Помоги проекту - поделись книгой:
Перед исследователями стоит задача не только учесть это огромное наследие, но и датировать многие работы, проследить эволюцию живописной техники, оценить художественные достоинства его пейзажей.
Огромно эпистолярное наследие Волошина. Он умел писать письма — а при его дружелюбии, адресатов у него было множество. Волошинский архив сохранился на редкость полно. Значительную его часть составляют его собственные письма, дневники и записные книжки. Сохранились почти все письма Максимилиана Александровича к матери (с 1896 по 1922 г.), переписка с Александрой Михайловной Петровой, феодосийским другом поэта (более чем за 20 лет); некоторые черновые автографы и письма, почему-либо неотосланные. В 1917 году поэт приобрел пишущую машинку — и несколько лет печатал свои письма, оставляя в архиве копии. Часть писем удалось вернуть в Дом поэта Марии Степановне Волошиной, обращавшейся с этой просьбой ко многим бывшим корреспондентам своего мужа.
Значительная часть писем разбросана по архивам — государственным и частным; их надо выявлять, копировать, изучать. В 1976 году в печати появились две первые подборки писем М. А. Волошина — к матери и к Федору Сологубу. В архиве сохранились письма от тысячи двухсот корреспондентов. И среди них: А. А. Блок и В. Я. Брюсов, И. Ф. Анненский и А. Н. Толстой, И. А. Бунин и М. И. Цветаева, К. Ф. Богаевский и А. П. Остроумова-Лебедева. На очереди — каталог переписки Волошина.
Очень важен и неоднозначен вопрос оценки наследия Волошина. Начало XX века — сложный, переломный момент в истории нашей страны; в жизни и деятельности тогдашних деятелей русской культуры много противоречивого. И исследователь должен стремиться к объективности, видя не только достоинства своего героя, но и недостатки, просчеты, заблуждения.
Изучение творчества М. А. Волошина неразрывно связано с изучением его жизненного пути. Материалы для биографии содержатся и в его стихах и в статьях, но особенно много их в его письмах и дневниках. Большой интерес представляют дарственные надписи Волошина на книгах и акварелях. Собиратель А. Ф. Марков разыскал около сорока книжных автографов поэта. Среди них — дарственные Вяч. Иванову, В. Брюсову, А. Ремизову, А. Блоку, А. Белому, В. Татлину, М. Булгакову. Но ясно, что это лишь малая часть книг, которые щедро раздаривал Максимилиан Александрович.
Особый интерес представляет в этом смысле библиотека М. А. Волошина, хранящаяся в его коктебельском Доме. Более девяти тысяч различных изданий разместилось на стеллажах волошинской мастерской: книги и журналы, альбомы и оттиски статей…
Что читал Волошин, чем он особенно интересовался, от кого получал книги? Все это немаловажно для его биографов. Показательно, например, что в библиотеке поэта, начинавшего свой путь с символистами, хранятся отдельные труды К. Маркса и Ф. Энгельса, Г. В. Плеханова и В. И. Ленина. Научное описание библиотеки, проводимое сотрудниками Дома-музея М. А. Волошина, даст большой и важный материал не только для волошиноведов.
Дарственные надписи авторов на книгах волошинской библиотеки подводят нас еще к одной проблеме: изучению окружения М. А. Волошина. В списке лично знавших поэта к настоящему времени около шести тысяч человек. Разумеется, список этот еще не полон, а степень близости различна. С одними Волошин был дружен многие годы, с другими — встретился лишь раз; одни — всемирно известны, другие — ничем себя не проявили. Исследователю предстоит собрать некоторый минимум сведений о каждом: имя и отчество, род занятий, даты жизни. Изучение жизни и творчества Волошина необходимо вести на фоне исторической реальности. Какие события волновали тогда живущих; на что они отозвались, мимо чего не могли пройти? О чем писали тогдашние газеты и как воспринимаются эти события ныне? Необходимо хорошо представлять себе бульвары Парижа и набережные Петербурга, ледники Швейцарии и пустынное коктебельское побережье.
Неоценимую помощь в этом отношении оказывает волошинский фотоархив: несколько сот фотоснимков самого Максимилиана Александровича, его друзей, виды Коктебеля, Парижа, Константинополя. Не всегда снимки Волошина попадали к нему. Целых 20 лет дружил Волошин с К. Бальмонтом, некоторое время они жили на одной квартире: вероятно, им приходилось фотографироваться вместе! А таких снимков пока не обнаружено. В 1975 году музею преподнесли 8 негативов на стекле, снятых в Коктебеле в 1909 году: среди них оказалось два, запечатлевших Волошина с молодым А. Н. Толстым. Три фотографии Волошина удалось обнаружить в букинистическом магазине в Москве, вложенными в одну из книг. Портретные изображения М. А. Волошина, его иконография — ценный биографический материал.
Интерес к личности и к жизни Волошина рос быстрее научного их изучения, что привело к возникновению различных слухов и «легенд». Этих легенд уже достаточно много, они проникают в печать — и некоторых из них следует коснуться. Становясь в ряд с реальными фактами биографии М. А. Волошина, «легенды» тормозят процесс изучения его биографии и мешают созданию верного представления о поэте. Волошин значителен сам по себе и не нуждается в приукрашивании.
Одна из наиболее ходких легенд связана с пребыванием в Коктебеле ряда знаменитых людей. Расхожей фразой стало: «В Доме поэта пел Шаляпин, танцевала Анна Павлова, играл Скрябин». Однако в перечне В. А. Рождественского (в книге «Страницы жизни»), не раз бывавшего в Доме Волошина и интересовавшегося окружением поэта, ни Шаляпин, ни А. Павлова, ни Скрябин не упомянуты. Да и трудно представить себе, чтобы Шаляпина мог привлечь лишенный комфорта дореволюционный Коктебель. В 1913 году после выступления М. А. Волошина с критикой картины И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван», знаменитый певец писал М. Горькому: «Прочитал сейчас в газетах о Волошине и Бурлюке, глодавших старые кости Репина. Сделалось очень больно и стыдно. Все больше и больше распоясывается хулиган — эко чертово отродье!» Думается, знай Ф. И. Шаляпин Волошина хоть немного, то не отозвался бы так о нем…
О том, что А. Н. Скрябин никогда не бывал в Доме поэта, узнаем из письма Волошина (1916) к А. Н. Брянчанинову. «Музыки А. Н. Скрябина я не знаю совершенно: те годы, когда ее чаще можно было услыхать на концертах, — я провел либо в Париже, либо сидел у себя в Коктебеле. Я слыхал только несколько коротких вещей, исполненных им самим в тот вечер в студии Е. И. Рабенек, когда встретился с ним впервые. Эта встреча была единственной».
Об А. Павловой в архиве Волошина — совершенно никаких упоминаний. Между тем балерина была столь знаменита, что окажись она в Коктебеле, об этом немедленно появились бы сообщения, — прежде всего, в феодосийских газетах. Отмечалось же там прибытие куда менее известных танцовщиц, — таких, как Эльза Виль, Инна Быстренина, Маргарита Кандаурова… Т. В. Шмелева, двоюродная племянница поэта, бывшая балерина, утверждает, что имя Павловой им никогда не называлось.
«В самом начале века в Коктебеле у Елены Оттобальдовны побывал Чехов», — утверждает легенда. Действительно, в «Острове Сахалине» А. П. Чехов упоминает «феодосийский Тохтебель», о котором напомнили ему берега Байкала. Но книга вышла в 1895 году, а писатель был в Коктебеле — проездом — и того раньше: в 1888 г. — за 5 лет до того, как там поселились Волошины. Нет данных о пребывании в Коктебеле И. А. Бунина. В воспоминаниях о Волошине сам Бунин назвал места их встреч: Москва и затем, в 1919 году, Одесса. Приезд академика И. А. Бунина в Коктебель был бы непременно отражен местной прессой. Биографы Бунина А. К. Бабореко и О. Н. Михайлов о путешествии Бунина в Коктебель никогда не слыхали.
Вряд ли соответствует истине утверждение, что М. А. Волошин «отбирал полотна французских импрессионистов» для щукинской коллекции, — якобы засвидетельствованное «сохранившимися в архиве Волошина письмами С. И. Щукина». Таких писем нет и, скорее всего, не было. Дело изображается так, что богатый и не слишком сведущий в искусстве купец Щукин опасливо приценивался к непонятным ему произведениям новейшей живописи, а Волошин терпеливо растолковывал ему их значение и ценность[204]. Достаточно сказать, что С. И. Щукин (бывший на 23 года старше Волошина), по мнению многих, обладал замечательным даром распознавания художественных ценностей и к 1901 году был уже опытным коллекционером. Первая картина Клода Моне появилась в Москве в 1897 году — и привез ее из Парижа именно С. И. Щукин. Волошин же, по его собственным словам, воспитался на живописи передвижников. Определенную роль в его «прозрении» на современную живопись сыграло именно знакомство с коллекцией С. И. Щукина (1903). Правда, признав «новое искусство», Волошин стал ревностным его адептом, — и, находясь подолгу в Париже, мог выполнять отдельные просьбы С. И. Щукина. Свидетельством такой возможности служит письмо Е. О. Волошиной к сыну от 7 февраля 1904 г. «Вчера получила твое письмо с запиской к Щукину и сегодня через час отправляюсь в его галерею… Он принимает по субботам от 8 ч[асов]». Это единственный документ, намекающий на какие-то деловые контакты поэта с собирателем. Сотрудники Музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, где хранится щукинская коллекция и идет изучение биографии ее собирателя, также пока не обнаружили никаких дополнительных свидетельств.
Легенда о зарождении в Коктебеле планеризма утверждает, что Волошин «подсказал летчикам Узун-Сырт — планерную гору». Согласно легенде, Волошин, в ответ на рассказы К. К. Арцеулова, только что вернувшегося с состязаний планеристов из Германии, заметил: «Зачем же ездить в Германию, когда у нас есть превосходное место для планерных полетов!» Повел Арцеулова на Узун-Сырт, бросал с обрыва свою широкополую испанскую шляпу — и она не падала: парила в восходящем потоке… Все это становится не так убедительно, если вспомнить, что К. К. Арцеулов — уроженец Восточного Крыма, один из опытнейших русских летчиков, первый советский конструктор планеров, интересовался планеризмом как профессионал. Вот запись рассказа Арцеулова, сделанная мною в Москве 26 января 1972 г.: «Я еще мальчишкой мастерил в Отузах свои первые летные конструкции. В 1908 году я был там по болезни у матери и строил третий свой планер. Изучал окрестные горы, наблюдал полеты орлов. И, хотя в Отузах была подходящая гора, я выбрал Узун-Сырт — и в 1916 году предлагал его для планерных полетов. Весной 1923 года я приехал в Отузы, — перевезти больную мать в Москву. Когда я приехал, она была уже в больнице в Феодосии. По пути туда я зашел в Коктебель, к М. А. Волошину, и мы вместе пошли пешком в Феодосию. Я предложил пойти не напрямик, через Куру-Баш, а через Узун-Сырт. Волошин заинтересовался, как образуется восходящий поток, как можно летать без мотора. Когда мы поднялись на вершину, дул ровный бриз. Я бросил какую-то бумажку, она полетела. Ему это так понравилось, что он бросил свою шляпу — и она перелетела через наши головы…».
20 ноября 1923 года Волошин писал К. И. Чуковскому: «Под Коктебелем на Узун-Сырте в течение двух недель было всероссийское состязание „планеров“. Его организовал мой приятель Арцеулов (летчик и художник — внук Айвазовского). Мы с ним еще весной выбрали место». В 1925 году М. А. Волошин подарил Арцеулову свою акварель с видом Узун-Сырта и надписал ее: «Дорогому Константину Константиновичу, зачинателю Узун-Сырта (1923)».
Легенда о Таиах — скульптурном изображении древнеегипетской царицы, украшающей мастерскую Дома поэта, наиболее разработана. Однако есть основания предполагать, что это мистификация. Можно утверждать, что краеугольный камень этой легенды — утверждение о путешествии поэта в Египет — ошибочно. Не соответствуют истине рассказы о поездках Волошина-гимназиста в Константинополь, о его путешествиях «путями апостола Павла» и Дон-Кихота; преувеличено его участие в строительстве своего дома и в студенческих волнениях в Московском университете. Думается, что со временем возникшие о поэте легенды получат истинное освещение, вымысел удастся отделить от действительности и создать научную, сообразующуюся с фактами его жизни и творчества биографию.
Несколько слов об источниках, о методе работы и о целях исследователей жизни и творчества М. А. Волошина. Материалы поэта и о нем мы находим в государственных архивах. Подавляющая часть материалов Волошина хранится в Институте русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР в Ленинграде: сотни писем М. А. Волошина к ряду лиц и писем к нему, дневники и записные книжки поэта, альбомчики набросков, вырезки из газет. Эти поистине бесценные сокровища бережно сохраняла в течение сорока лет Мария Степановна Волошина, а затем передала их на государственное хранение. В настоящее время материалы фонда обрабатываются и уже служат исследователям.
Самостоятельные фонды М. А. Волошина образованы в Центральном государственном архиве литературы и искусства (ЦГАЛИ), в рукописных отделах Института мировой литературы имени М. Горького (ИМЛИ), Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина и Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. Отдельные материалы о М. А. Волошине имеются в Центральном государственном архиве Октябрьской революции, в Институте Маркса — Энгельса — Ленина, в Государственном Русском музее, в Государственном музее музыкальной культуры, в Крымском областном архиве, в рукописных отделах Государственной Третьяковской галереи, Государственного Исторического музея, Феодосийской картинной галереи имени И. К. Айвазовского и других.
Частные собрания менее доступны исследователю, — но все же и в них волошиноведы почерпнут немало. Акварели и письма Волошина, его фотографии и книги хранятся в Москве и Ленинграде, Киеве и Одессе, Кисловодске и Алма-Ате, во Франции и Швейцарии. Современников М. А. Волошина остается все меньше, но эстафету любовного отношения к наследию поэта перенимают их дети и внуки, они берегут крупицы волошинской мысли, искусства и делятся ими с исследователями.
Существенным источником сведений о Волошине становится печать. Воспоминания о Максимилиане Александровиче появляются в журналах, газетах, в мемуарной литературе. Если в 50-е годы его имя упоминалось в советской печати один-два раза в год, то в 1972 году — 28, в 1973 — 38, в 1974 — 54, в 1976 — 86 раз.
Обилие материала диктует необходимость систематизации сведений о М. А. Волошине, — основным способом которой является каталогизация. В Доме-музее М. А. Волошина в настоящее время существует карточная опись его стихотворений, переводов, литературно-художественных статей. Составлены именной, географический, предметный указатели ко всему поэтическому, критическому и эпистолярному наследию поэта. Библиография о Волошине на русском языке насчитывает более двух тысяч названий. Подготовлена подробная «Летопись жизни и творчества М. А. Волошина». Начата работа над описанием произведений живописи М. А. Волошина и над каталогом его писем.
Хочется вспомнить одно начинание. В октябре 1936 года ленинградский поэт Н. Лебедев задумал подготовить десятитомное собрание сочинений М. А. Волошина. План его был таков: 1—2 тома — стихотворения, 3-й том — переводы, 4—6-й — статьи, 7-й — автобиографии, дневники, записки и заметки Волошина, 8—9-й — письма, 10-й — «Летопись жизни и творчества Волошина», библиографии трудов Волошина и о нем, воспоминания о Волошине. Этот план может быть принят и сегодня; структура и содержание этого издания намечены удивительно заманчиво…
Создание научных монографий о поэтическом и художественном творчестве М. А. Волошина и обстоятельной популярной его биографии — еще одна из перспективных задач волошиноведения. Все это поможет дать Максимилиана Волошина народу, сделать этого человека, по своему масштабу приближающегося к деятелям высокого Возрождения, достоянием многих и многих.
БИБЛИОТЕКА М. А. ВОЛОШИНА
Библиотека Максимилиана Волошина — своего рода раритет эпохи русского символизма и первого послереволюционного десятилетия. Об ее «исключительной ценности» писал в 1935 году А. А. Сидоров: «Здесь я нахожу ряд книг, отсутствующих в лучших библиотеках Москвы; первоиздания французских поэтов и писателей конца XIX — начала XX вв., ряд ценнейших монографий по французскому искусству, комплекты научно-литературных журналов — все это подлинное богатство»[205]. В разные периоды жизни Волошин неизменно называл, как самые большие свои ценности, дом и библиотеку.
Собирать книги Волошин начал с гимназических лет, — тратя на покупку их пятачки, которые мать давала ему на завтрак. Постепенно библиотека росла — и, несомненно, пристройка к дому мастерской в 1913 году была вызвана необходимостью разместить книги. Особенно много их прибывало после каждой поездки Максимилиана Александровича в Париж. Он приобретал книги у издателей Леру, Ларусса, Кальман-Леви, Ашетт, Колена, Дорбо, — пока его постоянным «либрером» не стал Альфонс Пикар. Немало книг было приобретено в магазинах Ф. Ф. Павленкова, товарищества М. О. Вольф, получено от издательства Сабашниковых. В советское время Волошин выписывал издания Археографической комиссии и издательства «Academia», регулярно получал книги издательства «Никитинские субботники». Немало книг было подарено поэту авторами.
Щедрый во всем, избравший своим девизом: «Вы отдали, и этим вы богаты», — Волошин с большой неохотой расставался даже на время с полюбившейся ему книгой. М. И. Цветаева пишет об этой его «святой жадности»: «Сколько выпущенных из рук книг — столько побед над этой единственной из страстей собственничества, для меня священной: страстью к собственной книге»[206]. Свидетельством преодоления этой страсти остается в Доме поэта толстая тетрадь с записями выдававшихся книг. Но — как «выдававшихся»?.. Гости Волошина, взяв книги, обычно сами записывали их названия! В собственноручно написанном объявлении Максимилиан Александрович требовал: «Берущие книги: I. Сообщают мне о каждой выбранной. II. Сами записывают ее в тетрадь. III. Не берут на берег. Не перегибают. IV. Не передают друг другу».
Увы, далеко не все соблюдали эти элементарные правила: до сих пор в некоторых книгах обнаруживается песок с пляжа… А сколько было «зачитано»?.. В Доме поэта отсутствует целый ряд книг, которые, судя по разным упоминаниям, прежде у Волошина были: «Камень» О. Мандельштама, «Версты» М. Цветаевой, «Столп и утверждение истины» П. Флоренского и другие. Некоторые издания прямо выделялись на «съедение» гостям. В их числе книги «Универсальной библиотеки», библиотеки «Огонек», дубликаты. Многие из этих книг представляют сейчас большую редкость.
К сожалению, опись библиотеки была составлена только в 1940 году — и выявить ее утраты до этого времени почти невозможно. Между тем после смерти Волошина Дом был широко открыт для посетителей: в мастерской занимались все, кто проявлял какой-то интерес к творчеству поэта, — и это доверие порой наказывалось. Так, известно, что было украдено несколько книг А. Блока с дарственными надписями Волошину (об одной из них, находящейся в частном собрании, сообщил мне в 1975 году московский коллекционер А. Ф. Марков). Уже в 60-е годы исчезли некоторые работы Ф. Ницше, 3. Фрейда, роман А. Белого «Крещеный китаец» (с дарственной надписью автора), семитомное собрание сочинений А. Ремизова; в 1974 году пропал альманах «Гриф». И только в исключительных случаях удавалось находить отдельные из утраченных книг: В. А. Мануйлову посчастливилось приобрести в 1974 году «Восьмистишия» Татиды (Берлин, 1923) с дарственной надписью Волошину; Р. П. Хрулевой повезло с «Переводами» А. Ремизова (1909) и «Из двух книг» М. Цветаевой (1911).
Волошин свои книги никогда не пересчитывал и количество их называл приблизительно: 5—6—8 тысяч. В 1931 году, в дарственной записи Союзу советских писателей, он исчислил свою библиотеку в «8—9 тысяч томов (приблизительно), из коих большая часть на французском языке»[207]. Думается, что около тысячи можно было бы прибавить — ибо и сейчас мемориальная библиотека М. А. Волошина насчитывает 9200 названий — книг, журналов, газет, оттисков статей.
Состав библиотеки М. А. Волошина — яркое свидетельство эрудиции и разнообразия интересов поэта. Помимо художественной литературы, книг по литературоведению, истории, философии, искусству, отдельными книгами представлены астрономия, археология, физика, ботаника, геология. Мария Степановна внесла в библиотеку ряд книг по медицине, — для которых на волошинских полках также был выделен уголок.
В расстановке книг у Волошина, по-видимому, была определенная система. Кое-где на полках до сих пор сохраняются остатки бумажных наклеек с совершенно выцветшими надписями. На одной можно разобрать написанное рукой Максимилиана Александровича: «Собрание соч.». Требование ставить книги на закрепленное за ними место, без сомнения, выполнялось далеко не всеми. Усилия Марии Степановны сохранить порядок на полках незыблемым порою были напрасны. Отдельные тома в собраниях сочинений стоят иногда в разных местах. Но и сейчас можно проследить примерное размещение книг на стеллажах: над лестницей на хоры — беллетристика, поэзия, литературоведение, альманахи. На хорах — журналы, книги по философии, естествознанию, истории, искусству, путеводители. В летнем кабинете — книги на французском языке, словари, оттиски статей.
Состав библиотеки убеждает, что Волошин преувеличил число французских изданий: их не более одной третьей части. В небольшом количестве книги на немецком, итальянском, английском языках. Полиглотом Максимилиан Александрович не был. Основательно и всесторонне поэт знал, помимо русского, французский язык. Однако со словарем он читал и по-немецки, и по-английски, и по-итальянски. Словари этих языков (а также испанского, шведского, болгарского) стоят на полках его библиотеки. Собираясь в 1903 году на Дальний Восток, Волошин начал изучать японский язык, — памятью чего остается «Японско-русский словарь» И. Гошкевича 1857 г. По соседству — учебник древнееврейского языка, — который поэт одно время штудировал, задумав прочесть Библию в оригинале.
Волошин любил просто читать словари, — особенно «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля. В библиотеке словарь Даля представлен двумя изданиями: 1880 и 1903 годов. Следы чтения хранят выпуски «Материалов для словаря древнерусского языка» И. И. Срезневского. Свидетельством интереса поэта к античности стоит «Гомеровский словарь» Вл. Краузе (Спб., 1880). Из справочников Волошин больше всего ценил тридцатитомную «La grand Encyclopedia» (изд. H. Lamiraudt) — неисчерпаемый источник сведений, особенно по гуманитарным отраслям знания. Настольной книгой Максимилиана Александровича был энциклопедический словарь «Petite Larousse». В последние годы жизни, по случаю, поэт приобрел «Энциклопедический словарь» Ф. Брокгауза и И. Ефрона.
Большое место на полках библиотеки занимают повременные издания, — прежде всего, журналы. Из русских это: «Вестник Европы», «Исторический вестник», «Вестник иностранной литературы», «Былое», «Мир искусства»; журналы, в которых Волошин сам принимал участие: «Новый путь», «Весы», «Перевал», «Золотое руно», «Аполлон», «Русская мысль». Значительно больше французских журналов: «Mercure de France», «Revue Bleue», «Revue des Idees», «La Revue Hebdomadaire», «La grand Revue», «L'Illustration», «L'Art et Les Articles», «L'Art Vivant» — и многие другие. Сохранились отдельные номера французских журналов с участием Волошина: «Ecrits poure e'Art» (1905) и «L'Elan» (1915).
Среди книг на русском языке на 1-м месте собрания сочинений классиков, в значительной части — в виде приложений к «Ниве». На 2-м месте — произведения писателей начала XX века, — в том числе, друзей и знакомых Максимилиана Александровича. Сохранилось 22 книги К. Бальмонта, 14 — В. Брюсова, 21 — Ф. Сологуба, по 14 — А. Белого и А. Н. Толстого, 8 — Г. Чулкова, 6 — А. Ремизова, 7 — А. Блока, по 5 — М. Цветаевой и М. Кузмина, 4 — Вяч. Иванова. Нельзя не заметить, что собрание это далеко от полноты. Многих книг перечисленных авторов недостает. В. Ходасевич, Н. Клюев, А. Ахматова представлены одной-двумя книгами; книги О. Мандельштама, В. Нарбута отсутствуют вовсе.
Довольно богат раздел философии — на русском и французском языках. Это — труды А. Бергсона, А. Шопенгауэра, Г. Спенсера, Д. Дидро, Н. А. Бердяева, В. С. Соловьева, В. В. Розанова, К. Н. Леонтьева; серия монографий по философии Куно Фишера и т. п. Несомненный интерес в библиотека Волошина представляет «Коммунистический манифест» К. Маркса и Ф. Энгельса (М.: Воля) и «Нищета философии» К. Маркса. Поэт особенно ценил работы Ф. Энгельса, — и в 1920 году выступил в Феодосии с чтением своего стихотворения в честь Энгельса[208]. В библиотеке Волошина сохранились работы В. И. Ленина «Как коммунисты-большевики относятся к среднему крестьянству» и «Государство и революция».
Всеобщая история представлена у Волошина сочинениями Г. Вебера, И. Иегера, Ф. К. Шлоссера; история древнего мира, интересовавшая поэта, — трудами Д. Г. Брестеда, М. С. Корелина, Г. Масперо, А. Морэ, З. А. Рагозиной, Э. Ренана, Г. Ферреро. Особый интерес вызывала у Волошина история Великой французской революции и связанные с ней сочинения П. Кропоткина, Г. Кунова, И. Тэна, А. Ламартина, Ж. Ленотра. Но, разумеется, больше всего книг — по истории России: от «Летописи по Ипатскому списку» до сборников «Падение царского режима» и периодики 20-х годов. Богато представлена мемуаристика, русская и французская.
Большое место занимают в библиотеке Волошина книги по искусству. Из общих трудов — это трехтомная «История искусств» Карла Вермана, «История живописи всех времен и народов» А. Н. Бенуа, 5 томов «Histoire de l'Art» Андре Мишеля (A. Colin), альбом «Le musee l'Art» (Larousse). В разделе искусства России — «История русского искусства» И. Грабаря и его же монография о В. А. Серове; «История гравюры» Э. Голлербаха, «Страницы художественной критики» С. Маковского, том «Словаря русских художников» И. Собко. Среди редкостей — альбом «Семь плюс три», выпущенный в Харькове в период гражданской войны тиражом 200 экземпляров; брошюры о живописи Давида Бурлюка; альбом «16 автолитографий» Б. Кустодиева, тираж 300 экземпляров. Редкими являются каталоги выставок «Бубнового валета», «Мишени», «Ослиного хвоста», «Союза молодежи».
Зарубежное искусство представлено книгами на французском языке; больше всего изданий по искусству Италии и Франции. Здесь можно отметить каталоги парижских салонов и выставок Эрмитажа; богато иллюстрированные монографии о Леонардо да Винчи А. Волынского (Киев, 1909), о Фелисьене Ропсе Э. Рамиро (Париж, 1905), о Рафаэле Э. Мунта и о Рубенсе Э. Мишле (обе — Париж, 1900). Среди редкостей — книжка В. Бабаджана «Сезанн» (Одесса, 1919); одна из первых книг о кубизме А. Глеза и Ж. Метценже (Париж, 1912), трехтомник о религиозном искусстве Франции Эмиля Маля (Париж, 1902, 1908, 1924), роскошный альбом Т. Кутлера «Грамматика японского орнамента и рисунка» (Лондон, 1880).
Страстный путешественник, Волошин любил «путешествия по карте» и путеводители. В его собрании — «бедекеры» по Испании, Греции, Германии, Италии, Швейцарии, Франции, Турции, где он бывал; по Палестине и Сирии, куда он собирался; путеводители по Дунаю, Луаре, по отдельным городам Европы. Житель Крыма, глубоко интересующийся его историей и природой[209], Волошин не собрал сколько-нибудь значительной «Таврики». Несколько путеводителей (1889, 1896, 1907, 1914, 1925), «Флора Крыма» В. Аггеенко (1890), ряд брошюр и оттисков статей, подаренных ему крымоведами (Н. С. Барсамовым, А. С. Башкировым, Л. П. Колли, А. И. Полкановым, Н. Л. Эрнстом), — и все.
«Редкостей» в библиотеке Волошина немного. Книг XVIII века — единицы; самым старым изданием является «Всеобщая история» М. Б. Боссюэ, изданная в Амстердаме и Лейпциге в 1708 году (J.—B. Bossuet. Histoire universelle. (Т. III). Amsterdam et Leipzig, 1708). Редки некоторые провинциальные издания: альманахи «Пьяные вишни» (Харьков — Одесса, 1920), «К искусству!» (Феодосия, 1919), «Ковчег», выпущенный тиражом 100 экз. (Феодосия, 1920). Примечательна книга «О трех рыцарях и рубахе» Жака де Безье (в пер. И. Эренбурга), рисунки и текст которой были выполнены худож. Иваном Лебедевым в технике гравюры на дереве (М., 1916), и сборник стихов Валентина Парнаха «Словодвиг» (Париж, 1920) с рисунками Н. Гончаровой и М. Ларионова. Самая редкая из русских книг волошинской библиотеки, по-видимому, «Что есть табак» А. Ремизова, изданная в 1908 году в 25-ти именных экземплярах.
О творческих связях Волошина говорят книги и оттиски статей с дарственными надписями их авторов. Среди дарителей И. Ф. Анненский, Ю. Г. Балтрушайтис, А. А. Биск, Ю. Н. Верховский, С. М. Городецкий, С. Я. Елпатьевский, М. А. Зенкевич, Л. Д. Зиновьева-Аннибал, Вяч. И. Иванов, А. А. Кипен, С. А. Клычков, А. А. Кондратьев, И. С. Кондурушкин, С. Кречетов, К. А. Липскеров, М. Л. Лозинский, С. К. Маковский, Н. И. Манасеина, Вас. И. Немирович-Данченко, И. А. Новиков, С. Я. Парнок, П. П. Потемкин, В. А. Пяст, А. М. Ремизов, С. Н. Сергеев-Ценский, П. С. Соловьева, Ф. К. Сологуб, Л. Н. Столица, А. Н. Толстой, М. И. Цветаева, Анаст. Чеботаревская, К. И. Чуковский, Г. И. Чулков, Эллис. В числе дарителей более поздних лет: П. Г. Антокольский, А. А. Антоновская, А. Б. Гатов, П. Н. Зайцев, С. С. Заяицкий, В. К. Звягинцева, В. М. Инбер, А. Кочетков, Е. А. Новская, Л. Е. Остроумов, Е. Г. Полонская, П. А. Радимов, В. А. Рождественский, М. А. Тарловский, С. 3. Федорченко, Н. К. Чуковский, Т. В. Чурилин, М. С. Шагинян, Г. А. Шенгели, И. Г. Эренбург. На книгах — автографы литературоведов (М. С. Альтман, Е. Я. Архиппов, А. И. Белецкий, Д. Д. Благой, Н. Л. Бродский, Б. А. Грифцов, Л. П. Гроссман, К. Л. Зелинский, В. Л. Комарович, Е. Ланн, М. Н. Розанов, А. А. Смирнов, А. А. Цинговатов, Б. И. Ярхо); искусствоведов (А. Г. Габричевский, Э. Ф. Голлербах, С. Н. Дурылин, А. П. Новицкий, М. А. Петровский, Т. И. Сорокин, С. С. Тройницкий); философов (Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, В. В. Розанов, П. А. Флоренский, Г. Г. Шпет); художников (К. Е. Костенко, И. Лебедев, И. К. Пархоменко, В. В. Воинов, Б. М. Кустодиев, Н. И. Струнников). Среди книг этого ряда — труды инженера В. П. Ветчинкина, геологов. Ф. Ю. Левинсон-Лессинга и А. Ф. Слудского, зоолога И. И. Пузанова, лингвиста А. М. Пешковского, биологов В. И. Никитина и Е. Ф. Скворцова, экономиста И. X. Озерова, археолога Б. П. Денике, шахматиста А. Ф. Ильина-Женевского, юриста О. Б. Гольдовского, медиков К. А. Белиловского, В. М. Когана, К. И. Платонова, В. Д. Шервинского.
Волошину дарили свои книги Рене Аркос, Никола Бодуэн, Альбер де Берсокур, Альбер Кайе, Ричиото Канудо, Александр Мерсеро (Эшмер-Вальдор), Рене Гиль, Адольф Лакузон, Поль Ленуар, Виктор Литчфус, Виктор-Эмиль Мишле, Жорж Польти, Иванго Рамбоссон, Валентин де Сен-Пойн, Адриан ван-Бевер, Жан Варио, Альбер Вердо, Шарль Вильдрак.
Приведем некоторые из дарственных надписей Волошину. На книге «Горящие здания» (М., 1900) подпись-автограф: «Максу Волошину. …и меня поймут лишь души, что похожи на меня. Люди с волей, люди с кровью, духи страсти и огня. 21 марта 1903. Москва. К. Бальмонт». «Дорогому Максимилиану Александровичу Волошину» подарил свой сборник «Зеркало теней. Стихи 1909—1912 гг.» (М., 1912) В. Я. Брюсов — «в знак неизменной дружбы» «в день выхода книги и моих именин 9 марта». Л. П. Гроссман, познакомившийся с Волошиным в Одессе, подарил ему свой «Портрет Манон Леско» (Одесса, 1919) в «знак признательности за его сближение Анри де Ренье с Тургеневым, давшее основной тон этому этюду. Л. Гроссман. 13/26.II.919». На исследовании «Сибирь в творчестве В. И. Сурикова» (М., 1930) надпись-автограф: «Милому Максу — с любовью — книжку, которой не было бы на свете, если б не было „Сурикова“ М. Волошина, посылает С. Н. Дурылин».
Многие надписи говорят о высокой оценке творчества Волошина более молодыми литераторами. Дарственная надпись к стихам «Вполголоса» (М., 1928): «Максимилиану Александровичу Волошину, высокому мастеру, к чьему голосу я прислушиваюсь с любовью. С. Парнок. 30.XI.1928. Москва». Сборник Литературного центра конструктивистов «Госплан литературы» (М.—Л., 1925) с подписями-автографами К. Зелинского, И. Сельвинского и В. Инбер под текстом: «Максимилиану Волошину — тому, кто в своем „Подмастерье“ сказал, что „стих создает безвыходность, необходимость, сжатость“, — дав, т[аким] о[бразом] первую формулу конструктивизма в поэзии. 25.V.27». Волошину-мастеру слова посвящены дарственные надписи Тихона Чурилина («Конец Кикапу». М., 1918) и Мариэтты Шагинян («Искусство сцены». — Ростов-на-Дону, 1919): «27.1.1921. Первая крепкая встреча. Единственному сотворчески поэту — передатчику французских мастеров слова и мастеру звукослова от Тихона Чурилина»; «Подмастерью, сумевшему стать мастером. Максимилиану Волошину от Мариэтты Шагинян. 1919, 30-е июня. Нахичевань н<а>/Д<ону>».
Роман «Барсуки» Л. М. Леонова (М., 1925) надписан: «Максимилиану Александровичу Волошину в знак уважения и любви от автора. 17 июня 1925. Коктебель». Книгу «Сполохи» (М., 1926) сопровождает надпись-автограф: «Максимилиану Александровичу Волошину, с глубокой благодарностью, уважением и любовью к его творчеству. В. Луговской, март 1927 г.». На книге «Февральский снег» (Харьков) надпись-автограф: «Максимилиану Волошину — одному из прекрасных, незабываемых учителей слова. Ал. Малышкин. Коктебель. 26/VII—1929 г.». «Золотое веретено» В. А. Рождественского (Пб., 1921) хранит такую надпись: «Дорогому Максу — эта юношеская книга, отмеченная влиянием и его поэтического гения. В. Р. 14/Х—29 г.». П. А. Павленко оставил в доме поэта сборник рассказов «Анатолия» (М., 1932) с автографом: «Максимилиану Александровичу Волошину — хозяину Киммерии — от нового подданного П. Павл[енко] 15.VI.32»…
Для Волошина книги были «постоянным орудием работы». Ему был чужд культ книжного знания, кабинетного затворничества: «Книги, природа и люди… Это три ступени моей души», — писал он в 1911 году[210]. Ценность книги в том, что она способствует рождению собственных мыслей: «Мне книга дает только тогда, когда глаза отрываются от нее и я вижу свое… Я люблю думать над книгой, как любят думать под музыку…». «Одиночество, книги и мысли», — записывает Волошин в дневнике (июнь 1905 г.)[211]. К сожалению, Волошин записывал из этих мыслей немногое. Чаще всего на полях книг ставились карандашом крестики, отчеркивались отдельные строки; в книгах французских надписывался перевод отдельных слов и выражений. На авантитуле сборника Николая Тихонова «Брага» (М.; Пб., 1922) Волошин выписал названия привлекших его внимание стихов: «Баллада о синем пакете», с. 60, «Баллада о гвоздях», с. 57, «Сами», с. 105. В книге Альфонса Сеше и Жюля Берто «L'Evolution du Theatre Contemporain» (Париж, 1908) Волошин делает примечание: «Смысл этого в том, что французс[кая] публика смотрит на пьесу не как на художественное произведение, а как на кусочек жизни. Жизни она выражает одобрение или неодобрение». Известный афоризм, приводимый в книге Д. Рескина «Искусство и действительность» (М., 1900): «Девушка может петь о своей утраченной любви, но скряга не может петь о потерянных деньгах», — вызвал возражение Волошина: «Почему? Разве Скупой Пушкина не поэт? А ведь он то же самое мог бы сказать, утратив свои деньги».
При чтении французских стихов поэт иногда записывал строки перевода. В книге Анри де Ренье «Portraits et Souvenirs» (Париж, 1913) на с. 338 читаем: «И вся пустынная страна Цветет святыми именами», — образ, сопоставимый с Киммерией, дорогой сердцу поэта. Много переведенных строк в книгах Э. Верхарна — одного из самых любимых поэтов Волошина. Книга стихов Жюля Лафорга вызвала стихотворную ее оценку:
Это четверостишие вошло затем в первую книжку стихотворений Волошина, с пометкой «На книге Лафорга».
Книга и воспринималась поэтом как часть человеческого бытия. В заметках по истории книгопечатания он записал: «Жилище человека — его раковина. Книга — его жемчужина: болезнь и драгоценность». В трудную минуту жизни книги были для поэта опорой, друзьями, которые не могут предать:
(«Дом поэта»)
М. А. ВОЛОШИН И ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ
Глубокая эрудиция в естественнонаучных вопросах является значительной чертой поэтического облика Максимилиана Волошина. В этом качестве следует видеть не столько дань личным склонностям и увлечениям поэта и не столько проявление присущей его натуре многогранности, сколько важнейшую деталь всей его творческой концепции, усилие преодолеть то трагическое разделение путей искусства и науки, которое возникло, по словам Волошина, в эпоху, непосредственно следовавшую за Ренессансом.
Волошин — не ученый, а поэт, и он нигде не позволяет своему научному багажу играть самодовлеющую роль, никогда не переходит грань, отделяющую поэзию от дидактики. Естественнонаучные знания вовлекаются в поэтический мир Волошина в двояком качестве. С одной стороны, это источник сведения о материале творчества, материале не в смысле языка, а в смысле образного строя. Знание вещной, предметной стороны мира позволяет поэту обогатить арсенал изобразительных средств, ввести неожиданные и емкие аналогии, основанные на достижениях аналитического научного метода. Сюда относится вся поэтическая астрономия ранних циклов Волошина, именно этот аспект имеет в виду поэт и художник, когда сожалеет об отсутствии «художественной метеорологии» и «художественной геологии». Поэтическое опосредствование действительности, по Волошину, должно иметь под собой твердый фундамент знания. С другой стороны, само научное познание мира интересует поэта как исторический и духовный процесс. Какие взлеты и какие падения принесла человеческой душе неуемная жажда знания? Что получил и что потерял человек благодаря науке?
В дальнейшем я буду касаться только связи произведений Волошина с физикой и астрономией — фундаментальными науками, занимающимися наиболее общими вопросами физической картины мира.
Астрономические образы присутствуют во многих ранних стихах Волошина, и не перестаешь удивляться их точности. Вот, например, в киммерийском вечернем пейзаже появляется «…низко над холмом дрожащий серп Венеры / Как пламя воздухом колеблемой свечи». Утренняя и вечерняя звезда Венера на самом деле является планетой, меняющей свои фазы подобно Луне; правда, диск ее имеет столь малые видимые размеры, что увидеть серп Венеры без помощи оптических приборов могут только люди с чрезвычайно острым зрением.
Оба венка сонетов Волошина — «Corona Astralis» и «Lunaria», отнюдь не посвященные астрономической теме, целиком построены на астрономических образах, реализующих мысль автора. Это, например, развернутое сравнение пути особенной человеческой души, души поэта и скитальца, с путем кометы в упорядоченном мире других небесных тел.
Чтобы оценить точность сравнения, нужно представлять себе особенности движения комет. Большинство из них приходит непредсказуемо из периферийных частей солнечной системы, чтобы, во много раз увеличив свою яркость вблизи Солнца, несколько кратких месяцев просиять на небосводе, а затем навсегда удалиться, постепенно затухая, по разомкнутой («безвозвратной») кривой — параболе.
Очень большое место тема научного познания мира занимает в самом крупном поэтическом произведении Волошина — цикле «Путями Каина», в котором поэт, по его собственным словам, «формулировал „почти все“ свои „социальные идеи“». Волошин был свидетелем первых громких успехов того процесса, который мы теперь называем научно-технической революцией, но отнюдь не разделял безоглядного восторга многих современников по поводу достижений этого процесса. Нескрываемая ирония, часто переходящая в сарказм, сопровождает авторское описание завоеваний науки в разные эпохи, и особенно открытий гордого своим научным взлетом XX века:
Перебирая длинную цепь исследователей и преобразователей мира, Волошин обнаруживает во главе ее символическую фигуру первоубийцы Каина, который совершил не только первое насилие над человеком, но и первое насилие над природой. Путь Каина — это путь насилия, он может привести только к мрачному и жестокому бездуховному миру, к трагическим мировым катастрофам. И вместе с тем вникающий в природу и тем более преобразующий ее человек не может не вызвать в ней тяжелых нарушений, последствия которых неизбежно испытает на себе, поскольку Вселенная есть единый строй и организм.
Любопытно, что физика XX века также пришла к выводу о серьезной роли искажений, вносимых инструментом познания в изучаемую систему. Особенно ярко это отразилось в принципе неопределенности Гейзенберга, утверждающем принципиальную невозможность одновременного точного знания двух взаимосвязанных величин, описывающих состояние частицы: чем точнее известна одна, тем менее определенной становится другая.
Согласно Волошину, разум не воплощает творческую функцию человека, скорее наоборот:
Разум
Научное познание по своей природе аналитично, склонно к разложению видимых реальностей на первоэлементы, в то время как задачей творчества является синтез, создание новых форм. Наука есть способ познания причинности и необходимости мира, притом познания, искаженного исторической перспективой, невозможностью выйти за пределы изучаемого процесса. А по Волошину именно мятеж против законов необходимости и естества является спасительным горением человеческой души. Он бессмыслен с точки зрения незыблемости законов природы, но преобразует внутренне самого человека.
«Научные» главы цикла «Путями Каина» поражают той же удивительной точностью, что и ранние стихи Волошина. Поэт непринужденно оперирует научно-историческими фактами, показывает солидное знание классических теорий и, что удивительнее всего, совершенно свободно обращается со сложными, зачастую чувственно непредставимыми понятиями современной ему физики, такими, например, как энтропия или кривизна пространства. При этом Волошин не просто вникает в эти понятия, а использует их в своих размышлениях о путях человечества.
Нужно сказать несколько слов об источниках научных знаний Волошина. Они очень солидны и авторитетны. На полках библиотеки поэта стоят испещренные его пометками книги Эйнштейна и Макса Борна, Иоффе и Анри Пуанкаре. Это не специальные научные труды, но популяризация науки на высочайшем уровне, авторское изложение самой сути физических теорий. Волошин пользуется этими источниками там, где речь заходит о современной науке, всегда, впрочем, оставляя за собой последнее слово и суждение. Приведу пример. В книге известнейшего английского астрофизика Эддингтона, вышедшей на русском языке в 1923 году, рукой поэта отмечены такие слова: «Мы сознаем искажение, вносимое в царство природы нашей узкой точкой зрения, с которой мы наблюдаем ее, и стараемся поместиться так, чтобы исключить это искажение — так, чтобы наблюдать то, что в самом деле есть. Но это тщетное стремление. Куда бы мы ни поставили нашу камеру, фотография необходимо оказывается двумерным изображением, искаженным соответственно законам перспективы; никогда нет точного сходства с самим предметом».
У Волошина в главе «Космос» цикла «Путями Каина»:
Здесь кончается изложение поэтически оформленной мысли Эддингтона. Далее — вывод:
Какое же, в конечном итоге, место занимает наука в мировоззрении и творчестве поэта Максимилиана Волошина? Как уживается гордость художника точностью своих произведений с уничтожительной характеристикой все разъедающего разума?
Вслушаемся в волошинские строки:
Самоотказ, самоограничение, самообуздание — вот чего требует от человека увеличение суммы знаний. Чем больше наша власть над природой, тем в более жесткие моральные рамки должен человек укладывать свое поведение. Не бездумное служение прихотям своего тела, не праздный интерес к механике мироздания — задача человеческой науки. Она является одним из поприщ любви — самой высокой и светлой способности человека.
Кажется, что Волошин пророчески предвидел наше время, когда человек реально вступил в конфликт с природой, которую теперь он зовет окружающей средой. Мы уже потеряли многие ценности — чистый воздух и чистую воду, прекрасные леса, удивительных животных. Сейчас мы пытаемся предпринять меры по охране и защите уцелевших природных богатств, но все эти меры будут тщетными, если в каждом из нас не будет звучать истинная любовь к природе, если каждый не будет готов во имя этой любви на самоограничение и на жертву.
По глубине охвата научной темы Волошину нет равных в поэзии XX века. Лишь в прошлом, в творениях гигантов типа Лукреция или Гёте мы находим подобный синтез науки, философии и поэзии. Но в их время наука была гораздо менее изощренной и расчлененной, чем в XX веке. Волошин шел по свежим следам сложнейшего научного процесса не только с пониманием, которое в его время само по себе было доступно немногим, но и с немедленной поэтической оценкой, с определением места этого процесса в общем ходе истории культуры. По Волошину путь познания и преобразования мира, путь «земного мятежа» представляет ценность не как средство к созданию удобств для современного человека как он есть, а как «первый шаг к пожарищам любви», как попытка «пересоздать себя», как способ
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН [212]
Аввакум, протопоп 31, 72
Аггеенко В. 118
Адалис (Эфрон) А. Е. 87
Айвазовский И. К. 111
Алексеев В. М. 54
Альтман М. С. 119
Амфитеатров А. В. 15
Андреев Л. Н. 15, 98—100
Андреев Ю. А. 93
Поделиться книгой: