нашим опытом и здравым смыслом. К примеру, одно яблоко плюс еще одно яблоко всегда дают в результате два яблока, по-другому не бывает.
Математика, как и любая наука, начиналась с технологий. Но необходимость в ней возникла на более высокой стадии развития социума, в государствах. Первые артефакты искусства счета мы находим в Вавилоне и Египетских царствах, в сответствии с задачами, стоявшими перед царскими чиновниками. Последние, в больших государствах, имели дело с такими задачами, как «распределение заработной платы между известным числом рабочих, вычисление количества зерна, необходимого для такого-то количества хлеба или пива, вычисление поверхностей и объемов, перевод количеств из одних мер в другие и т. п.»[5]
«Я хочу объяснить тебе, что это такое, когда ты говоришь: "я писец, дающий приказы армии". Тебе поручено выкопать озеро. Ты приходишь ко мне, спрашиваешь о запасах для солдат и говоришь: "Сосчитай мне это". Ты оставляешь свою работу, и на мои плечи сваливается задача — учить тебя, как ее надо выполнить. Я ставлю тебя в тупик, когда приношу тебе повеление от твоего господина, тебе — его царскому писцу… мудрому писцу, поставленному во главе этого войска. Должно сделать насыпь для подъема в 730 локтей длины и 55 локтей ширины; она состоит из 120 отдельных ящиков и покрывается перекладинами и тростником. На верхнем конце она имеет высоту 60 локтей, а в середине 30 локтей; уклон ее — дважды по 15 локтей, а настил 5 локтей. Спрашивают у военачальников, сколько понадобится кирпичей, и у всех писцов, и ни один ничего не знает. Все они надеются на тебя и говорят: "Ты искусный писец, мой друг, сосчитай это для нас поскорей. Смотри, Имя твое славится! Сколько же надо для этого кирпичей?"»
(Папирус Анастаси № 1, там же) Для таких задач необходимо уметь не только прибавлять и отнимать, но и умножать и делить. Египетский счет был сравнительно примитивен. Умножение рассматривалось как специфическая форма прибавления. А в делении, операции с дробями были не универсальны. Вначале они ограничивались областью «натуральных» дробей (1/2, 1/3, 2/3, 1/4, 3/4, 1/6 и 1/8). В дальнейшем египтяне добавили дроби для деления на более мелкие части, но при условии, что в числителе будет единица. Уровень египетской математики отсекает возможность того, что там в известные нам периоды трех царств существовала гипотетическая сверхцивилизация. Таковой, если она не умеет оперировать с дробью (2/9), быть просто не может. Если какая-то суперцивилизация и была, то — до потопа, и теоретические знания древних до египетских царств не дошли.
Возможность совершать вычисления с дробями была, по-видимому, максимальным достижением египетской математики. В самых наивысших проявлениях египетский счет оставался набором техник выполнения четырех математических действий, застывших наподобие насекомых в янтаре тысячелетий. Греки, переняв эстафету, для начала, довели счет до полной универсальности и подвели под него теоретические обоснования. А затем Ахиллес играючи обогнал черепаху.
«…два другие раздела теоретической философии скорее можно назвать как бы гаданием, а не научным познанием; теологическую — потому что она трактует о вещах не видимых и не могущих быть воспринятыми, физическую же — вследствие неустойчивости и неясности материальных форм; вследствие этого нельзя даже надеяться, что относительно этих предметов можно будет добиться согласия между философами. Одна только математическая часть, если подходить серьезно к ее исследованию, доставляет занимающимся ею прочное и надежное знание, ибо она дает доказательства, идя двумя путями, с которых невозможно сбиться: арифметическим и геометрическим».[6]
То, что в математике исправно работает логика, делает ее особой, совершенно не похожей на другие науки.
Философия задала первые вопросы о сущности мира, в котором мы находимся и живем. Она пытается с помощью ума и логики ответить на вопросы о том, кто мы и где мы оказались, что есть наш мир, каковы его первоэлементы и движущие начала.
Философия занимается вопросами, которые ученые обходят из-за их практической бесполезности и невозможности достичь достоверности. Наука древних началась с освоения технологий. Если мастер счел нас достойными получить тайное знание о том, как правильно обтесать наконечник для копья, то нам дозволено задать вопрос, какой камень использовать и как его опознать. Это легитимно. Но если задать мастеру вопрос, откуда возникли камни, то можно получить в лоб. И поделом.
Технология каменного наконечника — это завершенная система научных знаний. А именно — следующих: об имеющихся видах камней (кремне, базальте, граните, обсидиане); о тех из них, какие использовать можно и какие нельзя; о силе и наклоне обрабатывающего удара. Теория наконечника также включает в себя знания о форме, которую необходимо придать наконечнику, чтобы он подошел к древку копья и его можно было бы легко вонзить в тело, а также — о способах креплении наконечника к древку. Эти знания составляют границы теории, и та в них полна, и мастер обладает исчерпывающей информацией и мудростью.
Помимо того, что вопрос о происхождении камней совершенно бесполезен в имеющемся у нас контексте, он заново открывает систему знаний и лишает ее завершенности. Этот вопрос настолько неполон и открыт, что может завести куда угодно и к чему угодно привести. Вместо того, чтобы искать источник отборного оружейного кремния, мы начнем чесать затылок, размышляя о камнях вообще, и это не доведет до добра.
Дальнейшая судьба вопроса будет зависеть от специфики человеческого сообщества, где произошел инцидент. Если вождь авторитарен, практичен и не терпит пустых разговоров, на тему будет наложено табу, а того, кто попробует продолжить умничать, съедят. Затем сам собой, из ниоткуда, возникнет новый миф о древнем великане, который решил подняться на небо, но свалился и расшибся, а тело его превратилось в камни. На этом тема будет закрыта.
Тяжелый каменный топор является крайне эффективным способом обоснования истины, но страдает одним недостатком. Если это орудие переходит из рук в руки, меняется и сама истина, а неизменным инвариантом остается только инструмент ее обоснования, то есть сам каменный топор. Но если инцидент произойдет в открытом сообществе с зачатками демократии и некоторой степенью личной свободы, то мы получим в результате философское учение. Оно будет утверждать, к примеру, следующее: все, что есть в мире, произошло из камня. Философия обычно представляет собой открытую систему знаний, и в этом есть свои странные преимущества.
С появлением философии в науке стало дозволено задавать глупые вопросы, и оказалось, что этим первая обогащает вторую и двигает ее вперед в неизведанное. К примеру, интерес к бесполезным камням может привести к тому, что кто-то притащит в пещеру кусок красного железняка, тот попадет в раскаленные угли костра, и мы получим железо. В результате самым неожиданным образом мы станем обладателями технологии изготовления железных мечей, которая на краткий божественный миг неожиданно подарит нам силу и могущество.
Первые философские мысли мы находим, в виде вкраплений, в древних мифах и религиях. Преимущественно в той их части, где они касаются причины происхождения и устройства мира. Мифология обычно имеет форму откровения, дающего ответы на предполагаемые вопросы. Как и любое человеческое знание, мифы неполны. Это обычно компенсируется их священностью и ритуалами, по сути сложившаяся система мифов — это религия. Но при ослаблении сакральности получившая свободу мысль порождает вопросы. При попытке ответить на них возникает философия. Условия для ее появления могут создаться в двух случаях. Либо при попадании мифов в иную культуру, где они лишаются своей сакральности, либо при естественном ослаблении последней с течением времени и притоком новых знаний.
Евреи, выведенные Моисеем из рабства, полностью и безоговорочно приняли культ большого сакрального Отца, владыки реальности. Писание хранит эхо эпической борьбы недовольных, крушивших скрижали и уходивших в свободную степь, но прошло несколько столетий, и время затерло кровавые подробности. Потомки тех евреев уже приходили в ужас, если кто-то пытался усомниться в истинности мифов о Моисее и его Боге.
Грека не смутили бы то, что Моисей разговаривал с горящим, но не сгорающим кустом: если живущему там духу захотелось развлечься и поболтать с Моисеем, что в этом необычного? Но он критически воспринял бы рассказы куста о своем могуществе. Ведь фокусы с горящими деревьями, со змеями, лягушками и облачными столпами вполне по силе обычному Демону пустыни. Наш современник насторожился бы, как только услышал про говорящий куст, потому что сегодня это, по большей части, явления из области психиатрии. Факты обычно никто не оспаривает, но их интерпретация с течением времени может измениться самым неожиданным образом и завести куда угодно.
Античная философия зародилась в VI–VII веках до новой эры на берегах Понта. По-видимому, в происхождении античной греческой философии сработали оба варианта. Греки имели относительно свободный доступ к легендам, мифам и тайным знаниям Шумера, Египта и Финикии, но не восприняли их священности. Размышления и попытки свободно трактовать древние мифы привели к возникновению первых философских учений.
«Если бы мы верно осмыслили всю жизнь греческого народа, мы все-таки нашли бы в ней лишь отражение картины, которая светлыми красками лучится в его величайших гениях. Уже первое проявление философии на греческой почве — санкция семи мудрецов — есть ясная и незабвенная линия в картине эллинского естества. У других народов были святые, у греков — мудрецы. Верно сказано, что народ характеризуется не столько своими великими людьми, сколько тем, как он их признает и чтит».[7]
Фалес Милетский (прибл. 624–545 до н. э.) — первый из семи мудрецов, основоположников античной греческой культуры, и первый греческий философ. Мы знаем из дошедших до нас источников, что он считал воду первоосновой реальности. По-видимому, это философское отображение египетского мифа о первозданном океане Нун, из которого произошел мир. Идея слабо обоснована, но не важен не ответ, а сам вопрос о первопричине реальности. А он уже содержит предположение о едином начале реальности и о том, что этим началом может являться некоторый первоэлемент.
