Помоги проекту - поделись книгой:
Впрочем, от городского головы просто так отделаться не удалось. Я-то надеялся затаиться в уголке, дождаться Лизу с ее родственниками, выполнить обязательную программу поклонов и расшаркиваний, после чего скрыться. Сенсорное голодание — штука серьезная, но не до той степени, чтобы взирать на танцующих. Но меня схватил за руку Федор Яковлевич, и начал представлять местным начальникам. На кой ляд мне надо улыбаться и обсуждать погоду с правительственным комиссаром Башкировым? Только потому, что он действительный статский советник? И что? Кто такие группные врачи? Очередные специалисты по минералке и лечебным грязям? Ладно, и вас стерплю. Вот атаман пятигорского отдела, полковник Чиков, чем-то напомнивший покойного Блюдникова, оказался веселым дядькой, тут же предложившим «бросить этот балаган, да пойти выпить ради знакомства». Он кстати, был уже и так изрядно принявший на грудь. Эх, если бы не обязательства известно перед кем, пошел бы с этим Василием Дмитриевичем, да и напился.
Офицеры Нижегородского драгунского полка стояли отдельной группой. Меня к ним подвел полковник, он же и представил. Командиры эскадронов — сплошь князья, да графья. Белая кость. И даже два принца, самых натуральных — персидский Казым-Мирза Эмир и французский Наполеон Людовик. Последний на всемирно известного императора похож не был совсем, что не мешало ему именоваться Императорским Высочеством.
Оказалось, драгуны обо мне слышали. И вовсе не из-за успешной операции свояку начальника лазарета. А потому, что история с графом Шуваловым докатилась и сюда. И не в виде непонятного слуха — поручик Оболенский, естественно, тоже князь, рассказал во всех подробностях, будто свечку держал. Моя репутация среди драгун выросла многократно, и они уже не смотрели на меня свысока, как на прочих штатских.
— Да вы бесстрашный человек, — чуть экзальтированно заявил молодой корнет Кропоткин по кличке «угадайте титул с одного раза». — Шувалов промаха не знал!
— Жаль, выбор оружия был не за мной, — вздохнул я.
— А что бы вы предпочли? — заинтересовался корнет. — Ланцеты?
Господа драгуны добродушно посмеялись остроумию своего юного товарища.
— Рассказывают, к французскому ученому Луи Пастеру как-то пришел некто требовать сатисфакции. И тот предложил выбрать одну из двух колб и выпить ее содержимое. В одной простая вода, а в другой — культура сибирской язвы. И дуэль не состоялась. Вот и я…
Офицеры шутку оценили, и смех их на этот раз звучал еще громче. Покивали, согласившись, что не каждый бы пошел на такой риск. Одно дело — смерть от пули или клинка, а тут страшная и непонятная болезнь, от которой кончаешься в корчах. Это тебе не в стиле Пушкина умирать, в окружении вытирающих лоб барышень. На сибирскую язву полагается карантин. Сдохнешь в одиночестве.
Только я собрался спросить у Кропоткина о его родстве с географом и анархистом Петром Алексеевичем, как подошел лакей и пригласил меня следовать за ним. И хорошо, а то вдруг бы корнета такой вопрос оскорбил, и нам пришлось бы сражаться на пробирках. Стрептоцид вроде сибирку должен убить, но рисковать не хочется. Да и где бы я взял культуру?
Хромота моя сразу прошла, и тросточку я просто нес в руке, не касаясь ею пола. Если это и заметили те, кто целился на танцы со мной, то поздно — поезд ушел.
Меня провели по короткому коридорчику мимо пары казаков, лакей аккуратно постучал в дверь, и запустил внутрь. Там уже ждали. Концентрация великих князей и княгинь в небольшой комнате зашкаливала. А один из них даже цесаревичем числился. И тут я, простой экстраординарный профессор. Так что сразу официально, с порога:
— Ваши Императорские высочества, — и поклончик соответствующий.
Члены императорской фамилии сидели за столом с легкими закусками и фруктами. В бокалах что-то налито, скорее всего, вино.
— Позвольте вам представить, доктор Баталов, Евгений Александрович, — сказала Лиза. — Очень талантливый врач. Молодой, но уже профессор!
