Едят ли покойники торты с клубникой?

– Не преувеличивай. Конечно, неприятно, когда к тебе домой внезапно нагрянуло ведомство по делам молодежи. Если уж тебе так хочется на кого-нибудь обидеться, дуйся на того, кто на нас нажаловался. Тереза просто выполнила свою работу. Причем очень вежливо и быстро. Тема закрыта.

Да как же! После обеда она снова сюда заявится!

– Тереза ведь ни в чем не виновата, – добавляет он.

Ну и что! Эмме все равно, виновата эта тетка или нет. Эмма вовсе не обязана быть справедливой. Она же не судья. Кто на них донес, она не знает, а расхлебывать придется Терезе Функ. Да и вообще – все не без греха. Как-никак, эта Функ сует нос в чужую жизнь. Нашла чем зарабатывать на хлеб!

– Эмма!

– Да!

– Сделай одолжение – постарайся вести себя прилично, ладно? Мне это очень важно. – Снова этот пристальный взгляд.

– Тебе она нравится?

– Она мне очень симпатична. Да, нравится.

– Сильно?

– Ах, Эмма! Она мне нравится. Не больше и не меньше. Мы ведь еще не так хорошо знакомы.

– И что это значит?

Ну вот, опять он увиливает от ответа.

– Это значит, что я хочу познакомиться с ней поближе.

Эмма придвигает к себе миску с клубникой и начинает крутить ее как волчок. Она просто не знает, что на это сказать.

– Можешь с этим смириться? – Отец печально на нее смотрит. Наверное, тоже тренировался перед зеркалом.

Эмма пожимает плечами.

Ровно в три на пороге стоит Тереза Функ в джинсах, белоснежной футболке и кроссовках. Туфли на шпильках она оставила в шкафу. Явилась, так сказать, в штатском. По всему домику разносится кофейный аромат. Эмма, скрестив руки на груди, стоит внизу лестницы, будто кол проглотила. Папа тянет ее в кухню и мягко подталкивает к скамейке.

– Заходи, Тереза. Садись, пожалуйста! – Северин Блум ослепительно ей улыбается, а Функ хихикает.

Веселенькое предстоит застолье. Эмма берет кусок вишневого пирога. Надо, чтобы рот постоянно был набит – тогда, может, обойдется одним киванием. Так и есть. Говорить ей особо не приходится: отец с Терезой прекрасно беседуют без нее. Обо всем на свете – в частности, о том, сколько еще продержится этот свет, если человечество и дальше будет ставить атомные реакторы, словно дачные домики. Тереза Функ, оказывается, страстная защитница природы и даже готова приковать себя к старым деревьям, если их решат срубить. Заманчивое зрелище, думает Эмма. Тереза Функ в цепях! Но потом она все же обращает внимание на Эмму, хотя та предпочла бы обойтись без такой чести.

– Ну что, Эмма! – поворачивается к ней Тереза Функ. – У тебя такой отсутствующий вид – будто ты и не с нами.

Не очень-то и хотелось! Но вслух она этого не произносит. Да и как, если рот набит пирогом.

– О чем ты думаешь? У тебя что, уже есть парень? – Тереза снова начинает хихикать.

Да у нее не все дома! Нашла что спросить! На базаре она, что ли, диплом соцработницы купила?

– Нет, а у вас? – парирует Эмма, проглотив пирог.

Функ ее ответ кажется невероятно забавным. Легко же ее рассмешить!

– Эмма! Дамам такие вопросы не задают, – журит ее отец.

– А я тогда кто – пацан?

Тереза Функ слегка покашливает:

– Ты права. Мой вопрос неуместный – извини, пожалуйста.

Засунь себе свои извинения знаешь куда! А папа молча ухмыляется. От него, значит, помощи не жди.

– Ну ладно, – говорит Тереза, – не хочу тебя злить при первой же встрече.

Поздно! И что значит «первая встреча»?

Так продолжается еще некоторое время. Эмма вертится как угорь на сковороде, лихорадочно размышляя, сколько еще придется тут просидеть, прежде чем можно будет отпроситься к себе в комнату. Она торчит здесь уже добрых полчаса, на тарелке – третий кусок вишневого пирога. Ее вот-вот вырвет. Тошнота – благовидный предлог для ухода.

Эмма пытается отвлечься, думая о грядущей ночи. В одиннадцать ночи за домом! Так они договорились с Петером. Эмма надеется, что отец уже уснет и ей удастся незаметно улизнуть. Иначе будет трудно прокрасться мимо него. Гуляш с пивом должны помочь ей осуществить план. Она попросила папу приготовить на ужин гуляш. Северин Блум его любит. А к этому блюду полагается стакан пива, считает он. Эмме это только на руку: папа почти не пьет алкоголь. Одного стакана пива обычно хватает, чтобы он уснул перед телевизором. Теперь она все-таки улыбается.

– Мне надо готовиться к контрольной, – говорит она и уходит к себе в комнату. Отец, благодарно глядя ей вслед, милостиво позволяет ей удалиться.

Ночью на кладбище

Эмма крадется вниз по лестнице, искренне жалея, что папа не храпит. Пусть бы храпел хоть немного – тогда бы под прикрытием этого шума не было слышно звука ее шагов. Эмма пытается сосредоточиться. Она чувствует, когда он спит. Так ведь всегда было, разве нет? Но сейчас ей не удается уловить это ощущение. Она напряженно вслушивается в мерцающую полутьму. По телевизору орки подняли жуткий шум в Хельмовой пади – вот-вот бросятся в атаку. Эмма любит «Властелина колец» – как книгу, так и фильм. Но ее затею шум осложняет. Она надеется, что фильм не помешал папе заснуть. Эмма застыла в нерешительности, вжавшись в стену рядом с открытой дверью гостиной.

«Ну же, – велит она себе, – иди!»

Если папа не спит, их затея сорвется. Он ее никуда не отпустит. Наверное, позвонит родителям Петера и выложит им все как на духу. Эмма снова прислушивается, осторожно заглядывает за угол. На экране в крепость вступают эльфы, чтобы помочь людям в борьбе со злом. Спит ли папа, Эмме не видно.

Сейчас или никогда! Она дала обещание. Значит, надо хотя бы попытаться. Крепко зажмурившись, Эмма крадется на цыпочках мимо открытой двери гостиной, замирает в темноте и затаив дыхание прислушивается. Никто ее не окликает, шагов тоже не слышно. С облегчением выдохнув, она прошмыгивает на кухню, а оттуда через заднюю дверь – наружу.

Эмма переступает с ноги на ногу, обхватив себя руками. Холодновато на улице! Надо было все-таки надеть куртку. Но возвращаться нельзя: она и так натерпелась страху, пробираясь мимо спящего отца. Эмма смотрит на часы. Уже в четвертый раз, пока стоит здесь, снаружи. Восемь минут двенадцатого! Если Петер скоро не придет, она, чего доброго, подхватит насморк. Если он вообще явится. Может, он сейчас преспокойно спит у себя в кровати, пока она тут топчется, дрожа от холода? Тогда ему не поздоровится!

Эмма начинает подпрыгивать, чтобы согреться. В середине мая ночи все-таки еще холодные. Хорошо, что она взяла с собой толстый спальный мешок. Десять минут двенадцатого! Сколько же еще ждать? Долго она тут торчать не намерена!

– Привет! – Петер трогает Эмму за плечо. Она вздрагивает от неожиданности. – Извини! Я не хотел тебя напугать.

Ее чуть удар не хватил! Подкрадывается сзади, как грабитель, да еще и трогает ее без предупреждения!

– Ты опоздал! – Голос Эммы немного дрожит.

– Извини!

«Так и быть!» – думает Эмма, но вслух не говорит. Какой смысл?

– Тогда пойдем за лестницей!

Если папа не проснется, не пойдет на кухню заварить себе чаю перед сном и не увидит из окна лестницу, все еще может получиться.

Лестница с грохотом ударяется о стену. Черт! Ночь все-таки излишне тихая. Оба, непроизвольно втянув головы в плечи, прислушиваются. Но окно не распахивается, в темноту не сыплются ругательства. Это ведь кладбище – соседей у них нет. Задняя дверь дома Эммы закрыта. Они выжидают. Петер не двигается с места. Видно, не хочет лезть через стену первым. Он в своем репертуаре! Сам вызвался ночевать на кладбище, а потом сдрейфил! Эмма карабкается вверх по лестнице, перекидывает через ограду спальный мешок, перебирается на надгробие семейства Леман и прыгает вниз. На левом верхнем углу неотполированного природного камня сидит красивый ангелок, печально склонив голову. Завтра утром они с Петером смогут удобно подтянуться на его крыльях обратно на стену.

Петер спрыгивает вслед за Эммой. Как в жаркий летний день в ледяную воду. Будто от холодной воды, у него и от кладбища на мгновение захватывает дух. Петер здесь совсем не ориентируется. Он понятия не имеет, где он сейчас и в какой стороне отсюда могила Мартина.

– Так, а теперь что? – смотрит на него Эмма.

– Что теперь? – Судя по вопросу, вид у него довольно растерянный, хотя Эмме в темноте не видно.

– Ну, что ты теперь собираешься делать?

– Понятия не имею!

Просто замечательно! Он понятия не имеет! И ради этого они среди ночи приперлись на кладбище. Эмма теперь хотя бы согрелась: движение помогло. Но ей все равно досадно, что они не обсудили заранее план действий.

– Ладно! – говорит Эмма. – Тогда поищем место для сна. Хочешь спать под открытым небом или в склепе?

– В склепе? Серьезно?

У нее точно не все дома.

– Почему бы и нет? Там хотя бы ветер не дует. Но можно переночевать и снаружи.

– Я бы предпочел спать снаружи.

– Ладно! У могилы Мартина? – недолго поразмыслив, спрашивает Эмма.

– Лучше не надо. Выбери ты подходящее место!

Ну конечно! Опять ей все решать!

– У куста сирени рядом с капеллой. Если мы завтра проспим, нас там не сразу обнаружат. К тому же на траве лежать мягче.

– Звучит неплохо. Куда идти? – Луна и правда хорошо все освещает, но Петер совершенно не представляет, где именно они находятся.

– Иди за мной! – Не успел Петер оглянуться, как Эмма уже исчезла.

– Подожди! Постой! Я здесь совсем не ориентируюсь. Не бросай меня одного!

– Так и быть, – ухмыляется Эмма, – не брошу. – Но она идет не прямо к капелле, а в обход: раз Петер не хочет видеть кладбище днем, значит, придется посмотреть его ночью. Она устроит ему небольшую экскурсию.

Петер идет за Эммой в темноте, радуясь, что она показывает ему дорогу. Она тащит его за собой. Налево, направо, прямо, а по бокам – мерцающие лампады, как факельная процессия. То и дело раздаются какие-то странные звуки – то шорох, то треск. Эти звуки сужают Петеру путь. Ему кажется, будто он в узком туннеле. Того и гляди, кто-нибудь на него зарычит, нападет или по крайней мере его коснется. Темнота ползет по спине, подгоняя вперед. Волоски на затылке становятся дыбом. Петеру стыдно. «Это просто мелкая живность – бояться нечего! – мысленно твердит он себе. – Просто живность – бояться нечего! Просто живность – бояться…»

– Ай! Смотри, куда идешь! – Эмма так резко остановилась, что Петер чуть не сбил ее с ног. Прямо по щиколотке ей заехал! Боится от нее отстать.

– Извини! – торопливо шепчет он, радуясь, что под покровом темноты не видно его красного от стыда лица. Ни к чему Эмме видеть его смущение. – Что такое?

– Что-что! Там, впереди, стоят пять зомби и не пропускают нас дальше.

Кровь мгновенно отхлынула от лица Петера. Бледный как мертвец, он пялится на Эмму. Она буквально чувствует, как он замер от ужаса. Небольшое наказание за опоздание! Петер не может произнести ни слова. Он будто парализован. При слове «зомби» у него отключился рассудок. Он не сводит с Эммы глаз. Главное – не глядеть по сторонам! Петер не хочет грузить свою сетчатку и одним-единственным зомби, не говоря уж о пятерых. Эмма отворачивается, чтобы Петер не заметил ее ухмылку. Она хотела его проучить, но не унизить.

– Глупости! – заявляет она. – Нет тут никаких зомби! Вон там, впереди, склеп Гольдбергов. Я хочу его тебе показать. Заглянем внутрь?

– Нет уж, спасибо!

Склеп! Зрелище не для слабонервных!

– У тебя своеобразное чувство юмора. – К Петеру наконец вернулся дар речи. – Хочешь, чтобы меня кондрашка хватил? На кладбищах по ночам и так жутко – и без твоей буйной фантазии!

Эмма принимается хихикать. Сначала тихонько, потом уже не сдерживаясь.

– И тебе еще смешно?! – Петер нависает над Эммой. Как-никак, он на голову выше ее.

– Да. – Хихиканье Эммы перешло в хохот. – Зомби! – передразнивает его она. – Ты бы видел себя со стороны!

Ладно, чего уж там! Петер сдается. Смех освобождает! Перед кем ему храбриться посреди ночи на кладбище? От страха он чуть в штаны не наложил. Но Эмма никому об этом не расскажет. В этом он уверен.

– Зомби! – повторяет Эмма. – Здесь есть только мыши, хомяки и крысы.

– Крысы? – Петеру сразу становится не до смеха. Крысы не входят в число его любимых животных.

– Конечно. В городе повсюду крысы – значит, и здесь тоже. Я читала, что на каждого жителя приходится не меньше одной крысы.

– Хватит уже рассказывать страшилки! – С Петера довольно. Сначала зомби, а теперь еще и крысы!

– Это не страшилки. Везде, где живут люди, есть и крысы. Они нам ничего не сделают.

Теперь он еще и крыс боится!

– А они большие?

– В смысле? Крысы как крысы.

– А кладбищенские крысы разве не крупнее? – допытывается Петер.

– Клад-би-щен-ские крысы! – по слогам повторяет Эмма. – Да выкинь ты их из головы. Просто здесь обитают разные животные. Не бойся – волки и медведи тут не водятся. Мелкие грызуны занимаются своими делами, а мы своими. Точно не хочешь заглянуть в склеп? Там очень красиво внутри.

– Нет, спасибо! Точно не хочу! – Петер все думает о крысах. В склепе этих тварей наверняка еще больше, чем снаружи. Он будет смотреть в оба и огреет фонарем любого, кто осмелится к нему приблизиться. Петер ощущает в руке тяжесть фонаря, но включать его не хочет: тогда их будет видно издалека.

– Ну ладно, пойдем! Нам сюда.

Петер не отходит от Эммы ни на шаг. Того и гляди, за руку ее схватит. Здесь еще более жутко, чем он ожидал. А Эмма? Она в своей стихии. Знает кладбище как свои пять пальцев. Словно экскурсовод, она рассказывает Петеру истории о покойных, мимо могил которых они проходят. Петеру хотелось бы, чтоб она прекратила болтать. У него и так нервы на взводе – трудно сосредоточиться. А вдруг к ним кто-нибудь подкрадется?

– Что это? – Петер непроизвольно вцепляется Эмме в предплечье.

– Ай! У меня синяки останутся! Что ты там увидал?

– Вон – перед нами! Там кто-то стоит!

– Где?