Тот, кто утопил мир

— Я, — согласился Сияющий Король. — Прости, что приказал держать тебя, но осторожность лишней не бывает.

В его юном лице не было мягкости, однако и жестокости тоже не оказалось. Оно сияло жизнерадостной силой, которой Оюан не понимал. Очевидно, сам он подобных чувств никогда в жизни не испытывал.

— Хочу сберечь свои оставшиеся конечности.

Чжу Чонба — вот как его звали, вспомнил Оюан. Монашек. Это он тогда, в Иньтяне, с отрубленной рукой повалился к ногам генерала… Если бы Оюана не держали, он бы вцепился Чжу в горло. Прыгнул бы — и тут же, как когда-то Чжу, рухнул бы на колени в крови и грязи. Он с горечью подумал: есть невольное милосердие в том, что ему не дают напасть.

— Ничего личного, — сказал ему Чжу. — Мы с Чжанами стали более близкими соседями, чем хотелось бы. А мне не хватает сил разбить их в одиночку. Вот я и подумал: если объединиться… — Он пожал плечами. — Сказано — сделано.

До генерала не сразу дошел смысл слов Чжу, а когда дошел, показался абсурдным. Ведь он убил Шао, разве это не решило одним махом все проблемы?

— Ты отбираешь у меня армию. — Сквозь забытье пробилась боль. — Ты отбираешь у меня судьбу.

Чжу обернулся к нему. Широкий лоб, решительный рот, острый подбородок. Ни тени щетины, как и у самого Оюана, загар темный, точно панцирь насекомого. Это было жесткое лицо, но на миг оно смягчилось.

— Мне ваша судьба ни к чему. У меня своя есть. И войско я вовсе не отбираю, а заимствую на время, чтобы разбить Чжанов. Покончив с этим, мы с вами отправимся на север, в Даду, где разобьем Главного Советника и центральную армию. Это и так входило в ваши планы. Затем, после захвата столицы, я дам вам убить Великого Хана. — Солнце, поднявшись над золотым шлемом Чжу, сверкнуло в глаза Оюану. — Вы ждали отмщения… сколько лет? Сможете подождать еще чуточку.

Оюану каждый день — каждый час, каждый удар сердца — был невыносим. Трудно и страшно поверить, что ждать настолько больно. Чжу не понять. Ибо поверить в такую муку, какую испытывал Оюан, может лишь тот, кто сам ее пережил. Оюан знал это по собственному опыту. Он страшился того, что замыслил сделать с Эсенем, собирался с духом. Каждый миг ожидания казался маленькой смертью, но это ни в какое сравнение не шло с тем пламенем, которое сжигало его сейчас.

Оюан понял — и чуть не сгорел от стыда, — что готов на что угодно, лишь бы вернуть себе армию. Он бы упал на колени и умолял Чжу войти в его положение, если бы верил, что это поможет. Ползал бы и унижался на глазах у обеих армий, ибо что значит честь в сравнении с болью?

Но у него нет власти. Откупиться Оюану тоже нечем, а его честь ценна разве что ему самому.

— Я знаю, вы меня ненавидите, — сказал Чжу. Он не был ни жесток, ни добр; его беспечное юное лицо сияло надеждой и предвкушением, свойственным человеку, которому даже не снилось, что будущее может оказаться нерадужным. — Знаю, что и в победу мою вы не верите. Но я намерен победить любой ценой. И сделаю это. Просто подождите, генерал, — ваше желание исполнится.

— Согласен.

5

Интянь

Он стоял у зарешеченного окна, когда Ма вошла с подносом и в сопровождении стражников с мечами наготове. В пустой темной комнате так резко пахло свежим деревом, что никакие дразнящие ароматы внешнего мира сюда не проникали.

На первый взгляд силуэт напоминал стройную босую наньжэньскую женщину в белой рубахе. Дневной свет смягчался, проникая сквозь прозрачную оконную бумагу и решетку, ложился теплыми желтыми полосами на маленькие сжатые руки женщины, на свободно ниспадающие волосы.

Странный разрыв между воображением и реальностью. Ма в ночных кошмарах являлся генерал Оюан, демоноподобный монгольский евнух-генерал в сверкающих доспехах. Времена года сменяли друг друга, отцовские мятежники один за другим гибли от его рук, и все ближе и ближе он подступал к Аньфэну. Все знали: когда он перейдет широкую реку Хуай и разрушит глинобитные стены Аньфэна высотой в четыре чжана, пощады не будет никому.

Никто не сумел его остановить, да хотя бы замедлить. Даже ее отец не смог.

А Чжу смогла.

Но тогдашний ужас не вязался у нее с этой фигурой, раздетой до исподнего, точно женщина, которую собираются продать как военную добычу. Какой беззащитной она, должно быть, себя чувствует — все, что предназначено лишь для взгляда влюбленного, выставлено напоказ: босые ноги, распущенные волосы. Сам взгляд Ма уже был оскорблением.

Женщина у окна обернулась. Лицо ее затеняли волосы. У Ма по спине пробежал холодок. В этом движении было… что-то неправильное. Невозможность понять, кто перед тобой, побуждала испуганно отшатнуться — как от хищника, повстречавшегося в диких местах, или от сумасшедшего, выкрикивающего бессмыслицу на улице. Женственный образ не разбился, но пошел рябью, словно отражение в неспокойной воде.

Ма протянула пленнику поднос с теплой водой в тазу, полотенцем и мылом.

— Приветствую досточтимого генерала Оюана.

— А гребня нет? Польщен, что они боятся дать мне его.

Даже это сиплый голос мог бы быть женским, севшим и охрипшим от дыма или какого-то чувства, прогоревшего в пепел. Хотя Ма обратилась к нему по-монгольски, генерал ответил ей на ханьском:

— Однако у меня нет опыта в сражении на расческах. Не уверен, что от нее был бы толк.

Только тут до Ма дошло, зачем у генерала забрали доспехи, пояс, верхнюю одежду, носки и даже заколки для волос. Она вдруг ощутила присутствие двух вооруженных стражей по бокам.

«Женщина» заправила волосы за ухо еще одним резким движением. Движением грубым, почти бессознательным, на грани безумия, — но непопранная женственность отразилась в нем, как поначалу показалось Ма. Просто жест был насквозь мужской.

Затем пленник поднял голову, и Ма увидела его лицо.

— Зато нож для бритья пригодился бы… Но, думаю, мне вряд ли удастся убедить кого-нибудь, что он мне необходим.

Генерал оказался очень хорош собой. Молва почти не преувеличивала его красоты. Но лицо Оюана не было лицом женщины. Примерно так же двоился в сознании Ма образ Чжу. Оюан держался и рассуждал как мужчина, и в сочетании с изящными дугами бровей и девически гладкой кожей это производило впечатление некой двуполости. Не временной, какая бывает на пороге взросления, а неизменной, пугающей своей яростной инаковостью.

Он не взял подноса. Ма догадалась: заметил золотые украшения в ее прическе, платье из дорогой парчи с металлическим блеском, отливающей то зарей, то сталью, смотря как лягут складки ткани.

— Ты не служанка. Поглазеть явилась? Мне ждать вереницы посетителей, жаждущих узреть экзотического пленника? Надо подумать, чем бы их развлечь… — Он бросил на охранников оценивающий взгляд, от которого у Ма кровь похолодела в жилах.

Она взяла себя в руки.

— Я пришла, потому что хотела увидеть вас. Между нами есть личная связь. Вам это известно?

— Девочка-сэму говорит по-монгольски, изображает из себя королеву мятежников, — перечислил Оюан, рассуждая напоказ. Ты и в самом деле слегка напоминаешь отца. Генерал Ма, так? Трудно упомнить всех, кого я убил. Я надеюсь, ты не станешь сотрясать воздух, требуя извинений.

Это ее задело, хотя чего-то подобного она и ожидала. Ма сказала:

— Я пришла простить тебя.

— Простить? — В первый момент ей показалось, что генерал удивлен; он говорил мягко. — Если таково твое намерение, я обязан поведать тебе, что именно сделал с ним. В тот день, когда мы с твоим отцом встретились на поле боя, я воткнул меч ему между ребрами и вспорол грудную клетку. Представляешь, как это выглядело? Как свинью забить, все ребра наружу. Он так перепугался! Пытался зажать рану руками. Однако не кричал, потому что я пропорол ему легкие. Кровь из перерезанных артерий хлынула горлом, он выблевал все без остатка и умер. Страшная смерть, я свидетель. А теперь к убийце явилась ты, его дочь, разодетая шлюха короля-мальчишки. Да не с возмездием — с прощением.

От мягкости не осталось и следа. Ма никогда не слышала, чтобы человек говорил с таким ядом в голосе.

— Зачем? Тебе жаль меня, бедного евнуха, принужденного убивать своих же соплеменников по приказу жестоких хозяев-монголов? Тебе, должно быть, действительно меня жаль, раз ты готова простить, хотя дух твоего отца взывает к правосудию! А ты бы у меня отсосала, если бы было что сосать? Ты готова из жалости раздвинуть передо мной ноги? Так ведь поступают бабы, если убийца их родичей хорош собой? Удивлен, что мое лицо может вызвать восхищение у женщины. Но, может, когда у тебя в мужьях такой урод, даже недомужчина — уже перемена к лучшему?

Будто пощечина. Глупо, но в глазах у нее защипало. Разве можно было попасться на иллюзию беззащитности? Это же то самое чудовище из кошмаров. И смотрел он на Ма с ненавистью, как и многие мужчины до него. Взгляд обвинял в том, что она такая, какая есть. Начисто лишенная, по его мнению, чести, неспособная к дочернему долгу, верности и любви.

— Тебе, может, и жаль, — заключил Оюан. Кулаки его были стиснуты — так сжимаются говяжьи жилы, падая в кипяток. — Но не мне. Я не сожалею о содеянном.

Контраст между утонченной внешностью и кошмаром, который скрывался под ней, напомнил Ма перламутровый кокон шелкопряда: гроб для гусеницы, сварившейся заживо.

Слезы она сумела сдержать, но голос унизительно дрожал.

— Вижу, генерал действительно мужчина, несмотря на свою внешность. Только мужчины так любят ставить на место женщин. У меня был жених, который вел себя похожим образом. Наверное, мне стоило бы описать, что с ним произошло, если вы думаете, что я ничего не знаю о резне. Но вам мало просто смотреть на зверства. Вы бы обрадовались прощению из уст тех, кто сделал с вами такое, — произнесла она, махнув в его сторону рукой. — Глядишь, и убедили бы друг друга, что ничего страшного не произошло.

Никакой красоты не осталось в его лице, когда он яростно просипел:

— Убирайся.

* * *

В поездках плохо то, что в твое отсутствие накапливается бумажная работа. Чжу разбиралась с бумагами всю ночь. Она кое-как научилась писать левой рукой — но выяснилось, что приближенным от этого неуютно до боли. Немногим хватало наглости глазеть, но по быстрым, колючим взглядам исподтишка все было понятно: их до отвращения завораживала неполноценность чужого тела. Ее вид оскорблял их взоры, так же, как и взоры предков. Слуги косились на нее украдкой, потом отводили взгляд, наслаждаясь осуждением. Уважать калеку они не могли. И ей приходилось раз за разом завоевывать свое царство в их глазах — снова, и снова, и снова.

Пока она работала, слуги опускали парчовые занавески вокруг кровати, выметали груды золы из курильниц, ходили по комнате, снимая нагар с белых восковых свечей. В покоях Чжу, куда проникал мягкий свет фонарей, было тепло и уютно. Вошла Ма, отпустила слуг. Спустя какое-то время она вернулась свежеумытая, в белой рубахе и сказала:

— Тебе нужно отдохнуть.

Чжу со вздохом отодвинулась от стола. Ма вынула заколки у нее из волос. В прошлой, монастырской, жизни бритая голова казалась Чжу такой же неотъемлемой частью собственного облика, как и черные глаза. А теперь пришлось признать: в холодную погоду с волосами теплее. Хотя она прекрасно могла раздеться сама, было приятно ощущать, как заботливые руки Ма расстегивают пояс на торжественном облачении. Некоторое время Ма трудилась молча. Затем, с видом человека, которому давно уже не дает покоя какая-то мысль, она произнесла:

— Генерал Оюан — не самый приятный человек.

— Ты ходила к нему? — Чжу стало интересно, чего Ма ожидала от этой встречи. Сама она с ним не виделась, у нее было сильное предчувствие, что не надо дразнить гусей. — Не принимай на свой счет. Я, конечно, испоганила ему настроение, как никто и никогда. Но он ведь вообще всегда такой. Не без причин. Однако сомневаюсь, что генерал был жизнерадостным ребенком до убийства родичей и кастрации.

Она добавила сердито:

— Однако же! Я удивлена, что ты не смогла его покорить; ты по душе всем.

— Я по душе тебе. — Ма стянула с Чжу платье и расправила его на стоячей вешалке, где оно обычно висело до утра и пугало Ма — но не Чжу, которая, вставая ночью по нужде, давным-давно выработала непрошибаемое равнодушие к призрачным силуэтам. — Многие меня всего лишь хотели.

Чжу мысленно пересчитала людей, которым Ма когда-либо была нужна. Жених мертв, отец мертв, друзья мертвы… Намекать на эту взаимосвязь жестоко. Вместо этого она пошутила:

— Когда стану Императором, это будет мой первый указ. Я законодательно обяжу всех любить тебя.

Ма не улыбнулась.

— Будь с ним осторожна, Юаньчжан.

Чжу вдруг подумалось, что Ма сама не своя после Бяньляна. Будто страх не покинул ее, хоть все и закончилось хорошо. Странно, насколько долго Ма не отпускает эхо эмоций. Сама Чжу могла испугаться, как любой человек, но испуг затем всегда трансформировался в иные чувства — удовлетворение, победное ликование, удовольствие — и потом ей было трудно вспомнить, на что похож страх. Иногда Чжу казалось, что она скользит по жизни, сбрасывая кожу, как змея.

— Тебе, наверное, это незнакомо, — произнесла Ма, когда они улеглись в кровать. — Бывает, мужчины смотрят на тебя по-особенному, потому что ты женщина, и они тебя ненавидят. Желают, но все равно ненавидят… А у генерала Оюана только ненависть. Мне казалось, он меня одним взглядом уничтожает.

Чжу никогда не была женщиной, но девочкой — да. Ей не привыкать к чужим взглядам, ненавидящим, презирающим ни за что. И все же…

— Уверена — разденься я перед ним, он не возненавидел бы меня больше, чем ненавидит сейчас: некуда! В любом случае не стоит беспокоиться. Гнев его, наверное, полыхает на десять тысяч чжанов в высоту, но, если я не дам ему воссоединиться со своим войском, чем он сможет навредить? А я не дам — пока он не окажется лицом к лицу с единственным человеком на свете, которого ненавидит больше, чем меня. — Внутри задернутых занавесок светила только маленькая лампадка. В мягком полумраке Ма была очень красива. Загоревшись, Чжу скользнула к ней под одеяло и добавила:

— Кроме того, единственный человек, кому известно, что у меня под одеждой, — ты.

— Да уж надеюсь! — ответила Ма с внезапным возмущением. Чжу удовлетворенно отметила, что та улыбается. — Надеюсь, тебя не ранят снова, чтобы Цзяо Ю не выпало шанса увидеть тебя голой еще раз.

Любое упоминание о Цзяо вызывало у Чжу мощную неприязнь. Не столько потому, что он видел ее без сознания — в конце концов, он спас ей жизнь! — но потому, что с того момента в его глазах появилось некое знающее превосходство. Она ответила с отвращением:

— Ну, других моих секретов ему никогда не узнать, — и потянулась к Ма.

Им с Ма было совершенно не до Цзяо, когда за дверью кто-то кашлянул:

— Сияющий Король, тысяча извинений! Старший Командир Чэн просит аудиенции. Говорит, дело не терпит отлагательств.

Чжу села и вытерла губы:

— Ох, Чан Юйчунь, как же ты не вовремя! Закончи сама, Инцзы.

— Какая наглость!

Чжу наклонилась для поцелуя:

— Или подожди меня, так тоже хорошо.

Она набросила халат и босиком вышла в коридор.

Чан Юйчунь приветствовал ее поклоном, формально почтительным, но с долей бравады — так, чуток, только чтобы напомнить, что они были знакомы задолго до того, как она стала королем. С Чжу Юйчунь познакомился в бытность свою аньфэнским уличным воришкой, однако с тех пор возмужал и превратился в ловкого и жилистого молодого воина. Даже крупноватый орлиный нос теперь был ему под стать и притягивал взгляд, пусть красоты и не добавлял.

— Простите, что отвлекаю, — сказал Юйчунь с такой ухмылкой, что Чжу заподозрила: слышал особо громкие вздохи Ма. — Но был приказ сразу докладывать о любых новостях. Нам сообщили, что Мадам Чжан наложила запрет на любую торговлю за пределами ее земель. Она отрезала нас от постоянных поставщиков зерна и других товаров. Мы можем достать обходными путями все необходимое, кроме…

— Соли, — закончила Чжу. Она расстроилась, но не удивилась. Со стороны Мадам Чжан совершенно логичный шаг — отрезать противника от жизненно важных ресурсов, благодаря которым ее города полнятся народом, крестьяне выживают, войска — сражаются.

— Учитывая, как она взвинтила цены на соль, прежде чем обрезать нам поставки, в многомесячном походе нам не хватит запасов на всю армию. Чего она и добивалась, очевидно. Но теперь у нас еще и войско евнуха. Сумеем ли мы победить быстро, так, чтобы нехватка соли не успела сказаться?

— Даже если на поле боя нам удастся одержать стремительную победу над генералом Чжаном, Пинцзян еще надо взять. Если мы завязнем в осаде на много месяцев, а запасы кончатся раньше, чем город падет, при этом соль кончится во всех моих городах… — Будет катастрофа. И, возможно, от нее уже не оправиться. Однако были и другие выходы из тупика, куда Мадам Чжан пыталась их загнать. Главное, чтобы Чжу хватило отваги не упустить их.

— Я это обдумаю, — с волнением ответила она. — Но прежде… мне нужно вернуться к жене.

* * *

— Ну, — Чжу заглянула в каюту плавучего дома удовольствий, потом вошла и подсела к общему столу, — разве не здорово!

Вдали, над озером, сияло несколько фонариков — зажглись на других праздничных лодках, — но мало. Чжу так больше нравилось. У нее вызывала трепет эта картина: черная озерная гладь раскинулась под звездами, открывая таинственный серо-голубой мир островов, между которыми пролегли лунные дорожки. Далекая музыка разносилась над водой — казалось, звучит сама вселенная.

Игроки за столом прервались. Все четверо раскраснелись и были явно навеселе. Перед каждым громоздились выигрыши: заколки для волос, серебряные таэли, резные нефритовые безделушки. Сюй Да глянул на Чжу весело и вопросительно, а три куртизанки окинули откровенно оценивающими взглядами ее простой наряд, потертый кошель, прическу без украшений — и сочли бедняком. Сами девушки, судя по нарядам, были очень высокого ранга, но с них уже слетел весь лоск: рукава небрежно подколоты повыше, позы расслабленные. Несомненно, Сюй Да в их заведении был постоянным гостем.

Одна игриво протянула:

— Старший брат!

И Сюй Да, рассмеявшись, обошел стол, раздал кости. Пододвинул одну стопочку Чжу.

— Смотри, как раскомандовались, — сказал он. — Тебе нужны деньги на игру.

— Я все до монетки отдал тебе — разумеется, именно для того, чтобы ты водил дружбу с дорогими женщинами, — ответила Чжу. Она выудила из кошелька пару таэлей и бросила их на стол.

— Старший брат, кто это? — спросила одна из женщин.

— Его настоящий брат, — ответила Чжу, наслаждаясь их досадой. — Что? Неужто не видите сходства?

— Небеса были жестоки, даровав такую красоту только одному из двух сыновей, — надменно произнес Сюй Да и дал женщинам знак начинать. — Я, наверное, заработал чуток удачи в прошлой жизни.