Тот, кто утопил мир

— Учитывая, как ты ею разбрасываешься в этой, в следующей уродишься страшненьким коротышкой вроде меня, — заметила Чжу.

Сюй Да очень шло темно-синее дворянское одеяние — а может, просто непривычно было видеть его без доспехов. Подумать только, а начинали они как двое монахов.

— Хотя… а ты точно удачу тратишь? — Она подняла брови. — Столько женщин, старший брат! Генерал, выплеснувший всю энергию ян, на поле боя никуда не годится.

Игра возобновилась, и Чжу выложила свои кости, стараясь не показывать деревянную руку, надежно закрытую рукавом. Не так-то много вокруг одноруких мужчин. Ее забавляло быть неузнанной даже в своем собственном городе.

— Мне нравится верить, что мужское семя неисчерпаемо, — ответил Сюй Да, подмигнув женщинам так, что в памяти Чжу моментально воскресли его жизнерадостные возгласы вслед всем девушкам в радиусе пяти ли вокруг монастыря. — Да и посмотрите на нашего евнуха: у него по мужской части все печально, зато в битве он стоит нас всех. Поэтому я не уверен, так ли это важно, как говорят.

— Ну, если у тебя такие запасы… — Чжу окинула его шутливо-испытующим взглядом. — Жаль, что ты не во вкусе моей жены. Мне бы пригодился отпрыск. — Она увидела просвет в раскладе и, опередив Сюй Да и еще двух женщин, шваркнула туда свои кости. Засмеялась над озадаченными лицами.

— Если тебе нужны красивые сыновья, я к твоим услугам, — с готовностью отозвался Сюй Да. — Правда, твоя жена предпочитает женоподобных коротышек, — он откинулся на стуле и звонко расхохотался. — Кажись, по описанию это наш евнух? Точно, он в ее вкусе!

— А толку! — сердито воскликнула Чжу. — От него в этом вопросе не больше пользы, чем от меня. И еще одна маленькая сложность: он нас ненавидит.

Сюй Да ухмыльнулся:

— Тебя. Тебя он ненавидит. Поскольку все относительно, можно сказать, что ко мне он питает вполне теплые чувства.

— Да, все относительно. Ты всегда можешь испытать его ненависть в абсолютном выражении — нанеси ему визит и проверь, четвертует он тебя или нет.

Она швырнула кости на стол и с победным воплем сгребла выигрыш, пока проигравшие качали головами и выкладывали оставшиеся кости на стол.

Чжу и Сюй Да оставили женщин и вышли на открытую палубу. На борт поднялся лодочник и принялся сматывать швартовы, готовясь к отплытию.

— Ты слыхал? — спросила Чжу. — Мадам Чжан обрезала нам поставки соли. Генерал Чжан и без того обещал стать достаточно серьезным противником, а если он узнает, что у нас кончаются запасы, то начнет затягивать каждую стычку. Если мы хотим победить, надо найти другой источник. Я намереваюсь пополнить запасы в Тайчжоу.

Этот город, один из последних оставшихся форпостов Великой Юани на юге, был ближайшим местом добычи соли: три сотни ли к востоку от самого южного города из принадлежавших Чжу.

Простоватая жизнерадостность Сюй Да сбивала с толку большую часть посторонних, но Чжу знала друга как саму себя. Даже в темноте она почувствовала, как он насторожился:

— Ты откроешь второй фронт на юге, только чтобы захватить Тайчжу?

— Я не потяну войну на два фронта, — без обиняков сказала Чжу. — Нет, юаньскую соль я собираюсь добыть набегом. А там, глядишь, мы разобьем Чжанов, и у нас появятся свои собственные постоянные запасы. Поедем вместе. Сможешь собрать отряд сопровождения? Дюжину лучших ребят.

— Договорились, — ответил Сюй Да и залихватски улыбнулся. — Утром!

* * *

После визита дочери генерала Ма гостей у Оюана больше не было. Комната, где его держали, оказалась просторней камеры в Бяньляне, и, по крайней мере, ему давали пить. Однако во всех смыслах, которые имели значение, — а значение, по сути, имела только одна вещь — никакой разницы не было. У него забрали армию. Выяснилось, что можно бесконечно задыхаться от гнева и боли, но так и не сдохнуть. Впрочем, умирать Оюану было нельзя. Предстояло выбраться на волю и вернуть себе войско. Причем сделать это до того, как чертов монах столкнется с генералом Чжаном и проиграет.

Сколько времени понадобится Чжу, чтобы мобилизовать две армии для крупной кампании? Вероятно, около месяца. Много это или мало, а ему должно хватить. Обязано. В голове Оюана вспыхнуло видение: изумленный Шао глотает ртом воздух, как карп, узнав, что евнух вернул себе свое. Его пронзило такое беспримесное отчаяние, что он ощутил даже не боль, а обреченность: один раз я это сделал — сделаю и второй.

Однако сохранять спокойствие оказалось трудно. Дни шли, а он не мог найти ни единого уязвимого места ни в самой комнате, ни у многочисленных стражников, назначенных его стеречь. Иногда, в свои худшие моменты, он гадал, не увел ли уже Чжу войско из Интяня, забыв сообщить ему. Что, если его судьба уже решилась в какой-нибудь далекой битве, потерпев крах вместе с тщетными амбициями Чжу? И одновременно Оюан был убежден: если бы такое произошло — он бы знал.

Ведь даже в самом страшном сне не вообразить, что с ним станет, если все окажется зря.

Оюан сидел, прислонившись к стене. Вдруг, за миг до того, как отворилась дверь, странноватая — знакомая — дрожь пронзила его. Словно кто-то протянул руку и тронул какую-то внутреннюю струну. Не задумываясь, он взвился на ноги и прыгнул через всю комнату. Осекся, когда перед носом ощетинились мечи. Замер, тяжело дыша, точно гончая, готовая сорваться с цепи и растерзать добычу.

— Я сто раз мог бы убить тебя, — заметил тюремщик Оюана. Он предусмотрительно захватил с собой в несколько раз больше стражников, чем его жена в прошлый раз. Он был облачен в длинное, до пола, золотистое одеяние, с которым перекликалась золотая заколка для волос. Позолоченная рука пряталась в правом рукаве. Облик истинно царский… был бы, если бы не физиономия. — Я этого не сделал, потому что не хочу. Но, видишь ли, мне нужна твоя армия, а не ты. Не вынуждай меня.

Оюан выплюнул:

— Чжу Чонба.

— Давненько я этого имени не слышал. Я же посоветовал тебе запомнить его, верно? Прямо перед тем, как ты отрубил мне… — Чжу спокойно поднял свою золоченую руку. — Однако теперь имя нам — Чжу Юаньчжан.

Царское «мы» он употребил легко, словно случайно.

Оюана захлестнуло отвращение. Низенкий, узкоплечий, с тощей шейкой и тонким голосом, да еще и калека безрукий — как смеет подобный человек носить золото и считать себя правителем? Чжу был совершенно не похож на вождя. Совершенно не похож на повелителя. Достойный презрения, он ухитрялся не замечать этого, самонадеянно и безосновательно полагая, будто чего-то стоит.

— Величай себя как знаешь, — прошипел Оюан. — Ничего не изменится. Тебе не победить генерала Чжана.

Тот был последним великим генералом. Именно такими качествами должен обладать вождь — человек, на которого другие равняются, перед которым преклоняются, за которого идут на смерть. Такой человек на троне служил бы воплощением чести и достоинства наньжэньского народа. Оюану нетрудно было представить его правителем. В отличие от Чжу.

— А почему ты так уверен? — поинтересовался Чжу. Он раскрыл маленькую смуглую ладонь знакомым Оюану жестом. Тот слыхал, что у Чжу есть Мандат, но все равно было неожиданностью увидеть его воочию: белое, почти прозрачное пламя. Толком и не светит, презрительно подумал Оюан. Комнату оно озаряло не ярче свечки. — Это доказывает, что я могу исполнить то, что обещал?

Судя по всему, Оюан утратил способность смеяться, пусть даже и самым горьким смехом. Его смешок вышел больше похожим на рык.

— Глупец. Ни о чем это не говорит. У Чжанов он тоже есть.

Он не без удовлетворения отметил, что Чжу не скрыл удивления.

— Интересно. — Чжу сомкнул пальцы, пряча пламя. — Рисовый Мешок Чжан владеет Мандатом? Никогда бы не подумал, особенно учитывая, что болтают про него люди. Но, полагаю, за этим стоит Мадам Чжан. Впрочем, неважно. Что такое Мандат, если не возможность? Выиграет тот из владеющих Мандатом, кто усядется на трон первым. И это буду я.

Вероятно, Оюану удалось удивить Чжу. Однако, подумалось ему в приливе злобы, эту нелепую самонадеянность ничем не пошатнуть.

Чжу сказал:

— Поймите меня правильно, генерал. Я верю в собственные силы, но и генерала Чжана отнюдь не недооцениваю. Именно поэтому я отправляюсь в небольшое путешествие — чтобы обеспечить себе наилучшую позицию, прежде чем сойтись с ним в прямом столкновении. — Взгляд его блуждал по растрепанной фигуре Оюана, оценивая степень чужого отчаяния. — Почему-то, пока я планировал вылазку, меня не покидало отчетливое чувство, что в мое отсутствие вы что-нибудь выкинете. Я не горю желанием вернуться и узнать, что вы спалили город и бежали со своим войском. Тогда мне пришлось бы за вами гнаться, а это очень хлопотно.

И он заявил:

— Я беру вас с собой!

Чжу решил увезти его подальше от войска. Неважно, сказал себе Оюан, хотя у него упало сердце. Он улучит момент и сбежит по дороге. Пусть его хоть в царство мертвых увезут, он все равно найдет способ вернуться и исполнить то, что должно. Сумеет. Если нет… то зачем тогда еще жить? Зачем терпеть такую жуткую боль? Внезапно Оюану стало совсем невмоготу. Как бы невзначай он сунул руки в рукава, пробежался пальцами по ожогам на внутренней стороне левого предплечья, нашел самый свежий и впился в него ногтями.

— Слуги принесут вам одежду и помогут привести себя в порядок. Вы уж их не убивайте, будьте так любезны, а то Ма Сюин будет по ним скучать.

Что за пытливый вопрос читается на мерзкой физиономии Чжу? Ему же не понять Оюана. Никому не понять его жертв, прошлых, настоящих и будущих.

* * *

На юг отправился маленький боевой отряд, состоявший из Чжу, тринадцати юных воинов, сплошь облаченных в серую дорожную одежду и обладающих такими навыками верховой езды, каких и следует ожидать от крестьян, впервые увидевших лошадь недели три назад, несколько более опытного генерала Сюй Да — и самого Оюана. За ним не только приглядывали надсмотрщики, сменяясь попарно. Ему связали запястья и посадили его на смирную лошадку, которую по очереди вели в поводу стражники. Генералу даже поводьев не доверяли. Благоразумно, с яростью подумал Оюан. Ему дико не хватало меча. Мысленно он постоянно за него хватался — как за утраченную часть собственного тела.

Они задумали пересечь равнины к югу от Интяня, затем через Желтые Горы добраться до южных владений Чжу: Цзиньхуа, знаменитого своими многочисленными школами конфуцианского учения, и небольшого поселения в долине Лишуй. После этого они намеревались свернуть к востоку, в земли, подвластные Юани, и выйти на побережье к Тайчжоу, богатому солью. Тысячу ли они предполагают одолеть за десять дней. Воины Чжу настолько никчемны, что даже не осознают, какой это позор. Даже с одной-единственной лошадью вместо нескольких сменных Оюану потребовалось бы вдвое меньше времени.

Чжу ехал впереди, во главе отряда, вместе с генералом Сюем. Оюан прожигал взглядом его спину, не в силах отвернуться. Так расковыривают рану. С каждым оставленным позади ли в нем нарастала тяга взять Чжу за цыплячью шейку и втоптать его в грязь, откуда он и вылез. Упади он замертво, Оюан бы поверил в убийство силой желания. Чжу, однако, в блаженном неведении трусил впереди, иногда переходя на легкий галоп. Казалось, он вообще забыл про Оюана.

Ели они в седле. Генералу к этому было не привыкать. А вот то, что у наньжэней считалось дорожной едой, показалось ему непривычным: рисовые колбаски, завернутые в листья лотоса (неприятно резиновые, когда остынут), и маленькие жесткие круглые пирожки с начинкой из возмутительно сладкой бобовой пасты. У Оюана от такой диеты начинал ныть желудок, а к обеду — пусть он, наученный опытом, и отказывался от воды, когда по кругу передавали флягу — еще и мочевой пузырь. Знакомая пытка. Первые несколько дней любого похода, пока организм приспосабливался, он всегда проводил с ноющей болью внизу живота, раскалывающейся от недостатка питья головой и страстной ненавистью ко всем мужчинам, которые могут справить нужду прямо на обочине, в то время как Оюану приходится ждать вечернего привала, чтобы остаться в одиночестве. Эта боль даже не могла его отвлечь от мыслей, как те ожоги на запястье. Просто тянущее неудобство, напоминающее об увечье более, чем когда-либо.

На смену ровным полям непосредственно к югу от Интяня пришел более засушливый пейзаж с редколесьем. И тут, к удивлению Оюана, Чжу подотстал от отряда и поехал в хвосте, рядом с ним. Он взял поводья лошадки и кивком отослал вперед двух стражей. Когда те скрылись из виду, Чжу остановился у обочины дороги и дернул подбородком в сторону Оюана. Универсальный жест: слезай.

Оюан мгновенно забыл про свою мигрень и полный мочевой пузырь. Зачем Чжу отослал остальных? Передумал и решил, что оставлять пленника в живых слишком хлопотно? Чжу носил на правом боку короткую саблю — вероятно, ему было проще с ней управляться, чем с прямым мечом, которым он некогда сражался с Оюаном… Но сабля в ножнах. На что он способен, леворукий? Уж прирезать связанного, безоружного человека умения хватит. Оюан попытался высвободить запястья, но тщетно. Если принять первый удар Чжу плечом, то потом есть шанс боднуть его головой, или врезать в лицо сжатыми кулаками…

— Слезай и стой вон там, — скомандовал Чжу. Оюан не шелохнулся. Следующая фраза оказалась еще более необъяснимой:

— Сними башмаки и носки и брось их мне.

Когда Оюан воззрился на него с ядовитым недоумением, Чжу вздохнул.

— Не хочу, чтобы ты сбежал, как только я отвернусь. Ты не знал, что терпеть весь день — вредно для почек? Давай башмаки. Вон там есть деревья. Иди, сделай свои дела.

На миг у Оюана от дикого стыда потемнело в глазах. Он понятия не имел, почему Чжу вообще задумался о его ситуации, но знать, что Чжу вникал в потребности его изувеченного тела, было бесконечно хуже, чем страдать от всеобщего равнодушия. Его аж затрясло от такой беспардонности.

Он соскользнул с лошади, стянул башмаки и носки и с ненавистью швырнул их в сторону Чжу. К его сожалению, не попал. Еще большее сожаление вызывал тот факт, что Чжу не ошибся насчет обуви. Оюан ведь не грязный наньжэньский крестьянин в соломенных сандалиях. Его воспитали как монгола. Для него было делом чести ехать верхом, а не плестить на своих двоих, а босиком он никогда в жизни не ходил. Еще по дороге в кусты камни и острые веточки начали впиваться в нежные подошвы. Пальцы невольно поджимались. Он заставил себя ступать ровно.

Удалившись на достаточное расстояние в рощу, он присел на корточки и справил нужду, ощущая привычную пронзительную ненависть к собственному телу, неспособному даже на простейшую из доступных мужчине вещей. Выпрямился, оправил одежду. Распутал веревку, стягивающую запястья.

И побежал.

* * *

Когда Оюан, спотыкаясь, выбрался на поросшую редким кустарником бескрайнюю равнину по ту сторону леска, он был уже не человек — пламя. Пламя агонии. Он отстраненно осознавал, с какой неестественной тяжестью бьется сердце, изнуренное бегом и обезвоживанием, как стертые ноги оставляют кровавые следы в пыли. Но все это уже не имело значения. Вне себя от боли, он словно не во плоти ковылял по равнине, а бестелесным призраком преследовал войско, подгоняемый собственной волей. Он перестал различать окружающий мир. Сияние впереди могло быть небом, или бликующей озерной гладью, или предзакатным солнцем, отразившимся от полоски голого известняка. Не важно. Мир расплывался на ходу, кружился. Впрочем, и это не имело значения — до тех пор, пока на очередном шаге голову не повело окончательно. От головокружения мир смазался в неразличимые полосы, а потом исчез. Все исчезло.

Оюан очнулся в темноте. Мир был неподвижен, как и он сам. Звездное небо заслонил чей-то склоненный силуэт.

— Вот чисто из любопытства, — добродушно сказал генерал Сюй, — ты всерьез собирался бежать всю обратную дорогу до Интяня?

Сломленный Оюан даже не мог отвернуться. Потусторонняя боль, подгонявшая его, ушла, и тело казалось свинцовой темницей. Он был слишком выжат, чтобы двигаться или говорить. Его не хватало ни на одну эмоциональную реакцию. Он просто лежал и моргал.

— Если тебя это утешит, ты смог уйти дальше, чем способен человек — ну, как мы думали. С другой стороны, теперь придется скакать обратно. На, выпей сначала. — Голову Оюану приподняли, чтобы тот мог, не поперхнувшись, глотнуть тепловатой воды. Затем ему заново связали руки со словами:

— Если я оставлю так, а ты чудом очухаешься и украдешь мою лошадь, буду я дурак дураком. Из Чжу ты дурака уже сделал.

Он похлопал пленника по плечу, дружески, ободряюще — абсолютно инопланетный жест, с точки зрения Оюана, чьи приближенные никогда так не рисковали, — и вскинул на руки без видимого усилия.

Оюан со скукой ждал неизбежного комментария насчет роста, но генерал Сюй сказал только:

— Вот так же я тащил его, когда ты отрубил ему руку в поединке. Он, знаешь ли, чуть не умер.

Оюан с трудом просипел:

— Жаль, что выжил.

— Слышал, таракана можно бросить в огонь, а он выживет? — мягко рассмеялся генерал Сюй. Он был высок, почти на голову выше Оюана. Крепкое сложение отличало его от юношей с осиными талиями, из которых состоял отряд Чжу. Оюан рассматривал прямой нос и чеканные скулы генерала с непривычного ракурса. Чжу Юаньчжану до такой мужественной красоты и харизмы как до луны. Генерал швырнул Оюана позади седла, как добытого на охоте оленя, привязал покрепче и вскочил на коня сам.

— Моего братца трудно убить. Ты не первый, кто пытался.

Стояла ранняя осень, но ночи уже были тихие и холодные. Озаренная звездным светом дорога голубела под копытами коня. Тряская рысь вышибала из Оюана дух, кровь приливала к голове. Силы были на исходе.

— Знаешь, как я с ним познакомился? — помолчав, спросил генерал Сюй. — Мы вместе подвизались послушниками в Ухуанском монастыре. Да-да, в том самом монастыре, который ты сжег. К тому моменту, как он там появился, я уже несколько лет был послушником. Своей семье он оказался не нужен. Они бы оставили его умирать… да только умерли сами. Монахам он тоже был без надобности. Там, откуда мы родом, голодающие дети — не новость. Они толпами приходили в монастырь, умоляли впустить. Монахи им не открывали — рано или поздно либо подохнут, либо уйдут восвояси. Мой брат стал единственным, кто не сделал ни того, ни другого. Он их взял измором, чисто на силе воли. На все был готов, чтобы добиться своего: бороться, страдать, терпеть. А знаешь, чего он хотел? Просто чтобы ему позволили выжить. Быть человеком, а не пустым местом. Не сдохнуть за просто так.

В темноте, один на один, даже незнакомцы становятся ближе — рождается ощущение, что чужие мысли и слова предназначены тебе одному.

— Я почему за ним пошел? Потому что из всех, кого я знаю, Чжу — единственный, кто не смирился, когда ему не нашлось места под солнцем, а поклялся изменить мир. Знаю, ты его ненавидишь, он же якобы разрушил твою судьбу. Просто ты не веришь в его победу — что здесь, в Тайчжоу, что в схватке с Чжанами, Главным Советником… А я вот верю, что Чжу Юаньчжан свое слово сдержит.

Генерал Сюй не был похож ни на одного из знакомых Оюану монахов, но сейчас он говорил со спокойной, истинно буддийской уверенностью:

— Он победит. Не вопреки тому, кто он есть, а благодаря этому.

* * *

Тайчжоу был не город, а так — городок под серым штормовым небом. Раскисшие улицы топтал юаньский конный патруль. Ветер трепал светло-голубые флаги на укреплениях. Хотя городок стоял на берегу широкой бурой реки, в воздухе витало нечто не совсем речное: насыщенный минеральный привкус, который будил в Чжу необъяснимое предвкушение чего-то неизведанного, никогда ранее не испытанного.

Выдав себя за труппу бродячих акробатов в масках и костюмах, они легко вошли в Тайчжоу, не привлекая внимания юаньцев. Пока младшие члены их отряда крутили сальто посреди улицы перед пыльными оживленными горожанами, Чжу наблюдала за Оюаном. Тот неподвижно стоял поодаль в маске яростного демона, которую она ему выбрала. Сбитые в кровь ноги промыли и перевязали — Чжу ради такого дела пожертвовала своим запасом полотна для нагрудной повязки и обмоток на руку. И все равно удивительно, как он в таком состоянии держится на ногах, не говоря уж о том, чтобы ходить, не хромая. Он же не прокаженный, чтобы ничего не чувствовать, подумала Чжу. Каждая линия его тела выражала страдание. Но обычный человек боли избегает, а Оюан бросается на нее грудью: между ним и его страданием нет ни малейшего зазора.