— Как же, наслышаны, — улыбнулся тот Великий князь, что постарше, с обширными залысинами. — Это вы спасли носик моей дочери.
Раз дети, значит это Павел. Любимый родственник Сергея Александровича. Ничего такой. Фактурный, взгляд стальной. Оно и ясно — военная косточка. По погонам — генерал-майор. Есть еще куда расти.
— История с вишневым деревом? Не стоит даже вспоминать, Ваше Имп…
— Для вас Павел Александрович, — оборвал меня Великий князь. — У нас неофициальная встреча. А то вы сейчас Джорджи начнете полным титулом именовать, и мы до утра разговор не закончим. Присаживайтесь, — показал он на стул.
А вот цесаревич выглядел намного моложе своих лет. От силы ему можно было дать лет восемнадцать, но никак не двадцать пять. Высокий — он даже сидя был почти на полголовы выше своего дяди. Можно бы сказать, что симпатичный, если бы не глаза чуть навыкат, как у папы, да и у старшего брата тоже. Усики жиденькие, вот они как раз и придавали лицу вид старшеклассника. На замечание Павла Александровича он только чуть улыбнулся.
Бледный — словно вампир на ночной прогулке. Оно и понятно. Туберкулез в запущенной стадии.
Цесаревич оказался фанатом науки. Как только положенные реверансы были выполнены, вцепился в меня словно клещ. Начал с зеленки, продолжил стрептоцидом. Вызнал все про реанимацию и скорую — оказывается князь читал номер «Практической медицины», в которой Моровский расписал всю нашу подноготную. Павел сразу начал прикидывать, что из этого можно внедрить на флоте, в военной медицине — сам Георгий Александрович имел чин мичмана.
А ведь он скоро умрет! Я разглядывал бледного князя и прикидывал сколько он весит. Худющий, словно Кощей. Щеки впали, лихорадочный румянец явно не от большого здоровья.
— Георгий Александрович, — прервал я рассуждения князя на тему сердечно-легочной реанимации. — Я бы хотел вас осмотреть.
Великосветское собрание на меня удивленно уставилось. Видимо, я невольно нарушил какие-то правила этикета.
— Зачем? У меня чахотка — это и так все знают. И она не лечится.
— Пока не лечится, — многозначительно ответил я.
Теперь уже на меня смотрели заинтересованно, Лиза даже ободряюще кивнула.
— Ну что же… Раз надо… — Великий князь растерялся. — Давайте поедем ко мне, там и…
— Тогда буквально несколько минут, мы поприветствуем гостей, и Джорджи освободится, — сказал Павел Александрович. — А вы пока можете немного перекусить.
Нет, не хочу я быть членом императорской фамилии. Слишком много условностей. Вот и сейчас — хочешь ты этого, или нет, а пойди, пообщайся с незнакомыми людьми, которых даже запоминать не будешь. Зато они… Помню рассказ про какого-то мелкого чиновника, к которому Александр Третий зашел в гости. Самодержец сел на стул, который стоял не очень уверенно, и выразил желание самостоятельно подпилить ножку. Сорок с лишним лет семья хранила и с гордостью демонстрировала стул, пилу, обрезок от ножки, и даже опилки. Так что постоять рядом с Императорским высочеством — событие неординарное.
Георгий освободился минут через пятнадцать. Наверное, всех желающих не подпускали, исключительно особо избранных. И как назло, когда он вошел, я начал прожевывать первый кусок сооруженного только что многослойного бутерброда. Потерпел бы еще минуту, ничего не случилось. Кулинарный шедевр я сотворил исключительно от скуки, не от голода.
— Извините, — смутился цесаревич, когда я вскочил и начал прикрывать рот салфеткой.
— Я готов, Георгий Александрович, — сказал я, с трудом глотнув так не вовремя запихнутый в рот кусок. Остаток бутерброда положил на тарелочку. Сейчас придет лакей, и уберет. Эх, не удалось поесть с царского стола!
Выходя, чуть не забыл тросточку. Хорош бы я был, рассказывая Богдановой, что посеял ее имущество, развлекаясь с Великими князьями.
— Господа, познакомьтесь: профессор Баталов, Евгений Александрович, — представил меня ожидающей на улице четверке. — Управляющий моими делами, каперанг барон Эвальд Антонович Штакельберг. Ваш коллега, доктор Яковлев. Лейтенанты Бойсман и Гулак-Артемовский. Мой гость со мной, вы за нами.
Сказал кучеру, куда надо заехать, и сел в фиакр к Георгию. Опасался ли я находиться в тесном пространстве рядом с туберкулезником? Ведь инфекция передается воздушно-капельным путем, а это самый верный и опасный путь заражения. Так бояться нечего — примерно сто процентов взрослого населения имеют палочку Коха. И антитела к гепатиту А. И вирус простого герпеса. Носители — почти все, а болеют немногие.
Подъехали к дому мэра, я быстро сбегал за саквояжем, и мы тронулись. Что хорошо в маленьких курортных городках — всё здесь рядом, сосредоточено на небольшом пятачке.
Кстати, дом цесаревич занял не очень выдающийся, будущая женская гимназия, в которой сейчас обитает Лиза, размерами побольше. Да и штат прислуги на первый взгляд невелик. Как-то не совсем соответствует титулу наследника престола.
— Разрешите помыть руки? — спросил я, когда мы вошли в спальню Георгия вместе с доктором Яковлевым. Мне от него скрывать нечего, а рассказать он может многое. — Раздевайтесь, пожалуйста.
Руки врач моет дважды — перед осмотром и после. Первый раз, чтобы пациенту приятно было, второй — доктору. Шутке этой, наверное, не очень много лет, по крайней мере сейчас. Совсем недавно хирурги не считали нужным мыть руки даже перед операцией. Рядом со мной к рукомойнику подошел и коллега — высокий, чуть сутулый, с седыми висками и совершенно рыжими усами.
— Давайте начнем осмотр с измерения температуры и артериального давления, — начал объяснять я, открыв саквояж. — Садитесь вот здесь, возле стола, руку сюда…
— У меня нет аппарата для измерения давления, — вдруг сказал молчавший до этого Яковлев.
— Дайте мне адрес, я пришлю прибор и инструкцию. Минуточку…
Я достал коробку с тонометром, посмотрел вглубь нутра чемоданчика, выискивая глазами чехол с термометром, и… Мне срочно захотелось присесть. А потом выпить.
Глава 10
Каким же надо быть дебилом, чтобы кинуть заряженный револьвер в докторский саквояж! После памятного эпизода с собаками я оружие почистил, доснарядил патронами, да и бросил назад. Всякого барахла там лежит немало, килограмм туда, килограмм сюда роли не играют. А теперь… стоит только кому-нибудь посмотреть внутрь — и готово.
— Что случилось, коллега? — Яковлев забеспокоился, начал на меня удивленно поглядывать.
Запел у меня в голове Окуджава. У него, правда, про Арбат было, но упекут меня именно на этот остров.
— Ничего серьезного, — отмахнулся я. — Задумался просто. Давайте приступим к осмотру.
Георгий Александрович уже снял рубашку, явил нам свое худющее тело. Он и в одежде не очень упитанным казался, а раздетый… Ребра можно считать спокойно, над ключицами такие впадины, что туда при случае получится стакан воды залить, и она не выльется. Не кахексия, которая крайняя степень истощения, конечно, но очень близко.
Начал осматривать. В легких, особенно в правом — куча хрипов, как сухих, так и влажных. При перкуссии уплотнение справа вверху. Хоть я и не особый умелец стучать указательным пальцем по другому, но тут трудно было не заметить. Правая граница сердца расширена. Печень слегка увеличена.
Цесаревич осмотр перенес стойко, я бы даже сказал, привычно. Вставал, ложился, поворачивался, поднимал руки и задерживал дыхание. А Яковлев смотрел, будто рапорт писать собирался. Один только раз удивился, когда я живот щупал. Уточнил, не метода ли это, придуманная профессором Образцовым. Я в разговоры у постели больного вступать не стал, кивнул только.
Потом я с доктором отошел в уголок, и пока Георгий одевался, получил краткий отчет о проделанной работе. Если коротко, то ни хрена они тут не делали. Даже питание толком организовать не смогли. Сидели на попе ровно, при хорошем жаловании. Мечта, а не служба. А что от столиц далеко, так и потерпеть можно.
Яковлев мне не понравился. Сразу начал козырять, что является учеником Захарьина. Григорий Антонович то, Григорий Антонович сё. Не спорю, там есть на кого равняться, но голову на плечах и свою иметь надо. К тому же учитель врача цесаревича не стеснялся никому говорить правду в глаза, не исключая и царскую фамилию. В отличие от этого деятеля.
Коллега начал меня расспрашивать о стрептоциде. Мол, сколько надо давать, чтобы помогло. Нет ли каких секретных недокументированных методик? Нетерпение чувствовалось. Наверное, уже мечтал, как он быстренько вылечит цесаревича и станет тайным советником. А лучше сразу во второй класс прыгнуть, и чтобы дом на Большой Морской в подарок. Включай губозакаточную машинку, дядя. Про управляемый пневмоторакс они тут не слышали. А доктор даже не спросил, что это за зверь. С другой стороны, без рентгена нечего и соваться в такие дебри. Может, там от легкого и не осталось почти ничего.
Ограничился я рекомендациями по питанию и образу жизни. Пусть цесаревич укрепит организм, подналяжет на богатые белком продукты с кумысом и прочим кисломолочным добром, а потом и поговорим. Облек в такую форму, чтобы не обидно было. Мол, просто надо до нужной формы дойти, дабы лечение усвоилось. К тому времени рентген уже изобретут. Вот тогда и будем раньше патанатома знать, что там творится внутри наследника престола.
Расстались мы с Георгием Александровичем на хорошей волне, как говорят официальные журналисты в двадцать первом веке. С учетом разницы в положении и краткости знакомства — так и вовсе замечательно. Кто знает, то ли свежее лицо без светящейся надписи на лбу «хочу чинов и должностей» тому причина, или вера в возможное эффективное лечение, но настроение у Великого князя к моменту нашего расставания слегка поднялось.
А меня не отпускало наличие проклятой пукалки в глубине саквояжа. Выдохнул я только на улице. От предложенного экипажа отказался, отговорившись желанием прогуляться по вечернему городу. Хотя какая нафиг прогулка? Домой, срочно, и коньяку для лечения душевных ран. Как мы пишем на рецептах — quantum satis, что переводится «лей, сколько не жалко».
Мне надо возвращаться. Минералка, безделие и горный воздух — вещи очень приятные. Впрочем, первое можно и исключить, заменив шашлыком и местными винами. Даже дробность сна не мешала отдыху. Но мое присутствие в обеих столицах требовалось все больше. Вот и Моровский прислал телеграмму о кознях чинуш, мол, без меня никак. Текст, конечно, был вовсе не так прямолинеен, но суть та же. И Романовский бил копытом в ожидании, сигнализируя о переговорах по отсрочке платежа. Судя по всему, моральные терзания капитулировали перед предстоящей работой огромных масштабов.
И Великая княгиня заметила нарастающее беспокойство. Я как раз пришел с врачебным осмотром после получения телеграммы из Питера, и работа мысли на лице все еще была достаточно заметной. Столь редкое явление не осталось без внимания.
— Тебя что-то беспокоит? — оставив в стороне светские условности, спросила Лиза.
— Мне надо уезжать. Слишком много дел требуют моего участия, — ответил я.
Может, чересчур прямолинейно, но плести кружева намеков и недосказанности желания не было.
— А что случилось?
— В Петербурге есть трудности с оформлением здания под больницу, без меня никак.
Я в восторге от этой женщины. И разговор вовсе не о физических кондициях. Они сомнений не вызывают. Речь о том, что она ни на миг не путает желаемое и необходимое. Сразу будто собралась, никакой расслабленности:
— Нужна помощь? Я могла бы написать…
— Нет. Мы и так будем обязаны слишком многим. Не стоит увеличивать этот список.
Ну да, не очень честно говорить «мы», будто Лиза участвует в «Российском медике». Но она в курсе, и вряд ли сочтет эту оговорку злым умыслом.
— Конечно, поезжай. Я напишу, если… будут новости.
— Писать не надо, письма могут попасть не в те руки.
— Да, ты прав, — Лиза закусила губу, задумалась.
— Давай согласуем кодовые слова, — предложил я. — Телеграммы хм… о «новостях» будет достаточно.
Вот как это теперь называется. Хороший эвфемизм следствиям наших экзерсисов. Скорее бы они кончились, если честно. До добра оно не доведет ни при каком раскладе. Так что порадуюсь здравомыслию Великой княгини и пойду собирать вещи.
Кстати, Кузьма проявил завидное единодушие с моим решением. Уж казалось, ему чего переживать? Работка непыльная, круг обязанностей не особо напряжный. Вино дешевое, еда и вовсе дармовая. Но вот оказалось, что и слуге моему не чуждо ничто человеческое.
— И слава Богу! — перекрестился он на красный угол, услышав команду паковать чемоданы. — Простите за прямоту, барин, а только люди при ее высочестве состоят… душные какие-то. Один человек — Фома Аникеевич, да и тот сильно себе на уме. Ему за стаканчиком байку расскажешь, а потом думаешь, как он ее перевернуть может. Потому как в ответ ничегошеньки не идет. А что это за выпивка, если твой собутыльник молчит только? Никакой радости от такого!
Назад ехали, кстати, гораздо быстрее. Или я устал от отдыха? Зато вагон первого класса, купе замечательное. И чтение на дорогу я выцыганил у коллег из лазарета. У них там, оказывается, много нечитанных мною иностранных изданий. В том числе и на английском. Всё потому, что сейчас в отечественной научной среде в чести литература на немецком. Даже «Ланцет», который в мое время считается чуть ли не вершиной и знаком явного признания, сейчас котируется на уровне местечковых журнальчиков.
От щедрот пятигорских врачей, подкрепленных халявной холецистэктомией и учебой по применению стрептоцида, мне удалось урвать двадцать четвертый том журнала Американской медицинской ассоциации, содержащий материалы за первое полугодие девяносто пятого года. Большей частью статьи были малоинформативными, в стиле студенческих рефератов, и я лениво пролистывал их, не напрягая головной мозг. Что мне дадут размышления о лечении наружных ожогов? Равно как и новейшая метода купирования тифозной лихорадки. Но вот статейку о болезни и смерти рашин имперор Александэр зы фёд, то бишь Александра Александровича, почившего в бозе в октябре девяносто четвертого, аккурат во время моего прибытия в эту милую эпоху, я прочитал, как говорится, с карандашом в руках.
Очень интересно, скажу вам. Прав был я насчет профессора медицины Захарьина. Между строк довольно явно читалось, что именно он противостоял камарилье бездельников. Поначалу самодержец просто забил на назначения лейб-медика Попова, который держал руку на царственном пульсе два раза в день без выходных и праздников. Докторишка так дрожал за свою должность, что настоять на приеме им же назначенного лечения не удосужился. Время шло, императору плохело, и решили пригласить светило — знаменитого немецкого врача, профессора Лейдена. Тот — какой сюрприз! — посоветовал оперировать почки. Чем быстрее тем лучше. Но консилиум врачей при дворе эту рекомендацию воспринял без энтузиазма. Ясен перец, царь-батюшка помрет, и виноватым назначат известно кого. Б — боимся.
Тут впервые упоминается Захарьин, фэймоз рашен терапьютист. Который высказывает мнение, что операция нужна, а то лечить скоро некого будет. Блин, да за такие слова его местные лекари должны были полюбить больше жизни! И парни пригласили врача на букву Х, профессора Грубе. Хирург поводил жалом, прикинул что к чему, и сказал то, чего от него хотели: никаких операциев тута делать не надоть. Якобы это терапевты желают спихнуть ответственность — сами накуролесили, а теперь хотят, чтобы появилась возможность сказать, что самодержца зарезали херурги. А у нас и так кладбище большое — именитых помазанников там рядом не надо.
В итоге царя похоронили в возрасте сорока девяти лет. Но после этого раздали всем сестрам по серьгам. Лейдену вручили Анну первой степени и сто тыщ марок, чтобы не обижался. Грубе за правильную консультацию вручили пять тысяч. Вельяминову за организацию конвульсиумов трешку.
А вот Захарьин за правдолюбие получил от Николая Второго табакерку с портретом покойного и те же пять тысяч. Перед этим, правда, пришлось ждать решения патанатома, профессора Клейна, Ивана Федоровича. Я слышал, что патриотически настроенные граждане даже били окна в доме Григория Антоновича, назначив именно его виновным в смерти императора.
Набрехали американцы, скорее всего, знатно. Наверняка всё было не так просто, и лечение царя проходило по несколько иному сценарию, более сложному. Но тут вспоминается какая-то американская экранизация, в которой крайне упростили повествование. И дали объяснение, что это сделано на потребу американской аудитории, которая замысловатые сюжетные выверты понять не может. Ничего, в сущности, не изменилось. Но вот что лейб-медик, а заодно вся приглашенная камарилья, засунули языки глубоко в задницу — верю охотно. Вон, Яковлев, ученик Захарьина, кстати, ведет себя точно так же.
Заканчивалась статья и вовсе ударно, на высокой пропагандистской ноте. Американцы анализировали средний срок жизни российский царей, английских королей и немецких кайзеров. Вывод делался однозначный. У отечественных помазанников — очень опасная работа. Которая не способствует долголетию. Хорошо еще, что авторы японских императоров не включили в выборку! Вот где был бы разгул для потрясающей статистики — островные микады на рисе и рыбе явно отличаются здоровым долголетием.
Я ведь как думал: заеду в Москву, одним днем быстренько решу накипевшие вопросы — и мухой в Питер, смотреть на место грядущей концентрации серы в окрестностях столицы. Но планы мои порушились буквально сразу. То есть от вокзала до Большой Молчановки я доехал, как и собирался. А только порог переступил — нате, получите.
Вот для начала — никто на крыльцо не выскочил, хлеб-соль не вручил. Варвары. Если не земной поклон, то хотя бы доложить обстановку могли бы? Хорошо, что вещи таскать не надо, на то Кузьма есть. И я прошел прямо в приемную. Хоть Должиков на месте. Секретарь встал, поприветствовал. Поинтересовался степенью отдохнутия. Или отдохнувшести? Но без огонька, так, для порядку. Вот ведь люди, а? Это я всех собрал, работу им дал, зарплату положил такую, чтобы ни одна зараза добровольно уйти не захотела. А любви нет. Надо было ввести еженедельную порку на конюшне, тогда бы точно снискал признание.
— Моровский где? — спросил я недовольно. Ничего, что причины еще нет, я найду.
— Вацлав Адамович проводит операцию. Четыре часа двадцать семь минут назад вызвали. Проникающее ранение живота с возможным повреждением полых органов, — доложил Должиков, посмотрев на часы. Диагноз он с бумажки читал, конечно, так ему то понимать не обязательно, другие обязанности у человека.
— Есть что-то, требующее моей подписи? Несите. Передайте, пусть подготовят ванную и накрывают обед.
Знаю, что Кузьма и так всё сделает. Пусть чувствует контроль постоянно, чтобы не было соблазна расслабиться.
Поработал с почтой. С полдюжины статей в зарубежных медицинских журналах про стрептоцид, реанимацию, скорую помощь. Хвалят и восторгаются. Еще два мешка писем — от пациентов и разных врачей. Десяток приглашений на конференции и симпозиумы. Тут надо отдать должное секретарю — все отсортировал. И даже что-то перекинул Моровскому.
Пора делать Вацлава главврачом, а то я с ума сойду с этими бумажками. Хватит, у меня впереди Питер. А так — буду осуществлять общее руководство путем периодической раздачи звездюлей. Отец-основатель я, или так, погулять вышел? Пора уже по конгрессам поездить, умным лицом с трибуны торговать, в кулуарах молодых ассистенток за ягодицы щипать. Или последнее только в будущем разрешат светилам?
Нет, надо сходить поесть. А то у меня, наверное, уровень глюкозы после поездки понизился, в голову дичь всякая лезет. Но тут примчался Моровский после операции. Не устает человек, только что почти пять часов у операционного стола простоял, а энергия так и брызжет.
Поделиться книгой: