Помоги проекту - поделись книгой:
В январе 1912 года я поступил в мастерскую художника Михаила Давидовича Бернштейна[108] (теперь профессора Академии Художеств). Это был для меня целый переворот. Я стал читать систематично книги по истории искусств и пристрастился к анатомии, а главное мне понравилось рисовать с натуры раздетых людей. Михаил Давидович хорошо знал анатомию, и я свою любовь к спорту совместил с изучением этого предмета. Бернштейн освободил от платы за обучение. Мы ходили на французскую борьбу. Михаил Давидович часто сравнивал борцов с фигурами Микеланджело. На этих наглядных уроках я понял многое в движении и пропорции человеческого тела. Я сам тогда бросил играть в футбол и занимался английским боксом, к которому имел способности — и сейчас осталась какая-то медаль.
Любовь к этому виду спорта я сохранил по сие время и являюсь членом судейской коллегии по этому виду спорта. Развившаяся зрительная память позволила мне работать в журнале «Сатирикон» (в котором я проработал до его закрытия в 1918 году).
В мастерской Бернштейна я познакомился с рядом лиц, ставших моими друзьями: Саррой Дмитриевной Дармолатовой (она стала потом Саррой Лебедевой)[109], Николаем Фёдоровичем Лапшиным[110], Владимиром Евграфовичем Татлиным[111] и Виктором Борисовичем Шкловским[112] (тогда лепившим).
Вспоминаю эту мастерскую с чувством благодарности.
В этом же году журнал «Аполлон» организовал замечательную выставку «Сто лет французского искусства».
Помню, что на меня сильное впечатление произвел Э. Мане. Он меня убедил, что современная одежда на современных людях существует как их выражение. (Вспомним Белинского.)
Осенью я держал экзамен в Академию Художеств. Выдержал одиннадцатым (держало 180, приняли 23). На экзамене познакомился с худ. Козлинским[113], и в стенах Академии мы ходили парой. Но я в Академии Художеств не нашел ни среды, ни профессуры. Так и осталась она у меня в памяти как «натуралистический монастырь» и в некоторых мастерских имитация старых мастеров. И она не вызывает у меня воспоминаний. Благодарен я только ее хорошей библиотеке.
Во время Первой империалистической войны я для заработка много работал как чертежник. Чуть было не пришлось стать солдатом, и, если бы не помощь Алексея Максимовича Горького, так бы и случилось.
В 1918 году выставлял в бюро Добычиной[114] на выставке «новых течений в искусстве».
В эти годы я очень много рисовал с натуры и делал большое количество набросков. Маслом я писал, но с ним у меня не всегда ладилось. Работы этого времени были у Добычиной, Гржебина[115] и еще у каких-то частных лиц — не помню.
В мае 1918 года делал плакаты для площади Жертвы Революции[116] в Ленинграде. В первую годовщину Октябрьской революции украшал «Полицейский мост»[117]. Помню, что одна установка на крыше дома у меня не ладилась, так и не пришлось полностью ее осуществить. Условия становились тяжелыми, но я всё же довольно много работал и с натуры, и по памяти. Преподавал в филиале Академии Художеств[118] и впоследствии был избран профессором Академии Художеств с 1918 по 1924 год.
Но преподавать — не значит еще учить, и меня эта работа как-то не захватывала.
В 1920 году организовал агитплакатный отдел РОСТА[119] в Петрограде, в котором проработал в качестве художника и в качестве заместителя заведующего художественным агитационным отделом до самой ликвидации.
Дружно мы тогда работали. В. Козлинский, Л. Бродаты[120] и я. Немного окон сделали С. Лебедева и Н. Радлов.
Делали выставку для делегатов 2-го конгресса 3-го Коммунистического Интернационала во дворе Урицкого[121].
Вспоминаю некоторые серии: «Польская авантюра», «Врангель», «Шептуны», «Чистка партии», «Голод в Поволжье», «Кого не надо выбирать в советы» и т. д. Всего мною сделано в то время от 500 до 600 плакатов. Часть уцелевших я в начале 1941 года слал в Публичную библиотеку им. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде.
Вспоминаю, как с В. Маяковским взаимно «наносили» визиты Москва-Ленинград. Я с ним был в приятельских отношениях еще по «Сатирикону», в котором он тоже работал. Помню, я сделал плакат на тему, что, переходя на мирный труд, не забывай об капиталистическом окружении. Текст был написан (уж теперь не помню) неубедительно, и он, сразу увидя плакат, «сочинил»: «Работать надо — винтовка рядом».
Часть моих плакатов была опубликована как у нас, так и заграницей, но подбор в напечатанных изданиях (известно ВОКС[122] на французском и английском языках) был несколько однообразен и последнего периода работы в РОСТА.
Выразительность наша, которую отмечала вся пресса Америки и Англии и Франции, — отмечая всегда меня в первую очередь (нам самим у себя в стране всегда трудно истолковать свое выразительное).
Накануне десятилетней работы в ОГИЗе[123] я поссорился с Томским[124] (который вел вредную политику, он был тогда зав. Гизом) и принужден был отойти от этой работы. Не так долго в качестве штатного редактора проработал там С. Маршак. Основная масса книг сделана совместно с Самуилом Яковлевичем, выглядела так: «Мороженое», «Цирк», «Охота» (отдельно), «О глупом мышонке», «Багаж», «Усатый-полосатый», «Доска соревнований», «Веселый час» и ряд книжек, сделанных мной отдельно — «Лошадки», «Звери».
В 1928 году была издана моя монография и Русским Государственным Музеем[125] была устроена персональная выставка (пять комнат). Выставка потом по заявке Выборгского Дома Культуры была перенесена в помещение дома культуры. На выставке я показал не только графику, театральные работы, но и живопись, которая всё больше и больше меня увлекала.
Много места заняли бытовые мои зарисовки и акварели. Серия «Панель революции» (1922) и «НЭП» (это большая, которая тянулась с 1924 до конца 1928 года). Частично некоторые рисунки печатались в сатирической прессе «Бузотер», «Бич», «Дрезина».
Надо сказать, что в работе над этими [сериями] я часто вспоминал свои юные годы, проведенные в погоне за жестом и типами.
К детской книге я несколько остыл и погрешил перед массовой детской книгой (которая меня всегда интересовала — «О глупом мышонке» переиздается чуть ли не в пятнадцатый раз). За что меня выругала «Правда» 1935 года[126]: сборник С. Маршака из «Академии» делая рисунки не для детского издательства, я впал в одну ошибку — забыл свою же формулу (которая была в свое время опубликована, кажется, в журнале «Ленинград», — что детские (дошкольные) книжки может делать художник, который в состоянии восстановить в памяти желания и потребности своего детства. В этой работе я об этом забыл.
[Выставлялся] на всех выставках (1924–1932), устраиваемых Всесоюзным Обществом Культурной Связи с Заграницей (ВОКС). В Японии, Германии, Франции, Швеции, Италии (приобр.), в Англии (где мои работы приобретены для Тэйт Галереи) и на всех больших наших выставках Десятилетия Октябрьской революции по заказу Совнаркома, Пятнадцатилетия Великой Октябрьской революции в Ленинграде (где была отдельная комната) и в Москве на Всесоюзной полиграфической, «Индустрия Социализма», «Показ лучших произведений» Третьяковской галереи 1941 года и на всех ленинградских выставках.
В живописи я работал главным образом над портретами, цветами, фруктами, меньше над пейзажами, также я делал и в акварели. Была еще сделана серия «Балерина», «Акробатки» и моделей. Работы имеются в Гос. Третьяковской Галерее, Русском Музее и музеях периферии. С 1937 года у меня опять появился интерес к детской книге, но она пошла несколько по другому руслу (признана уже была в 1934 году). Я стал делать рисунки для детей более предметно. Проводя много времени в детских домах, я пополнил свой арсенал, воздействую новыми методами и средствами: «Игрушки и зверушки», «Мы военные», «Живые буквы» (азбука), сборник «Раз, два, три, четыре» (последние три книжки с Маршаком были очень хорошо приняты как сотрудниками, непосредственно ведущими работу с детьми, так и прессой).
Начатая серия артистов-ленинградцев была прервана нападением немецких фашистов на нашу страну. Я переключился сразу на агитработу. Стал делать плакаты и листовки для фронта и тыла и был утвержден как отв. редактор издательства «Искусство», выпускавшего их в Ленинграде. Начал работы по «очерковому» лубку, для этой работы я привлек опытного художника Владимирова[127], корреспондента на многих войнах. Часть основной группы моих соратников по детской книге тоже включилась в эту работу. Ленинградский Союз работал с нами в контакте.
После получения телеграфного списка от Председателя Комитета по делам искусств, в котором был и я, вылетел в конце прошлого года из Ленинграда. Некоторое время болел, потом при содействии Наркомпроса (в системе которого сейчас находится Детгиз) пробрался в Киров. Сделал там костюмы и декорации для пьесы Е. Шварца «Одна ночь» («Осажденный Ленинград»)[128].
По приезде в Москву в начале мая с/г. по вызову ТАСС работаю как автор-плакатист в контакте Маршака над «Окнами»[129] (ТАСС). Сделал военную часть сборника Маршака для Детиздата.
Василий Власов. Памяти Лебедева
Я познакомился с В. В. Лебедевым в 1926 году в Детском издательстве. Я пришел туда, потому что хотел учиться у Лебедева и так ему заявил при встрече. Он взял папку с моими работами и медленно стал их просматривать со скучающим видом, который тем не менее вовсе не исключал его очень сосредоточенного внимания. <…> Когда я сказал, что хочу у него учиться, он очень долго думал и сказал: «Никто не может в нашем искусстве учить другого, каждый должен учить себя сам, нужно уметь „учиться“, то есть „учить себя“. Были отдельные феномены, которые могли учить других людей, но — учить, — он сделал брезгливую физиономию, — нет, это не для меня. Работайте с натуры и обязательно в упор, никогда не думая о внешней стороне ваших работ, так, как вас учил играть в футбол ваш тренер, который мало придавал значения зрелищной стороне и считал, что важен результат. Приходите, охотно буду давать вам советы и помогу, чем смогу».
Я попросил разрешения посмотреть его работы. Вскоре я пришел на ул. Белинского, где В. В. поселился в начале 1920-х годов. Его мастерская меня изумила. Я был во многих мастерских: в детские годы в Пенатах, был и у Бродского, Филонова[131] и многих других. Здесь же было всё на них непохоже: всё было очень чисто, очень аккуратно, очень пусто. Ничто не должно было напоминать, что здесь живет художник. Комнату занимала домработница Катя — финка, которая раньше служила у петербургской кафешантановой дивы. Стояло два простеньких мольберта, висели боксерские перчатки, гантели, и почему-то меня поразил старинный дамский манекен, стояли белые табуретки, чертежная доска на козлах. И никакого стола, подставка для модели, когда нужно, служила как стол.
Он показал мне свои работы. В течение двух приходов я просмотрел всё, что было им сделано за период с 1919 по 1920-е годы — было холстов двенадцать и огромное количество рисунков, сотни четыре-пять. Показывал он совсем обычно: отвернул от стены холсты и не сказал сам ни слова, ни когда они были сделаны, ни о задачах, которые он себе ставил. Большинство холстов были беспредметные, и В. В. мог предполагать, что мне многое может быть непонятно, тем не менее он не сказал ни слова. Далее он дал несколько пачек рисунков, все они не имели никаких паспарту, просто листы, обернутые бумагой или даже газетой. Дал и опять занялся своим собственным делом, наблюдая только за тем, чтобы я сохранял порядок, в котором они лежали, чтобы я это строго соблюдал и, если я нарушал его, то он говорил: «Сперва надо смотреть это». Я понял тогда, что лежат рисунки в строгом определенном порядке.
Последним он дал мне смотреть сатирические рисунки, которые называл «бытовушками». Здесь он полностью менялся: садился рядом и комментировал каждый лист. Это было изумительно веселое представление, среди разговоров он пел какие-то куплеты блатных песенок и особенно обращал внимание на все детали, которые могут ускользнуть от зрителя, которые касались, например, пуговки, швов, манеры сидеть и т. п. <…>
В. В. меня учил, но не рисовать и писать, а своей любви и своему пониманию искусства. Его быт и образ жизни в ту пору были невероятно простыми, легкими и непринужденными. Он никогда не был занят и не говорил, что он устал. Тем не менее очень часто ходил в Филармонию на симфонические концерты, бывал в цирке по два раза в неделю и на кинофильмах. Тогда, в 1920-е годы, мы видели абсолютно всю мировую классику — как всю американскую, так и весь французский авангард и французский импрессионизм. Каждый фильм мы смотрели по много раз.
В. В. выполнял большой круг обязанностей в издательстве, абсолютно один делал то, что сейчас делают художественные и технические редакторы. При этом он имел дело с художниками, которые не имели представления о полиграфии. Он легко делал корректуры. И, конечно, еще был спорт, на который у него уходило много времени. У него были и служебные обязанности: каждую неделю он должен был делать страничный рисунок в сатирических журналах «Бегемот» и «Смехач», и тем не менее он систематически и регулярно работал с натуры. Работать он мог только у себя в мастерской, только один. Пейзажи мог писать только из своего окна. Если бы ему пришлось, как В. Серову[132], писать дам у них на дому, то он бы бросил живопись. Если бы ему пришлось за два франка рисовать натурщиц в парижской студии, как это делал тот же В. Серов или Петров-Водкин[133], то от Лебедева не осталось бы ни одного рисунка натурщиц. Очень редко бывало, когда он пускал к себе в мастерскую кого-то во время работы. Так что присутствовать посторонним при том, как он работает, было исключено <…>. Ничто не могло нарушить этой суровой жизни. Он в ту пору жил очень замкнуто, постоянно встречался только с Н. А. Тырсой, Н. Н. Пуниным, А. Ф. Пахомовым и Н. Ф. Лапшиным[134].
За пределами этого круга и того, который существовал в издательстве, для Лебедева ничего не существовало. Он никогда не ходил на выставки. Он был абсолютно отдельным, самостоятельным человеком, который сам занимался искусством, но всё, что происходило в мире искусства его не интересовало.
Совершенно другое было с миром спорта. Здесь он жил невероятно активной жизнью. У него можно было встретить и каких-то тренеров, и судей, и профессиональных борцов. Он непрерывно заседал, против кого-то объединялся, с кем-то спорил. Если он пропускал все до одной выставки, то соревнования по боксу или легкой атлетике пропустить было невозможно. Это была почти вторая профессия. В мире спорта с самой ранней поры он жил так же, как в мире искусства. Он любил спорт не только потому, что сам занимался им, он любил сильных, здоровых людей, они приводили его в восхищение <…>.
Девизом Лебедева было — уметь и знать.
В. В. гордился тем, что он самоучка. Два педагога, которые у него существовали, были хороши тем, что они не мешали учиться самому, представляли полную свободу.
Недаром он мне сказал, что учить человек может себя только сам. Учиться для него было самым увлекательным и приятным занятием. Если его смолоду не учили заниматься рисунком и живописью, то его учили заниматься спортом по жесткой, точной системе, дававшей реальные результаты. Эта система строилась на том, что, прежде чем человеку играть, скажем, в баскетбол, он разучивает простейшие элементы, из которых потом складывает сперва простые, потом более сложные комбинации. Так Лебедев учил себя: плоскость, пространство, объем, цвет, свет, фактура, вес, карандаш, перо, уголь, кисть, их комбинации.
Он задавал себе уроки и в течение всей жизни их выполнял. Занимался он этим абсолютно систематически, строго и жестко. В основе всегда лежала очень ясно поставленная задача. Собственно говоря, он никогда не делал того, к чему не был подготовлен: каждый последующий этап его работы был предопределен освоенным запасом умения. Он ничего не делал экспромтом и не экспериментировал. Он лишь ставил перед собой задачу, которая должна была быть решена.
Он считал, что если у кого-то учиться в сфере искусства, то надо учиться у артистов балета и цирка, и часто про них говорил: «Если не точно, если не рука в руку, то, значит головой в восьмой ряд партера. Так же надо относиться и к нашей профессии». Профессионализм — это то, без чего он не представлял себя в искусстве <…>.
Выставка Лебедева 1928 года была колоссальным событием в жизни нашего города. О человеке сложилась массы легенд, и вдруг появилась возможность увидеть всё, что он делал. Но выставка далеко не всех убедила в том смысле, что оказались раскрытыми лишь волновавшие многих секреты и тайны художника. Были очень популярны в ту пору мастера, которые говорили, что здесь всё же не без коварства, что у Лебедева есть какая-то «секретная логарифмическая линейка» дома, с помощью которой он может так безукоризненно точно попадать. И даже были такие, которые предлагали с ним соревноваться, но при условии, что Лебедев будет заперт с конкурентом в отдельную комнату.
Если бы кто-то спросил его о секретах его мастерства, то он бы очень изумился. Он старался работать всегда так, чтобы было видно, как это сделано. Он принадлежал к тому поколению художников, которые считали своим долгом обнажение приема, т. е. раскрытие тех средств, которыми пользовались. Он говорил: «Наш виноград птички клевать не прилетят. Условность — это один из самых основных и важных законов живописи» <…>
Лебедев был кубистом и был реалистом и сам он себя так называл. Он никогда не настаивал на том, что у кубизма необходимо учиться. Но вместе с тем он совершенно не допускал того, что в наше время выводы, которые должны были сделать из кубизма, могли бы игнорироваться. Он без конца говорил: «после кубизма», и отсюда следовало, что это «что-то» открывает новое. Поэтому он, не будучи кубистом до конца, считал кубизм не только значительным явлением, но и обязательным для художника.
Что касается реализма, то он не рассматривал его как эстетическую концепцию. Он считал, что это прежде всего любовь и знание жизни. Он ценил тот жизненный опыт, который должен быть у художников.
Фотографии
Владимир Лебедев с сестрой. Конец 1890-х
В рыцарском костюме с игрушками. На барабане — самодельные картонные игрушки. Начало 1900-х
В боксерском костюме. 1914
1910-е
На Неве. 1920-е
Мастерская Михаила Бернштейна. Слева — Сарра Дармолатова, Владимир Козлинский, в центре — Владимир Лебедев. 1912–1914
С натурщиком-боксером. Второй слева — Владимир Лебедев, справа — Сарра Дармолатова. 1914
В редакции детской литературы ленинградского отделения Госиздата. Слева направо: Н. М. Олейников, В. В. Лебедев, З. И. Лилина, С. Я. Маршак, Е. Л. Шварц, Б. С. Житков. 1927
1920-е
В мастерской с работами «Женщина с гитарой» (1930) и «Обнаженная с гитарой» (1931). Около 1935
В мастерской с книгой «Сказки, песни, загадки». 1950-е
В мастерской с иллюстрациями к сказке Л. Толстого «Три медведя». 1950-е
Владимир Лебедев с самодельными картонными игрушками своего детства. Художник хранил их в мастерской и показывал Вс. Петрову (см. главу «Юность художника», с. 14). 1950-е.
1950-е
Фотопортрет с трубкой. 1946
С женой Адой Лазо. 1950-е
1946
Поделиться книгой: