Свадебная вендетта

– И который из Денисов это был?

– В смысле? – Мать и отец оба подняли на меня глаза.

– Какой из двух Денисов бежал? Постарайтесь вспомнить, – попросила я.

Маргарита Юрьевна и Николай Сергеевич переглянулись.

Мать Вики с недоумением произнесла:

– Наш Денис. Ну, в смысле, Денис Овчаров – он встречался с Викой раньше, еще до Виктора. А что, есть еще какой-то Денис?

– Послушайте, – вспылил Николай Сергеевич, – неужели мы должны прямо сейчас отвечать на какие-то вопросы? Полиция еще не приехала, а вы – уж простите – явно не похожи на следователя. Оставьте нас в покое. Неужели непонятно, что… что нам надо побыть одним…

– Простите, – ответила я, невольно оглянувшись на генерала.

Отец невесты явно был на грани нервного срыва. Я понятия не имела, во что это может вылиться, и надеялась, старый вояка поможет успокоить друга в случае, если все выйдет из-под контроля.

Владимир Павлович кивком дал мне понять, что на данный момент все хорошо.

Я хотела задать еще один вопрос, но тут меня пронзила другая мысль:

– Подождите, а где Алла Михайловна? Почему ее с вами нет?

– Она ушла к себе, – пояснил генерал и, взяв меня под руку, потянул за дверь.

– Дайте им время, пожалуйста, – тихо сказал Владимир Павлович, когда мы оказались снаружи, – обещаю, они подождут здесь.

– Чудовищная ситуация. Спасибо вам большое за помощь, – искренне поблагодарила я.

Генерал рассеянно кивнул. Я заметила его усталый, мутный взгляд – на пожилых людях горе сказывается быстро.

Меня одолело сомнение – конечно, не стоило беспокоить старика вопросами, но времени у меня было очень мало. Да и не спросить я не могла.

– Владимир Павлович, у меня есть к вам вопрос, к которому я попрошу отнестись с пониманием.

– Конечно, деточка, задавайте. Помогу, чем смогу. – Генерал слабо, через силу, улыбнулся.

Несмотря на сложную ситуацию, я искренне восхитилась выдержанностью отставного военного. Так стойко переносить смерть любимой крестницы смог бы не каждый. Все-таки правду говорят, таких железных людей мало осталось.

Я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно деликатнее:

– Я знаю, что Вика узнала какую-то информацию, которую вы предпочли бы не разглашать. Скажите, что это за информация и как она могла вам навредить?

Генерал отвел взгляд и горько усмехнулся:

– Что ж, я знал, что это рано или поздно откроется. Хотя вы правы – предпочел бы, чтобы моя тайна никогда не вылезала на свет. И к тому, что случилось здесь, она вообще не имеет отношения. Эта дела давно минувших дней.

– Так вы скажете, о чем речь?

– Ну что ж. Слушайте.

Глава 7

Старый генерал так долго подбирал слова, что я, признаться, ожидала услышать историю о том, как он кого-то жестоко убил, расчленил и съел.

Однако на деле все оказалось довольно тривиально. Когда-то давно, будучи еще полковником, Владимир Павлович командовал дивизией, которая вела боевые действия в одной из самых горячих точек планеты. В дивизии, под началом отца, служил его сын, лейтенант Игорь Панкратьев. Однажды разведгруппе молодого лейтенанта предстояла опасная операция, и Владимир Павлович смалодушничал, побоялся за сына. У Игоря было легкое ранение, и полковник отправил его в госпиталь, хотя лейтенант отчаянно сопротивлялся. Место сына занял его сослуживец и друг. Во время проведения операции разведгруппа попала в засаду и была полностью перебита противником.

– Игорь мне этого не простил, – сказал Владимир Павлович, – его друг остался бы жив, прими я иное, более мужественное решение. Но тогда я потерял бы сына. Можете меня осуждать, но я не жалел о принятом решении ни секунды. Хотя и признавал в душе, что этот поступок не достоин моего статуса и рода занятий. А потом меня повысили в звании. Для всех я был героем той войны. Но всегда понимал, что никакой я не герой и что не достоин этого звания. С сыном у нас до сих пор натянутые отношения.

– Если эта история выплывет на свет, вы пострадаете?

Генерал задумался:

– Не думаю. Хотя… Возможности средств массовой информации сегодня поражают. Если подать случившееся под нужным соусом, мою репутацию можно уничтожить. Но кого заинтересует судьба старого отставного генерала?

– То есть вы не боялись разоблачения?

– История крайне неприятная, но я уже довольно стар, чтобы бояться тюрьмы, огласки или людской ненависти. Конечно, мне не хотелось бы, чтобы широкой общественности стали известны подробности, но убивать за это крестницу я бы не стал.

Мне показалось, что я залилась не румянцем, а алой краской для стен.

– Ну, ну, – Владимир Павлович приобнял меня, как провинившуюся школьницу, – не теряйтесь так. Мне жаль, что я вас раскусил. Но только дурак не догадался бы, к чему ваши расспросы.

– Иногда я забываю, что имею дело с живыми людьми, – улыбнулась я.

В холле внезапно потемнело – наверное, на солнце набежали облака. Эта тень напомнила мне о том, что скоро наступит вечер. День, который, казалось, был прожит за одно мгновение, сменится темнотой, и все станет еще более нереальным. Надо заканчивать дело, а я даже не могла разобраться в толпе подозреваемых. Конечно, следствие в обычном случае длится много дольше, но случай-то у нас необычный. Убийца или убийцы заперты со мной здесь, на острове, и я давно должна была понять, кто совершил эти преступления. Теряю хватку.

Мы с генералом подошли к комнате Аллы Михайловны, но Владимир Павлович удержал мою руку, когда я хотела постучать.

– Вика случайно услышала мой разговор с Игорем. Была годовщина того злосчастного боя – и он позвонил в миллионный раз спросить, как я могу жить с такой ношей на душе. Мы поговорили совсем чуть-чуть, но девочке хватило этого, чтобы сделать выводы. Она у нас умненькая. Словом, в тот день мне пришлось объясняться еще и с ней.

– Она угрожала вам?

– Нет. Просто дала понять, что теперь относится ко мне иначе. Вика – человек-скала. Ее моральные принципы категоричны и незыблемы. Никакие аргументы не смогли бы поколебать ее – люди в ее понимании должны быть безупречны, или с ними не стоит иметь дела.

– Вы в курсе ссоры, которая произошла между вашей крестницей и завучем школы, в которой она работала?

– В курсе. Отвратительная история, но что поделаешь, молодым в современном мире трудно строить карьеру.

– Завуч упоминала какой-то компромат на Вику. Не знаете, что бы это могло быть?

Генерал презрительно рассмеялся:

– Да какой там компромат! Говорю вам – Вика была воплощением морали и нравственности. Иногда даже чересчур. Ничего у этой завистливой грымзы не было. Просто со злости ядом плевалась.

– А должность Вике действительно досталась не по знакомству?

– Нет, она всегда все делала честно. И даже отказалась от помощи матери, хотя у Риты были возможности ей помочь. Вика не хотела быть ей обязанной, она выбрала свой путь. Я удовлетворил ваше любопытство?

– Вполне, – ответила я.

– Тогда не буду мешать, вернусь к друзьям. – Генерал отвесил легкий поклон, как герой старого английского фильма, и, развернувшись, пошагал обратно.

Я постучала в дверь.

– Алла Михайловна! Откройте, пожалуйста. У вас все в порядке?

– Открыто, – раздался глухой голос.

Я вошла в комнату и увидела, что в ней царит полумрак. Занавески были опущены, солнечные лучи едва проходили сквозь плотную ткань.

Алла Михайловна сидела в кресле, упав всем телом на плюшевый подлокотник.

– Алла Михайловна, вы как себя чувствуете? Принести вам что-нибудь?

Женщина покачала головой. Лицо ее было залито слезами, но плакала она молча, словно на крик сил у нее не осталось.

– Простите, что спрашиваю, – попросила я, – но мне очень нужно знать. Может быть, вы что-нибудь видели или слышали днем? Какую-нибудь ссору или разговор.

Мать жениха все так же покачала головой, сглатывая слезы.

– Никто с Виктором не конфликтовал? Или с Викой?

– Я не знаю. Я ничего не видела.

Одни и те же ответы. Никто и ничего. Как же так получается – никто ничего не видел, и при этом совершено два убийства?

Разговор ожидаемо не клеился. Матери, потерявшей сына и невестку, говорить было трудно. Оглушенная своим горем, она вряд ли понимала значение моих слов.

Я предприняла последнюю попытку:

– Но, может, видели что-то необычное? Вы ходили на прогулку после обеда?

Алла Михайловна долго не отвечала, глядя в одну точку, как статуя. Я решила, что она уже не ответит, и хотела было пойти к выходу, как вдруг она прошептала:

– Я пошла пройтись.

– Что вы сказали?

– Сын отправился на пляж с друзьями, и я тоже решила погулять. Я видела, как они втроем бежали к берегу.

Алла Михайловна говорила медленно. Слова падали с ее губ тяжелыми каплями.

– Я его таким запомню. Загорелым, в цветных шортах. Такой счастливый… В этом проклятом «Раю».

– Скажите, пожалуйста, в какую сторону вы направились, когда вышли из дома?

Пауза снова повисла в воздухе. Алла Михайловна прикрыла глаза, потом, словно через силу, произнесла:

– В сторону цветника.

– Цветника? Вы имеете в виду оранжерею?

– Наверное. Там много цветов.

– Вы никого не видели по дороге?

– Девчонки были на берегу, снимали всякую ерунду на телефон.

– Хорошо, больше никого?

– Девушка – официантка.

– Та, что несла цветы?

– С крашеными волосами, невысокая. Я уронила сумочку, и она подняла ее для меня.

– Хорошо, Алла Михайловна, что было потом?

Женщина отвернулась и нетерпеливо замахала на меня ладонью. Рука ее, испещренная морщинами и мозолями, сильно контрастировала с праздничным шифоновым платьем.

– Ничего. Ничего. Я посмотрела на цветы. А потом меня позвали в зал. Пришел мальчик… Друг…

– Алла Михайловна…

– Я хочу спать.

– Вы что-то приняли? – испугалась я.

– Просто успокоительное. Я полежу немного.

– Конечно. – Сон для нее был лучшим решением.

Я помогла женщине встать и подвела ее к кровати, на которую она рухнула, как подстреленная.

– Алла Михайловна?

В ответ не раздалось ни звука. Я вышла, аккуратно прикрыв дверь, и чуть не налетела на Гарика, который, не дождавшись моего возвращения, отправился на поиски.

– Где ты была? Я устал там стоять. Может, чем-нибудь перекусим? – спросил он умоляюще.

– Некогда, дорогой, – ответила я, – у меня кое-что проясняется. Правда, я еще сама не знаю что.

– Ты что-то распутала? – спросил друг.

– Не совсем. Скорее, наткнулась на странности. А странности – это маячки, по которым выстраивается дорога к верному ответу.

* * *