Французское наследство

– Знала, конечно. Но его очень давно замуровали. Причем так… окончательно. Мать боялась, что из-за него нас могут заподозрить в контрреволюционной или, вообще, шпионской деятельности. Спрашивается, зачем советскому человеку тайник в доме? Что он собирается прятать от государства?

– Видимо, убийце было известно о тайнике. Но что тот пуст, он не знал. Один… человек считает: убийца был так ошеломлен этим фактом, что, уходя, со злости разбил бабушке голову, хотя она… уже мертвая была.

– Видимо, сильно разозлился. А кто этот человек, о котором ты говоришь? Следователь?

– Нет, не следователь. Он просто ремонт в нашей квартире делал. Когда позвонили из полиции, дома была я одна. Вот он и вызвался. Отвезти, в смысле. Ну и… побыл со мной.

Маленький монолог дался Яне с трудом. Она словно воочию увидела лицо Бехтерева и снова ощутила его твердую, теплую руку. Если бы тогда он не оказался рядом… Он хотел помочь, а она на похороны его не позвала. Не сказала даже. Конечно, он решил, что в его услугах не нуждаются. Родители вернулись, она под защитой. А потом? Он же сам позвонил! А она из-за придуманной ею самой дурацкой обиды так с ним разговаривала, будто отделаться хотела! Вот он и отошел в сторону. Не стал навязываться.

Дура она, дура…

– Яна, что с тобой? – встревоженно спросила Таняша и кинулась за водой.

Яна выпила целый стакан и попросила еще.

Поглядев, как девушка жадно поглощает воду, Таняша пошла в кладовку и принесла бутылку вина.

– И не спорь. Надо выпить. За упокой души моей сестры Наташи и просто чтобы успокоиться. Пусть с утра пьют только алкоголики. Нам на это наплевать. К тому же вино очень легкое.

Яна и не думала спорить. На душе было так тоскливо, что она с ходу махнула полстакана красного и засунула в рот кусок хлеба.

– Вот это по-нашему. Это по-русски, – не удивившись такой прыти, произнесла Таняша и сделала то же самое.

Потом они притащили все, что нашли в холодильнике и в кладовке.

– Оливковое масло я покупаю в Ле-Бо-де-Прованс. Лучшего ты не найдешь нигде. Деревня сама по себе очень красивая. Как-нибудь мы туда съездим, – заявила Таняша, наливая масло в плошку и добавляя в него толченый чеснок и травы.

Они снова выпили.

– Убийца собирался найти в тайнике что-то очень важное для него, – убежденно сказала Таняша, с аппетитом жуя смоченный в оливковом масле хлеб. – Не просто важное, а позарез нужное.

– Согласна. Только что это может быть? Предположения есть?

– Ни одного. Однако раз он… не нашел ничего в квартире Таши, то… продолжает искать.

– И что это значит?

– Вы в опасности.

Яна подавилась от неожиданности, торопливо схватила бокал с вином и опустошила его большими глотками.

– В какой опасности? С чего ты взяла? Что вообще преступник собирался обнаружить в тайнике? Золото-бриллианты? У вас они водились?

– Отродясь не было. Но это вовсе не обязательно драгоценности. Могут быть документы.

– Какие?

– Черт его знает!

– Почему нам не скажет?

– Кто?

– Да черт этот!

– Ты пьяная, – подумав, констатировала Таняша.

– Спорить не буду.

– Как насчет омлета с трюфелем?

– А мы разве не все съели?

– Нет. Еще осталось.

– Согласна на омлет и… Еще вино есть?

– Ну ты даешь! – покрутила головой Таняша.

– Даешь на-гора! – подхватила Яна.

Она чувствовала, что ей понемногу становится легче. И мысли о Бехтереве уже не кажутся такими горькими.

Ведь пока ты жив – или жива? – все можно исправить.

Или нет?

Последние два месяца Он прожил в согласии с самим собой. А все потому, что не сомневался: Старик им доволен.

Явственное ощущение его одобрения сопровождало повсюду. Даже сны стали носить отпечаток их единодушия.

Нынче во время краткого забытья перед дорогой Он присутствовал на открытии Венского конгресса, где Старик представлял побежденную страну, но вел себя так, словно все было наоборот. Русский император страшно злился по этому поводу. И не только он, ведь среди участников находились все те, кому Старик от имени Наполеона писал оскорбительные ноты с требованием контрибуций, да еще и бесцеремонно вымогал деньги лично для себя.

Однако Старик обладал даром всегда быть в центре внимания любого общества. Как-то на одном ужине – еще в Париже – по оплошности распорядителя его посадили далеко от хозяина. Тот рассыпался в извинениях, на что Старик со свойственным ему бесстрастным выражением лица ответил: почетное место всегда там, где сидит он.

Да, Старик обладал талантом себя подать!

С необыкновенным артистизмом он сначала разрушил антифранцузскую коалицию, а потом и вовсе натравил Великобританию с Австрией на Россию и Пруссию. Он ссорил монархов и дипломатов, утомлял конгресс мелочами и незаметно направлял его решения в нужное ему русло.

О! Великолепная была игра!

И это при том, что практически все участники конгресса остро его ненавидели!

Как же Он восхищался этим человеком!

Наблюдая за проявлениями одаренности предка в течение многих лет, Он не раз раздумывал, в какой степени этот гений передался ему, потомку в восьмом поколении.

Порой казалось, что Он никогда не сможет достичь такой степени изощренности ума, но недавно вдруг осознал: несмотря на отсутствие столь же статусной арены для демонстрации талантов, Он перенял от Старика главное. Как раз это нравилось ему в предке больше всего – уверенность, что судьба на его стороне. Всегда.

Ведь именно тогда, когда он не знал, в какую сторону двигаться, она открыла перед ним новый путь.

И этот путь представлялся столь перспективным, что даже голова закружилась. Он сразу принялся за дело и выбросил из головы старуху с ее пустым тайником.

Еще одно подтверждение правильности решения Он получил в тот день, когда все проблемы, связанные с дальнейшими шагами, решились на удивление быстро.

Стоит ли удивляться, что по пути в аэропорт, глядя на унылые новостройки вдоль дороги, Он вдруг увидел лицо Старика. Тот посмотрел с легкой улыбкой:

– Дерзай, мой мальчик!

Странные сны

Вот как так бывает? Во время отдыха человек устает больше, чем от работы. Кажется, ничем особенным они с Таняшей не занимались. Если честно, вообще ничем не занимались. Имеется в виду, не работали. Просто спали, ели – причем много и постоянно, – гуляли и болтали. Иногда пили вино. Но вечером у обеих было такое чувство, будто весь день пахали, сеяли и молотили.

Стоит ли удивляться, что после напряженного ничегонеделания Яна спала подолгу и с удовольствием.

Смущало только одно: сны. Они были пугающими и странными. Даже не так – они становились все «страньше». И наутро не забывались, как бывало раньше, а застревали в памяти и стираться не собирались.

Вот и нынче ночью ей снова приснился до невозможности чудной сон.

Она видит младенца в люльке и женские руки, качающие колыбель. Это не ее руки, хотя она где-то рядом и даже слышит чей-то смех. И вдруг оказалось, что перед ней старая полуразвалившаяся лестница, ведущая туда, куда просто необходимо попасть. Вот только зачем? Что там наверху? Ей страшно, но она точно знает, что полезет по лестнице.

И вот она уже наверху, только пола в помещении нет, вместо него провал, а внизу лежит человек. Он мертв. Она знает это точно – рядом с его головой большое черное пятно, хотя на грязном полу оно почти незаметно.

Вдруг толчок сзади, и она летит вниз, за краткий миг полета успев осознать, что это конец. Однако она просто ложится на усыпанный битым кирпичом пол, смотрит в лицо мертвеца и узнает его черты. Она хочет дотронуться до лежащего тела, но почему-то не может. И шевельнуться – тоже. Тужится, рвется, но не двигается с места. Да что же это!

Ее будит собственный вскрик и голос Таняши снизу:

– Девочка моя, ты что, свалилась с кровати?

Если бы…

Разумеется, о сне Яна рассказывать не стала, отшутилась, хотя на душе было муторно. Может быть, она видела чужой сон? Он снился кому-то другому и по случайности перескочил к ней? Такое бывает?

Она выпила крепкого кофе и почти убедила себя – да, бывает, но вдруг вспомнила: во сне была уверена, что знает покойника. Значит, сон не чей-то, а ее собственный. Ведь такое уже было! Тогда она так и не вспомнила, кто был тот убийца. Может, сейчас получится? Однако, как она ни старалась, установить, кого именно видела лежащим с разбитой головой, не могла.

– Ты сегодня рассеянна, – заметила Таняша и предложила прокатиться на велосипедах. – Открылись рождественские ярмарки. Это очень интересно, и можно будет выпить глинтвейна!

– Опять? – с притворным ужасом вскричала Яна.

– Не опять, а снова! Так, кажется, говорят в России? И потом, что такого? Это же не водка! Хотя… я бы не отказалась от рюмочки «Столичной». Она еще продается?

Яна призналась, что не в курсе, и отправилась одеваться.

– С утра было десять тепла! – крикнула ей вслед Таняша.

Оделись они довольно легко, но все равно вспотели. Беспощадный мистраль убрался восвояси, и солнце грело спину. В итоге вместо глинтвейна они с удовольствием выпили по стаканчику лимонада и, пристроив велосипеды у кафе, отправились шляться по площади, на которой шумела и веселилась ярмарка.

Погрузившись в краски, звуки и запахи, Яна шла за уверенно сновавшей среди прилавков Таняшей, и постепенно праздничная атмосфера захватила ее, выдавив из головы осадок от странного сна.

Походив туда-сюда, Таняша остановилась возле небольшого столика и стала торговаться с продавцом разномастных вещиц за небольшую статуэтку балерины со сколотым краем. Цена на нее была просто ломовая. Таняша торговалась яростно, тыкая пальцем в скол и делая большие глаза. Но продавец уступать не хотел, восклицая и всплескивая руками:

– Лядро! Лядро!

Таняша поставила балерину обратно и хотела уйти, однако дяденька с поразительной для пожилого человека прытью ухватил ее за торчащий из сумки зонт и с новой силой заталдычил:

– Лядро! Mon Dieu! Лядро!

«Что за лядро такое?» – думала Яна, с удивлением глядя, как эти двое, одинаково покраснев, чуть ли не дерутся за статуэтку. После Таняша объяснила, что речь шла о знаменитой компании, создающей коллекционные, а потому жутко дорогие фарфоровые изделия. Оказалось, у нее на каминной полке уже стояла одна балерина, парная к той, за которую шел столь жестокий торг.

Наконец Таняша, сбросив цену втрое, бережно убрала завернутую сначала в тряпочку, а затем в сто слоев бумаги статуэтку в корзину. Продавец вышел из-за столика, чтобы их проводить, и даже помахал вслед.

Потом они купили несколько сувениров для Яниных родителей, игрушки на елку и два огромных пакета всяких лакомств.

«Как при такой любви к сладкому она умудрилась не растолстеть», – думала Яна, глядя на субтильную фигурку Таняши.

Впрочем, кто бы смог удержаться? Одни запахи чего стоят! А на сами прилавки хоть вообще не смотри – не заметишь, как слюной захлебнешься.

Они уже продвигались к оставленным велосипедам, как вдруг Яна почувствовала на себе чей-то взгляд. Машинально оглянувшись, она пошарила глазами, но никого не увидела. Да и кто это мог быть? Разве что Николя, но он бы сразу подошел к ним или окликнул. Наверное, почудилось.

Яна пошла дальше, но неприятное ощущение не исчезло. Кто-то смотрел ей в спину, и этот взгляд не был добрым. Да что такое, в самом деле!

Таняша оглянулась и предложила перекусить в кафе. Яна кивнула и торопливо нырнула в уютное тепло Café-s-hop Cavaillon – кофейню, где, как оказалось, не только угощали, но и торговали чаем и кофе, а также был оборудован бар.

Таняша сразу забралась за столик и потребовала глинтвейна.

– У нас сегодня как раз свежая выпечка, мадам, – сообщил официант и, наклонившись, интимным шепотом добавил: – Особо рекомендую Gateau des Rois.

– Не возражаю, – таким же таинственным шепотком ответила Таняша и подмигнула.

– А это что за выпечка? – спросила Яна.

– Пирог для Епифании. Его делают во Франции повсюду. Только у нас в Провансе не в форме блина, как в других местах, а в виде кольца, приправляют эссенцией апельсиновых цветов, покрывают конфитюром и фруктами.

– А при чем тут Епифания и зачем об этом говорить шепотом?

– Да потому, что праздник будет только через месяц. В России он называется Богоявлением.

– А до этого времени Епифанией торгуют из-под полы?

– Ну что-то вроде того! – рассмеялась Таняша. – Попробуй, ты же вряд ли задержишься до января.

И она посмотрела с надеждой.

– Я очень хотела бы задержаться, но в этом случае мне грозит отчисление. Папа с трудом выпросил у директора две недели. Уж не знаю, как ему это удалось.

– Жаль, что твой отец не захотел приехать. Наверное, до сих пор преисполнен предубеждения, внушенного матерью. Но есть один родственник, который изъявил желание с тобой познакомиться.