Попытка к бегству ее скорее тронула — на что он отважился, какое расстояние смог пройти. Чжу всегда знала, что генералу позарез нужна его судьба, но только теперь осознала это во всей полноте. Они с Оюаном срезонировали так глубоко, что Чжу чувствовала себя впервые зазвучавшим гонгом. Вот он — человек, которому ведомо, каково это: хотеть чего-то всем своим существом. Который сгорает в пламени собственного желания. Для которого в мире нет ничего важнее.

Оставлять Оюана в живых всегда было неоправданным риском. Кто знает, что еще ему придет в голову, если она снова допустит ошибку — и даже если не допустит. И все же… Чжу не забыть саднящее чувство неправильности, настигшее ее при мысли, что Оюан погиб. Лакуна в ткани мира. Пропасть, в которую кричишь, не слыша эха. Теперь в присутствии генерала Чжу охватывал озноб восхищенного удивления: вот человек, подобный ей самой, человек, умеющий желать с той же силой.

Представление подошло к концу. Когда зрители разошлись, Чжу взяла миску с медными монетками, которых ей накидали, и вручила ее Юйчуню.

— Сходите все вместе на тот постоялый двор, который мы проезжали, за три улицы отсюда, под деревом с пурпурными цветами. Перекусите. А мы с генералами отправляемся на разведку. Надо узнать, где конкретно находятся амбары с солью.

— Не думаю, что этого хватит накормить одного человека, не то что тринадцать, — ответил Юйчунь. Он бросил сомневающийся взгляд на Оюана: связанные запястья, маска, скрывающая выразительные черты. — Вы уверены, что притворяться труппой обязательно? А то вы как ходячий буддийский анекдот: шли два монаха, повстречали демона…

— Это не шутки, — возразила Чжу с издевательской серьезностью, — а поучительные коаны!

— Ну, правильно: люди лучше запоминают, когда им весело…

— Непременно передам монахам мнение человека, не умеющего читать и писать: если бы учиться было весело, толку от учения было бы больше!

Все еще хихикая, Чжу повела Сюй Да и безмолвного, стоически пытающегося не хромать Оюана дальше по улице. Домишки Тайчжоу, ветхие, крытые мидиями вместо черепицы, расступились, под облаками, клубящимися, как чернила в воде. Деревья сменились кустарником и волнующимися травами. Потом они взобрались на песчаную дюну и увидели, где кончается земля. Но там, дальше, раскинулся такой простор, какого Чжу еще не видела.

Река впадала в молочно-бирюзовое море, способное поглотить тысячу подобных рек, а над ним раскинулось высокое небо — еще неохватней широкого неба равнин, под которым родилась Чжу. Огромней, чем она могла вообразить. Это небо не давало верно оценить расстояния. Крохотные точки в нем могли оказаться птицами — или драконами. До островов было рукой подать — а может, они маячили вдали, на горизонте. Сердце Чжу взмыло, пронизанное радостью бытия, как у всякого человека, ощутившего связь с широтой Небес.

— Море! — Чжу и Сюй Да обменялись восхищенными взглядами. Это напомнило ей, как детьми они сидели на монастырской крыше и созерцали мир внизу. Но уж на сей раз он не оставит ее, чтобы отправиться в приключение, пока она прячется от своей судьбы. Предстоящее им сейчас и в будущем они испытают вместе.

Вдоль длинной береговой полосы близ устья реки тянулись обветшалые едальни под открытым небом. Люди сидели на низеньких чурбачках и ели с плоских тарелок, не замечая вони пустых крабьих панцирей, сваленных в кучи неподалеку. Когда они проходили мимо одной едальни, мужик у входа, заливавший вином и приправами бочку с еще живыми крабами, проводил связанного демона испуганным взглядом.

— В роль вошел! — подмигнув, пояснила Чжу.

За тавернами покачивались пришвартованные к берегу рыбачьи лодки, а поодаль высился цветистый храм, очевидно, единственная на всем взморье постройка, которую регулярно красили. Снаружи толпились зеваки и калеки, разношерстная толпа убогих, которым из-за увечья или болезни запрещен вход в храм.

— Давайте спросим монахов, может, они знают, где тут эти амбары, — предложил Сюй Да. Затем, вспомнив, с кем разговаривает, торопливо поправился:

— То есть я пойду спрошу. Вы оба ждите здесь. — Он взбежал по храмовым ступеням и исчез внутри.