Помоги проекту - поделись книгой:
De Personae / О Личностях
Сборник научных трудов
Том I
А. И. Фурсов (сост.)
Предисловие
Читатель держит в руках четвёртую книгу из «чёрной серии» (по цвету обложки) — одного из проектов Института системно–стратегического анализа (ИСАИ). Будучи самостоятельной работой, данный двухтомный сборник продолжает тематику сборников «De Conspiratione / О Заговоре» (М., 2013), «De Aenigmate / О Тайне» (М., 2015) и «De Secreto / О Секрете» (2016), речь в которых идёт о реальных субъектах мировой истории, о реальных механизмах мировой истории, о реальной власти, которая всегда не на виду.
Настоящий сборник — «De Personae / О Личностях» — посвящён как отдельным людям, так и семьям, которые сыграли огромную роль в истории, но до сих пор либо остаются в тени, либо освещаются так, что главное в их деятельности всё равно оказывается в тени.
Сборник открывается работой российского философа и переводчика С. Н. Земляного «Человек, который изобрёл христианство». В центре очерка — Маркион из Синопа (ок. 85 г. — ок. 160 г. н.э.), создатель экстремальной версии христианства, христианский гностик. С. Н. Земляной привлёк внимание к процессу создания христианства как информационно–организационного, духовно–властного комплекса в определённых интересах и к роли в этом процессе конкретного человека, реформаторский потенциал которого сравним с таковыми Франциска и Лютера. Именно этим объясняется реакция на него деятелей типа Тертуллиана. Маркион доказывал, что Иисус отверг Ветхий Завет, выступал против иудаизации христианства, будучи в этом плане паулинистом и оппонентом Петра и К°. В своей работе С. Н. Земляной показывает как конкретная персона, личность вступает в конфликт с историей и какое значение имеет для сегодняшней России.
Статья Е. Ю. Зубарёвой «Виттельсбахи. Государство и династия» посвящена династии баварских герцогов, сыгравшего большую роль в европейской истории. Бавария не стала национальным государством, а вошла в состав Германии, поэтому Виттельсбахи оказались в тени других немецких династий — Гогенштауфенов, Гогенцоллернов, Габсбургов. Однако если смотреть на прошлое не из XIX-XXI вв., а из него самого, Виттельсбахи занимают место не только в географическом, но и в историческом центре Европы. В XIII-XIV вв. Бавария была самым богатым и независимым немецким герцогством. По поводу происхождения дома Виттельсбахов есть несколько версий, некоторые из которых разбирает Е. Ю. Зубарева.
Работа С. Кэрролла «Мученики и убийцы: семья Гизов и создание Европы» (в реферативном изложении К. А. Фурсова) посвящена ещё одной герцогской семье, которой так и не удалось основать династию и превратиться в королевскую. Речь идёт о семье Гизов, сыгравшей большую роль в определении облика современной Франции и Европы. Гизы потерпели поражение, но их активность, их комплоты действительно остановили распространение протестантизма во Франции. Об этой семье, с представителями которой мы встречаемся в знаменитой трилогии A. Дюма–отца («Королева Марго», «Графиня Монсоро», «Сорок пять»), написано немного, работа С. Кэрролла — одна из лучших, да и читается как приключенческий роман на политическую тему.
Работа Г. Пэрри «Главный чародей Англии: Джон Ди» (в реферативном изложении К. А. Фурсова) посвящена интереснейшему персонажу времён Елизаветы I. Астролог, математик, шпион в «одном флаконе», подписывавший свои донесения королеве «агент 007», Джон Ди является автором теории «Зелёной империи» — речь идёт об установлении контроля Англии над Северной Евразией (т. е. Россией) и Северной Америкой. Корона и правящий класс Великобритании, организованный в закрытые надгосударственные структуры мирового согласования и управления, постоянно пытался реализовать проект «Зелёной империи» шпиона–астролога, о котором известно не так много. Г. Пэрри интересно показывает нам разведчика европейского масштаба и одновременно, выражаясь современным языком, геополитика, во многом определившим цели Туманного Альбиона по отношению к миру вообще и к России в частности.
Материал под названием «Улоф Ашберг: автопортрет в контексте эпохи» посвящён известному шведскому банкиру еврейского происхождения, теснейшим образом связанного с большевиками — по сути он либо финансировал их, либо выступал посредником в их отношениях с другими источниками финансирования, а затем — с советским правительством.
Материал состоит из нескольких частей. Во–первых, это переводы воспоминаний У. Ашберга и фрагментов его книги «Возвращение» (переводчики — А. Б. Гехт, B. Е. Морозов, Е. Г. Носова); во–вторых, это вступительная статья к воспоминаниям А. В. Островского и примечания, написанные главным образом им, но также А. Б. Гехтом; в-третьих, это публикация Списка людей из Гостевой книги У. Ашберга и главы из книги А. С. Кана (перевод А. Б. Гехта); глава посвящена денежной помощи большевиков друзьям партии в Швеции и за её пределами (перевод А. Б. Гехта).
В целом материал даёт представление и о биографии самого У. Ашберга и о тех играх, которые вели большевики, а затем правительство СССР для достижения своих целей.
Статья О. Б. Озерова «Гибель “красного паши”» приоткрывает завесу тайны над деятельностью советского дипломата и разведчика Карима Хакимова. Хакимов оказался в центре тайной войны на Ближнем Востоке, где действовали такие персонажи как Лоуренс Аравийский, сэр Сент–Джон Филби (отец Кима Филби). Тезис О. Б. Озерова интригующ: Хакимов в этой тайной войне победил, а СССР проиграл. Как и почему — читатель узнает из текста статьи.
Вторая статья С. Н. Земляного в настоящем сборнике называется «Учёный, который умел забивать “чистые голы”. Подвижная жизнь Георгия Гамова». О голах речь идёт в переносном смысле, под «голами» имеются в виду открытия одного из крупнейших физиков XX в. — альфа–распад, горячая Вселенная с реликтовым излучением и генетический код. Земляной представляет социально–психологический портрет Гамова, анализирует некоторые несообразности его биографии, предлагая своё прочтение её.
Большая статья Н. И. Кротова «Пламенные банкиры в пыльных шлемах» посвящена малоизученной теме становления банковской системы в СССР на примере трёх основных банков — Госбанка, Промбанка и Внешторгбанка. При этом сама история банков подаётся Н. И. Кротовым сквозь призму биографий конкретных лиц, личностей, сыгравших когда–то большую роль, но сегодня напрочь забытых. По сути речь идёт о личностной истории советской банковской системы в период её становления.
При том, что герои материалов, опубликованных в этом томе, жили в разное время, творили в разных сферах, а История выставила им разные оценки, у них есть несколько общих черт. Во–первых, все они были личностями, причём с весьма драматичной, а нередко трагической судьбой. Во–вторых, все они в большей или меньшей степени сыграли значительную роль в тех событиях, в которых им пришлось волею судьбы принять участие. В-третьих, большинство из них до сих пор находятся в тени. Одна из задач сборника — заставить тень отступить. Как это у классика? Тень, знай своё место.
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ИЗОБРЁЛ ХРИСТИАНСТВО
В истории культуры попадаются люди очень странного «разбора». Биологически и исторически присутствуя в одном времени, они духовно и майевтически (майевтика — философское родовспомогание истории, каким занимался, например, Сократ) принадлежат совсем другому времени, а то и вовсе — финалу всех времён. Дело с ними обстоит примерно так, как у Пушкина в «Евгении Онегине» с Татьяной: «Она в семье своей родной // Казалась девочкой чужой». Диалектика своего, родного и чужого, инородного очень важна для таких людей. Они выступают пролагателями путей из своего инородного настоящего в чужое родное будущее. Однако этими путями, как правило, идут другие. А эти люди как бы продолжают блуждать в странном междуцарствии наставленных друг на друга зеркал разных времён, беспрестанно волнуясь о близящемся светопреставлении. Современники пользуются их мыслями и прозрениями, без чего в своей современности не могут свести концы с концами, но предусмотрительно стирают при этом всякую память о мыслителях и пророках. Культура выходит из ступора, а человек, которому она обязана этим выходом, выпадает из предания, из истории. Доксографы грядущего возводят его мыслительные достижения, подхваченные потомством, к совсем другим людям. И тогда, например, просвещённая Пиама Гайденко через много столетий отважно и искренне пишет историческую ерунду о далёком и близком: «Опираясь на Кьеркегора, представители экзистенциализма пытаются вернуться к раннему христианству (а Шестов и Бубер — к Ветхому Завету) с его трансцендентизмом»[1]. Экзистенциализм вообще–то возрождает не раннехристианское, а гностическое понимание личности, и у истоков его стоит не Августин, как полагает Гайденко, а совсем другой человек, с которым как раз и случился подобный исторический казус.
Герой данного эссе — создатель экстремальной версии христианства и родоначальник христианской библейской теологии Маркион из Синопа (ок.85 — ок. 160 гг. н.э.). Я целиком присоединяюсь к общей оценке роли и значения Маркиона в истории христианской цивилизации, данной её блестящим исследователем Гансом Йонасом: «Маркион Синопский из Понта занимает уникальное место в истории гностической мысли, как и в истории христианской церкви. В отношении последней он был наиболее непоколебимым и подлинным “христианским” гностиком, и именно по этой причине бросил величайший вызов христианской ортодоксии; или, точнее, его вызов более, чем любая другая “ересь”, определил потребность формулирования ортодоксального вероучения как такового». В этом заключается парадоксальность исторической роли Маркиона: «еретик» как никто другой способствовал становлению ортодоксии.
Однако по Йонасу Маркион и его идеи отнюдь не относятся к давно минувшим эпохам и архаизировавшимся культурным пластам: «В любом случае маркионитство осталось проблемой христианства до наших дней. И независимо от всех дискуссий по поводу вероучения, миссия нового и чуждого Бога Маркиона никогда не перестанет затрагивать человеческую душу»[2]. Рассказывая о Маркионе, я нс пытаюсь даже примерить на себя личину беспристрастного и объективного биографа и повествователя: по ходу дела я одновременно волей–неволей говорю об эпохе, в какую он жил, о том, что в ней ещё волнует и задевает сегодня меня и, возможно, кого–то ещё из современников. Более того, я говорю, хотя и косвенно, также о духовной ситуации сегодняшних дней (например, религиозной). Может быть, поэтому в данной работе непропорционально большое место занимают историко–культурные околичности и современные аллюзии. Бог — это околичности. Или, на худой конец, аллюзии.
Сказанное о Маркионе с известными натяжками относится и к умственному течению, с которым по обыкновению связывается его имя, к гностицизму. Великий протестантский теолог XX в. Роберт Бультманн подчёркивал, что «гностический миф выражает определённое понимание наличного бытия человека и его экзистенции. Гностицизмом была открыта радикальная инаковость человеческого Я в сравнении со всем мирским бытием — в противоположность самопониманию греков. Была открыта радикальная инаковость и, стало быть, — одиночество человека в мире. Мир не только чужой для него, это — тюрьма, мрачная, зловонная преисподняя, в которую он заброшен. Заброшен безо всякой провинности и прежде всякого выбора»[3]. Никто не сформулировал это понимание человеческого существования с сотериологическими, искупительными обертонами более пластично, чем знаменитый гностик Валентин (II в. н.э.): «Освобождение — познание того, кем мы были, кем мы стали; где мы были, куда мы заброшены; куда мы стремимся, что искупаем; что есть рождение, что возрождение».
В XX в. это понимание было подхвачено не только Мартином Хайдеггером (1889-1976), великолепно сказавшим о заброшенности (брошенности, падшести) в § 38 «Бытия и времени» под названием «Падение и брошенность». Ещё дальше пошёл другой властитель умов современности Карл Густав Юнг (1875–1961), который от имени крупнейшего гностика Василида (II в. н.э.) написал, может быть, самое загадочное своё произведение «Семь наставлений мёртвым», где «можно заметить намётки и предвосхищения тех мыслей Юнга, которые впоследствии воплотились в его научных трудах» (Аниэла Яффе): «SEPTEM SERMONES AD MORTUOS. Семь наставлений мёртвым, что написал Василид из Александрии, города, где Восток соприкасается с Западом»[4]. В вышедшей в 1962 г. мемуарно–исповедальной книге «Воспоминания, сновидения, размышления» Юнг прямо заявил о своих застарелых гностических пристрастиях: «С 1918 и по 1926 год я серьёзно увлекался гностиками. Они тоже соприкоснулись с миром бессознательного, они обратились к его сути, очевидным образом проистекавшей из природы, инстинктов… Современной психологии бессознательного положил начало Фрейд, введя классические мотивы гностиков — сексуальность, с одной стороны, и жестокую отцовскую авторитарность — с другой. Гностические мотивы Яхве и Бога–творца вновь появились у Фрейда в мифе об отцовском начале и связанном с ним Сверхэго»[5]. Иными словами, гностицизм имеет какое–то отношение к невралгическим пунктам современной мысли. Правда, далеко не очевидно, какое.
High technology в изменении прошлого
Кто овладеет прошлым, тот овладеет настоящим и получит ключ к будущему. Весь вопрос в том, что такое овладение должно осуществляться на уровне самой передовой — на данный момент – high technology. В обращении с историей вообще показан некий технологический максимализм. На тех, кому случалось как следует вчитаться в антиутопический роман Джорджа Оруэлла «1984», неизгладимое впечатление производило описание высокотехнологичной практики изменения прошлого, принятой в измышленной им тоталитарной Океании и осуществляемой там Министерством правды: «Ежедневно и чуть ли не ежеминутно прошлое подгонялось под настоящее. Поэтому документами можно было подтвердить верность любого предсказания партии; ни единого известия, ни единого мнения, противоречащего нуждам дня, не существовало в записях. Историю, как старый пергамент, выскабливали начисто и писали заново — столько раз, сколько нужно. И не было никакого способа доказать потом подделку»[6]. Согласно повествованию Оруэлла, в самой большой секции документального отдела Министерства правды работали люди, чьей единственной задачей было выискивать и собирать все экземпляры газет, книги других изданий, подлежащих уничтожению и замене. Номер «Таймс», который из–за политических переналадок и ошибочных пророчеств Старшего Брата перепечатывался, быть может, с десяток раз, всё равно был датирован в подшивке прежним числом, и нет в природе ни единого опровергающего экземпляра. Книги тоже перепечатывались снова и снова и выходили без упоминания о том, что они переиначены. Разумеется, это всего лишь антиутопический мысленный эксперимент.
Но, как известно, весь ужас утопий (к антиутопиям это тоже относится) состоит в том, что они сбываются. И даже порой задним числом. Нет, здесь я — даже не о тех душераздирающих картинах, когда, ничтоже сумняшеся, мнительные соотечественники без устали примеривали оруэлловское описание к реалиям советской эпохи, восклицая: «Как похоже!» — и отмечали 1984 г. с не меньшим пафосом, чем несколько позже — тысячелетие Крещения Руси. Но никому из этих наблюдательных людей, да, не исключено, и самому автору приведённого пассажа, не приходило в голову, что это — точнейшее воспроизведение задним числом того трансформационного процесса, который происходил внутри кафолической церкви в I-IV вв. н.э. (кафолической я буду называть христианскую церковь до её раскола на католицизм и православие). Я имею в виду шедшие тогда параллельно и конформно консолидацию христианской церкви и превращение христианства в государственную религию Римской империи, с одной стороны, и формирование христианского вероучения, увенчавшееся принятием Никео–Цареградского символа веры и канонизацией Нового Завета — с другой. Если обратиться к «другой» стороне, то прежде всего нужно отдать себе отчёт в масштабах перемен, происшедших в ареалах распространения христианства.
В Новый Завет — собрание почитаемых всеми христианами книг — входят, как известно, 27 произведений: четыре Евангелия (от Матфея, Марка, Луки и Иоанна), «Деяния апостолов», 21 послание апостолов. Завершает Новый Завет Откровение Иоанна Богослова. Однако писания Нового Завета были лишь незначительной частью обширной христианской литературы, создававшейся в I–III вв., т. е. до признания христианства официальной религией. Как отмечает известный историк раннего христианства И. Свенцицкая, «христианские писатели конца II–IV в. упоминают, цитируют, пересказывают различные Евангелия: от Петра, от Андрея, от Варфоломея, два Евангелия от Фомы, совершенно различные по содержанию, Евангелие от Марии. Во фрагменте письма богослова Климента Александрийского (около 200 г.) говорится, что имели хождение три Евангелия от Марка: каноническое (признанное), “подложное” (написанное неким проповедником по имени Карпократ) и тайное Евангелие (написанное якобы самим Марком для “избранных”). Некоторые Евангелия названы по тем христианским группам, среди которых они почитались (хотя, возможно, в их подлинных названиях также стояло имя какого–либо апостола), например, Евангелие евреев, Евангелие египтян». Епископ Лугудуна (совр. Лион) Ириней (первая половина II — начало III в.) в своём сочинении «Против ересей» с возмущением пишет, что последователи Валентина (крупнейший представитель религиозно–философского течения в христианстве — гностицизма) «дошли до такой степени дерзости, что своё недавнее сочинение назвали Евангелием Истины». Кроме Евангелий в произведениях христианских писателей упоминаются и другие, не вошедшие в Новый Завет книги, которые «почитались» разными христианскими группами как источники вероучения: Апокалипсис Петра, Апокалипсис Павла, деяния некоторых апостолов (Павла, Филиппа, Андрея), послания, «Пастырь» Гермы и др. Археологические раскопки XIX–XX вв. открыли фрагменты и целые сочинения, не признанные церковью»[7]. Куда подевалось всё это богатство? Оно было большей частью попросту уничтожено кафолической церковью ради превращения её в государственную и во имя необходимого для этого «изменения прошлого».
Одним из движущих стимулов этих ликвидационных мероприятий кафолической церкви было установление и утверждение (канонизация) нового — христианского — Священного Писания. Принятие канона господствующей церковью было ускорено признанием христианства римским государством при императоре Константине (307-337). «Чтобы разобраться в расхождениях христиан (а в этот период шла ожесточённая борьба между ортодоксальным течением и арианством — учением, отрицающим догмат о Троице), Константин потребовал, чтобы епископы предоставили ему копии священных книг. После длительных консультаций, уже после смерти Константина, на соборе в Лаодикее в 363 г. было принято решение разослать по всем христианским церквам списки канонических произведений. Согласно Лаодикейскому канону, в состав Нового Завета вошли 26 писаний — все, кроме Апокалипсиса Иоанна. В 367 г. в письме епископа Афанасия были названы уже все 27 писаний Нового Завета. Но этот список не был признан повсеместно: христиане многих сирийских общин не признали Откровения Иоанна… Окончательный список новозаветных книг был утверждён ортодоксальной церковью на Карфагенском соборе в 419 г.»[8]. Кафолическая церковь силами своих лучших умов два с половиной столетия занималась систематической фальсификацией своей ранней истории со всеми характерными аспектами такого изменения прошлого, отмеченными Оруэллом. Религия была очищена от компрометирующих связей, христианство — исторически и литературно выхолощено.
Закономерны и неизбежны вопросы: какое отношение имел Маркион к этой деструкции литературного наследия первоначального христианства? Какими принципами руководствовалась кафолическая церковь при отборе и отбраковке раннехристианских текстов и обращалась ли она в этой связи к идеям Маркиона? Почему, например, она не остановилась на одном Евангелии, как сделал в своём Каноне Маркион (об этом — ниже), а включила в Новый Завет целых четыре Благих Вести об Иисусе, во многом не согласных друг с другом? Или чем объяснить феномен, который я назвал бы «эффектом Иосифа Крывелёва» в честь крупного советского религиоведа, ныне покойного, который весьма рельефно его изобразил? Вот схематичная зарисовка данного красочного феномена: чем древнее датировка текста или документа, связанного с Новым Заветом, тем отчётливее Иисус Христос предстаёт как Бог, как жертвенный агнец, извечно, из столетия в столетие приносимый в жертву за наши грехи, как логос, как абстрактный, сверхъестественный символ, а не как человек из плоти и крови, имеющий конкретную историческую биографию. И, напротив, чем позже документ, тем больше содержится в нём подробностей земной биографии Иисуса — человека. Невозможно поверить, будто последующие поколения всё лучше и лучше вспоминали то, чего не знали предыдущие. Пусть в этой зарисовке не всё верно (самое позднее из канонических Евангелий — от Иоанна — является и самым абстрактным, умственным), но всё же — в чём тут дело?
Хочу сразу оговорить то, что моего героя, т. е. Маркиона из Синопа, очень мало волновала фактическая биография реального еврейского проповедника Иешуа ГаНоцри, т. е. Иисуса из Назарета. Но Маркион Маркионом, а проблема общеприемлемого для христиан разных национальностей письменного воссоздания истории жизни и земного служения Иисуса в середине II в. во весь рост встала перед совокупным христианством. Что до Маркиона, его отношение к Евангелиям и евангелистам, к апостолам вообще и к Павлу в частности в значительной мере было реактивным: Маркион тоже отреагировал на религиозную злобу времени. Без учёта всего с этим связанного не понять и «князя еретиков», его позиционирования в религиозных битвах столетия.
Помянутая проблема приобретала остроту исподволь, год за годом и десятилетие за десятилетием. Христианские общины, разбросанные на огромном расстоянии в различных населённых пунктах Средиземноморского бассейна, не имели в первой половине II в. ни постоянной связи между собой, ни авторитетных для всех христиан церковных институтов, ни вероисповедных книг, в которых были бы твёрдо зафиксированы основы того, во что надо верить. Эпизодически в общины приходили бродячие проповедники («дидаскалы»). Уже появлявшийся на страницах данной работы И. Крывелёв видел ситуацию с вероучением в общинах следующим образом: «Навещавшие общину проповедники рассказывали то, что им было известно о Христе, его жизни, смерти, воскресении, и о том, чему он учил, о его “речениях”. В сознании самих верующих шла работа фантазии, заполнявшей пробелы в традиции, разукрашивавшей эту традицию подробностями. Лишь в наиболее крупных и богатых общинах были “писания” — папирусные или пергаментные свитки с какими–нибудь документами новой религии… Во II веке всё чаще в обиходе христианских общин стали появляться Евангелия — книги, в которых давалось связное жизнеописание Христа и пересказывались его поучения»[9].
Как показала И. Свенцицкая в цитированном выше сочинении, устная традиция продолжала существовать и в тот период, когда появились первые писания. Более того, не переводились ревнители христианства, которые решительно предпочитали устную традицию возникавшей на их глазах христианской литературе. Евсевий Кесарийский приводит слова христианского писателя Папия (первая половина II в.): «Если мне случалось встретить кого–либо, общавшегося со старцами, то я заботливо расспрашивал об учении старца, например, что говорил Андрей, что — Пётр, что — Филипп, что — Фома или Иаков… Ибо я полагал, что книжные сведения не столько принесут мне пользы, сколько живой и более внедряющий голос»[10]. Необходимо учитывать одну тонкость, связанную с первыми опытами письменной фиксации христианского предания: сама по себе запись не воспринималась как священный текст, священными были слова, приписанные Иисусу. Эти слова можно было толковать, открывать их истинный, с точки зрения данного проповедника, смысл. Порядок записи не имел значения, речения даже иногда разделялись.
Между устными проповедями различных проповедников существовали расхождения. Такие же, если не большие (соответственно градациям в давлении различных литературных и культурных традиций на письмо региональных литзаписчиков), различия существовали между записями этих проповедей, сделанными в общинах. Как отмечают современные исследователи (П. Джонсон и др.), раннее христианство с самого начала представляло множество вариантов, часто имевших мало общего, хотя все они концентрировались вокруг веры в воскресение Спасителя; каждая община располагала своей «историей Иисуса». Наличие таковой для религиозных объединений первоначальных христиан было жизненно важным фактором их сплочения, внутренней монолитности. Наряду с вероучительным первые Евангелия имели в общинах культовое значение: может быть, отсюда и давняя гипотеза английского мифолога Д. Робертсона о том, что Евангелия были построены как сценарии каких–то культовых действий или даже мистерий. Что касается обзаведения Евангелиями, они либо покупались общинами на стороне или у проповедников, либо сочинялись силами членов общины.
В итоге такого стихийного творчества появилось несколько десятков Евангелий, каждое из которых имело местное распространение. Из них кафолическая церковь отобрала и канонизировала лишь четыре. Никакой высшей логики в этом отборе, по–видимому, не имелось: «Канонизированные четыре Евангелия представляли четыре наиболее мощные и влиятельные общины»[11]. Ни с одной из них кафолическая церковь попросту не хотела вступать в прямой конфликт. Таким образом, отбор Евангелий, которые впоследствии вошли в Новый Завет, определялся более прагматическими, нежели принципиальными соображениями. И вполне понятно, что обладавший острым критическим умом Маркион, который был свидетелем и участником этого процесса, рассматривал множественность Евангелий как скандал, как проявление затяжного нестроения кафолической церкви. Свою задачу он видел в восстановлении Благой Вести Иисуса Христа на основе посланий апостола Павла и Евангелия от Луки, которое Маркион считал хотя и искажённым, но не безнадёжно фальсифицированным. Но критической ревизии Маркион подверг весь корпус раннехристианской литературы. Таким образом, Маркион первым прошёл путь от исходного многообразия раннехристианской литературы к единству Канона. Кем же был тот, кто поставил перед собой такую колоссальную задачу?
Жизнь, путешествия, слова и деяния Маркиона из Понта
По преданию, достоверность которого никем не ставилась под сомнение, Маркион был уроженцем Синопа, важнейшего греческого торгового города на южном берегу Чёрного моря. Его, стало быть, надо считать земляком знаменитого циника Диогена, что, между прочим, обыгрывается Тертуллианом в его антимаркионовском трактате. Видимо, он родился в 85 г. н.э. или несколько позже.
Во времена Римской империи по берегам Понта Эвксинского (греч. — гостеприимное море) стали селиться еврейские общины. Ученик апостола Павла Акила (Аквила, II в.) был выходцем из такой понтийской общины (Деян 18:1–3: «После сего Павел, оставив Афины, пришёл в Коринф; и, найдя некоторого Иудея, именем Акилу, родом Понтянина, недавно пришедшего из Италии, и Прискиллу, жену его, — потому что Клавдий повелел всем Иудеям удалиться из Рима, — пришёл к ним; и, по одинаковости ремесла, остался у них и работал; ибо ремеслом их было делание палаток»). Равным образом понтянином был и переводчик Библии с тем же именем Акила, который, правда, принадлежал к числу прозелитов. Последний был современником Маркиона и даже родился в Синопе. Примечательно то, что из этого города вышли и самые непримиримые противники иудаизма, и самые скрупулёзные переводчики Библии (кроме Акилы ещё и другой переводчик — Феодотион, II в.). Эти еврейские общины, скорее всего, и стали точками приложения миссионерской деятельности начального христианства.
Если полагаться на первое Послание Петра, то христиане в I в. уже появились на Чёрном море (1 Пет 1:1 : «Пётр, Апостол Иисуса Христа, пришельцам, рассеянным в Понте, Галатии, Каппадокии, Асии и Вифинии…» Понт и Вифиния составляли одну сдвоенную провинцию.) По своему вероучению и отчасти по своему составу первые христианские общины в Понте и Вифинии принадлежали к иудеохристианству. Христианство I в. ещё, по существу, не мыслило себя в отрыве от иудаизма, рассматривало себя как некий «истинный иудаизм». (Кстати, сегодня эту позицию разделяют многие ассимилированные евреи.) Христианская проповедь долгое время оставалась привязанной к синагогам, а эллинистические евреи рассматривались в качестве привилегированного объекта христианской миссии. Религиоведы подметили, что в раннехристианской литературе богоизбранность Иисуса аргументируется не столько совершёнными им чудесами, сколько тем, что Иисус исполнил предсказания древнееврейских пророков. Таким образом, Маркион вырастал во многом в духовной атмосфере иудеохристианства. О том, насколько многочисленными и сильными были христианские общины в этом регионе, например, во времена Траяна, свидетельствует знаменитое письмо Плиния Траяну. Вероятно, оно было написано на востоке провинции Вифиния и Понт, в Синопе, Амастрии или Амазии. Приведу перевод письма.
Гай Плиний Цецилий Секунд (61-114 гг. н.э.) — императору Траяну: «Дело мне показалось заслуживающим консультации главным образом ввиду численности подозреваемых; ибо обвинение предъявляется и будет предъявляться ещё многим лицам всякого возраста и сословия обоего пола. А зараза этого суеверия охватила не только города, но и сёла и поля; его можно задержать и справить… Отсюда легко сообразить, каше множество людей ещё может исправиться, если будет дана возможность раскаяться». Тертуллиан (ок. 160 — после 220) почти через 100 лет ссылался на это свидетельство Плиния: «Плиний Секунд, управляя провинцией, осудив на смерть нескольких христиан, а других лишив мест, ужаснулся от их множества» («Апология», 20).
Поэтому сообщение Ипполита относительно того, что Маркион был сыном епископа (одного из епископов?) Синопа, само по себе не является неправдоподобным. Вообще говоря, развитие Маркиона становится более понятным для современного человека, если принять за исходное, что ещё ребёнком или просто в юном возрасте он стал христианином и принадлежал к достаточно многочисленной христианской общине. Как справедливо отмечалось автором классических исследований по истории раннего христианства Адольфом фон Гарнаком (1851-1930), всю свою жизнь Маркион, в отличие от гностиков, работал для всего христианства и никогда не имел специфически сектантских устремлений. Также и его осведомлённость в Ветхом Завете, его пиетет по отношению к букве Ветхого Завета, пусть даже сочетающийся с общим неприятием последнего, объясняются гораздо легче и убедительнее, если предположить, что он возрастал с младых ногтей со Священной книгой в руках (кстати, ею наверняка была «Септуагинта»). Очевидно и то, что Маркион был не просто грамотным, но и учёным человеком; помимо всего прочего, он был начитан в греческой философии и не чужд эллинистической филологии.
Коль скоро Маркион на самом деле был отлучён от христианской церкви в Синопе своим отцом, это произошло, вероятнее всего, по причине отстаивания первым еретического учения: таков реальный смысл ходячей легенды о соблазнении им девственницы, за которое он был сурово наказан. В точности не известно, в чём именно состояла тогдашняя ересь Маркиона, стоившая ему отношений с отцом. Но, скорее всего, Маркион уже в молодости стал выражать сомнения в том, что Ветхий Завет, «закон и пророки» сохраняют абсолютную значимость и применимость для христианства. Отлучение от церкви по методе более поздних времён ещё не практиковалось в эпоху Адриана: оно отчасти означало нечто большее, чем позже, отчасти — нечто меньшее. Большее, ибо оно могло проводиться в таких строгих формах, что отлучённый проклинался как дьявольское отродье, т. е. исторгался из человеческого общежития. Меньшее, ибо приговор отлучающей общины не имел принудительной силы для других общин. Следует предположить, что к отлучению синопскую общину мота побудить только тяжкая ересь. Христиане в те поры были способны отречься от своего собрата лишь в самых крайних случаях. Видимо, уже тогда Маркион отстаивал основные положения своего невыносимого, ненавистного для христианской церкви учения.
Из Синопа Маркион подался в Малую Азию: это была одна из первых его пропагандистских поездок. (Впоследствии такие поездки стали поводом для некоторых историков к предположению, что Маркион при издании посланий апостола Павла приписал ему свои собственные путешествия.) По некоторым данным, он прихватил с собой письма бывших понтийских собратьев, всё ещё дружелюбно к нему настроенных. Без особой боязни ошибиться можно утверждать, что это наверняка были рекомендательные письма. Отсюда следует, что в родном городе и провинции Маркион имел доброжелателей и последователей, что его отлучение отнюдь не всеми принималось безоговорочно. Однако и в Малой Азии (согласно источникам, в Эфесе, вероятно, также в Смирне), где он искал воспризнания у руководителей христианских общин и излагал им своё понимание Евангелия, Маркион не нашёл понимания и сочувствия, был отвергнут и отброшен.
Может быть, именно тогда, в Смирне, состоялась его встреча с епископом Поликарпом, о которой вслед за Папием сообщает Ириней, хотя не исключено, что она произошла позже в Риме. Поликарп наотрез отказал Маркиону, якобы просившему его о признании, так сказать, о легитимации в качестве христианина, заявив: «Я признаю тебя первенцем Сатаны». Судя по всему, Маркион изложил Поликарпу своё учение о двух богах и своё обоснование отказа от Ветхого Завета, что вызвало шок у его собеседника, обрушившего проклятия на его голову.
Несколько слов о Поликарпе, который был видным церковным деятелем, епископом, апостольским мужем — учеником апостола Иоанна, обличителем еретиков. Вот его выверенная церковью биография: «Святитель Поликарп, епископ Смирнский, жил в Малой Азии, в г. Смирне. Сирота, он был воспитан христианкой Каллистой. После её смерти Поликарп раздал своё имение и стал служить больным и немощным. Епископ Вукол посвятил Поликарпа во диаконы. Св. Поликарп сопровождал апостола Иоанна Богослова в его апостольских путешествиях. Св. Вукол рукоположил св. Поликарпа во пресвитера, а перед смертью завещал ему Смирнскую кафедру. Святитель пользовался горячей любовью своей паствы. Он обратил ко Христу многих язычников, ревностно боролся с ересями: уже в преклонном возрасте он прибыл в Рим, где обличил гностиков Валентина и Маркиона. Во времена гонений на христиан при Марке Аврелии язычники стали требовать, чтобы судья искал св. Поликарпа — “отца всех христиан” и “совратителя всей Азии”. По просьбе своей паствы святитель находился в небольшом селении неподалёку от Смирны. Когда римские воины пришли за ним, святой вышел навстречу и велел их накормить, а сам стал молиться, готовясь к мученическому подвигу»[12]. Он совершил этот подвиг, сопровождавшийся разного рода чудесами, после чего был сожжён. Это случилось в 167 г. («Святитель» — одно из наименований священнослужителей высшей, третьей степени священства в православной церковной иерархии.)
На время путешествий Маркиона пришлось крупное восстание в Иудее в 132 г., которое наверняка произвело весьма негативное впечатление на Синопца. К восстанию повело решение императора Адриана основать на месте Иерусалима римскую колонию под названием Элиа Капитолина. Кроме того, под запретом оказались некоторые религиозные обряды иудеев. Восстание возглавил Симон бен Косеба, который провозгласил себя мессией и взял себе новое имя Бар–Кохба, или «Сын звезды». Христиане, поначалу поддержавшие восставших, отошли от Бар–Кохбы после того, как он заявил о своих мессианских притязаниях: для них единственным мессией оставался Иисус Христос. После первых успехов повстанцев, захвативших и удерживавших Иерусалим, восстание в 135 г. было жестоко подавлено соединёнными силами римлян. Последствия для евреев были катастрофическими: они были выселены из Иерусалима и его окрестностей и им было запрещено чаще одного раза в год приближаться к городу. Был реализован старый проект Адриана: в Иерусалиме была основана римская колония, а на месте Иерусалимского храма возник храм Юпитера. После разгрома восстания Бар–Кохбы эллинистические христиане, особенно из язычников, отшатнулись от иудеохристианства, встали на позиции полной лояльности римским властям. Маркион совершил этот поворот вместе со своими единоверцами, но заложил его несравненно круче.
Между тем Маркион отправился в Рим. Понт, Малая Азия, Рим — для него это были своего рода ступени на лестнице в небо, последовательность шагов при достижении некоей цели, которую он едва ли осознавал вполне ясно и отчётливо. Маркион был человеком исторического перехода, а такие люди сплошь и рядом достигают своей деятельностью совсем не того, на что они ориентировались. Но как бы там ни было, кто хотел тогда оказать влияние на всё христианство, тот должен был идти в столицу мира. Рим привлекал Маркиона, между прочим, ещё и тем, что христианская церковь здесь в большей мере, полнее отпочковалась от иудаизма, чем в Малой Азии. Любопытная деталь: до III в. включительно богослужение в римских общинах шло на греческом языке, на котором написан Новый Завет. В Рим Маркион путешествовал на своём собственном корабле. Известно, что он был состоятельным судовладельцем и имел в Риме соответствующую деловую репутацию. Эта поездка приходилась, вероятно, на первый год правления Антонина Пия (86-161 гг. н.э.), определённо — на антониновский исторический промежуток времени. Иероним писал о том, что Маркион заблаговременно послал в Рим свою сторонницу, чтобы она всё подготовила там к его приезду, но это сообщение недостоверно.
A propos. В сколь малой степени в наших пенатах осознано историческое значение Маркиона, свидетельствует поразительная неосведомлённость относительно элементарных данных биографии Маркиона, которой блистают люди, осуществляющие переводы и исправляющие ошибки крупнейших теологов современности, пишущие вступительные статьи и примечания к их трудам. В этих амплуа выступила О. Бойцова в русскоязычном издании книги известного католического теолога Ганса Кюнга «Великие христианские мыслители»[13], где она вооружила читателей таким нелепейшим примечанием о Маркионе: «Маркион, купец из Малой Азии, основал в середине II века общину, исповедовавшую гностическое учение и активно противостоявшую официальному христианству… Кюнг разделяет гностиков и Маркиона, чтобы подчеркнуть разницу между “теоретиками” и “практиками” гностицизма». Здесь что ни слово, то неправда или глупость: Маркион не купец, а судовладелец, не из Малой Азии, а из Понта, основывал не общину, а церкви. Эти церкви не противостояли «официальному христианству», потому что такого при жизни Маркиона ещё не было: всё христианство, включая римское, было неофициальным. Кюнг не потому отделяет Маркиона от гностиков, что он якобы был «практиком», а потому, что он был «теоретиком», но иного толка, чем прочие гностики, с которыми его отождествили боровшиеся с ним насмерть апологеты.
Несмотря на конфликты с христианскими общинами в Синопе и Малой Азии, Маркион всё ещё воспринимал и осознавал себя принадлежащим к совокупному христианству и потому рассматривал себя как «собрата». По его разумению, он защищал Евангелие, каким оно было даровано Иисусом и каким оно должно быть проповедано. В соответствии с этим Маркион вступил в римскую христианскую общину, подарил ей при вступлении 200 тыс. сестерциев и занял в ней довольно видное место. В Риме единоверцы сперва ничего не знали о его предыстории и его учении. Но и когда они, т. е. предыстория и учение, приоткрылись собратьям Маркиона, община и тут не возымела немедленной нужды в исключении его из своих рядов. Римские христиане оказались способными повременить с санкциями. Наверное, денежное вспомоществование также поспособствовало тому, что община не стала торопиться с осуждением своего нового члена. Да и сам Маркион, по–видимому, очень осторожно начинал пропаганду своего учения.
Весьма вероятно то, что поначалу Маркион держался в Риме чрезвычайно замкнуто, упорно работая над упрочением принципов и основ своего учения. Чему он отдавал своё время и силы? Воссозданию «истинного текста» Евангелия и посланий апостола Павла, т. е., по его разумению, их очищению от иудаистских «интерполяций». И затем — написанию большого критического трактата «Антитезы» (сохранились только разрозненные фрагменты), в котором он намеревался показать несовместимость Ветхого Завета с чистым Евангелием. Всё это были такие сложные задачи, что справиться с ними можно было только путём долгих и талантливых усилий. Известно, что Маркион, во–первых, выполнил поставленные задачи, во–вторых, что он разорвал отношения с римскими христианами. Так как разрыв в июле 144 г. с римской церковью и последовавшая за ним пропагандистская кампания за новую церковь предполагали фактическое, если угодно, физическое наличие «чистого Евангелия» и «Антитез», Маркион должен был закончить их до 144 г.
Таким образом, Маркион как зрелый муж в течение пяти лет между 139 и 144 г. создал в Риме свой богословский трактат «Антитезы» и свой «Новый Завет», куда вошли «очищенное» им от иудаистики, от ссылок на Ветхий Завет «Евангелие от Луки» и десять впервые изданных (или написанных им самим?) посланий апостола Павла. А вот резкое высказывание французского исследователя Тристана Аннаньеля: «Маркион является ключевым персонажем, под влиянием которого христианство эллинизируется и отрекается от своих еврейских корней. Он был судовладельцем и в юности порвал с иудеохристианством. Около 140 г. в Риме Маркион, ссылаясь на некоего Савла, которого именует Павлом из Тарса и римским гражданином — хотя Тарс был романизирован не ранее 140 г., — постановляет, что «Благая Весть», Евангелие, принесённая Павлом и возвещённая Иисусом, упраздняет не только Закон Моисея, но и Библию… Не сохранилось никаких следов жизни Савла, называемого «Павел из Тарса», чьи послания были в 140 г., судя по всему, подделаны Маркионом»[14]. Разумеется, приписывание Маркиону авторства, а не только редактуры и издания писаний Павла, — это крайняя точка зрения, хотя и не обязательно неверная. В любом случае она имеет сегодня своих сторонников.
Когда Маркион завершил свои изыскания и литературные труды, он обратился к римской общине и призвал её пресвитеров определить своё отношение к его текстам и к его учению в целом. Состоялись острые дебаты, в которых центральное место, по–видимому, занял вопрос об отношении христиан к Ветхому Завету. Маркион отвергал Ветхий Завет целиком, исходя из слов Луки о том, что «нет доброго дерева, которое приносило бы худой плод; и нет худого дерева, которое приносило бы плод добрый» (Лк 6:43). Кажется, в антииудаистской аргументации Маркиона уже тогда особо видную роль играли и ещё более отчётливые новозаветные изречения о пришивании к старой одежде заплат, отодранных от новой одежды, и о вливании молодого вина в ветхие мехи (Лк 5:36-37). Доброе дерево, новая заплата, молодое вино — это в иносказаниях Маркиона обозначения христианства. Соответственно, худое дерево, старая одежда, ветхие мехи — это наименования иудаизма. Данные изречения с их резкими антитезами действительно могли послужить в качестве фундамента учения Маркиона.
Дебаты с пресвитерами закончились тем, что они категорически отвергли неслыханное учение и исключили Маркиона из общины. Ему также вернули пожертвованные 200 тыс. сестерциев. Даже два поколения спустя не только Ипполит в Риме, но и Тертуллиан в Карфагене знали об этом впечатляющем противоборстве, которое, вероятно, в своём роде было первым в Риме. Никогда не изгладится из исторической мемории поразительное зрелище: на первом римском синоде перед лицом пресвитеров стоит человек, который втолковывает им как несмышлёнышам разницу между Законом и Евангелием и объявляет во всеуслышание их христианство иудаистски инфицированным. Католическая церковь впервые столкнулась здесь с реформатором большого стиля, равные которому появятся через тысячу с лишним лет (Франциск, Лютер).
Маркион исходил из того, что его учение является истинным и что поэтому оно — до демонстрации противоположного — должно найти поддержку со стороны христианских общин, даже если его не приняли в Риме. Напрасно Тертуллиан впоследствии пытался нравственно уничтожить Маркиона, ссылаясь на заявление последнего в сохранившемся (?) письме о былой приверженности традиционной христианской вере, и расценивал это письмо как доказательство его неискренности и злонамеренности. По–видимому, Маркион не заслуживал морального осуждения за то, что после своего поражения в Синопе и Малой Азии он не захотел тотчас же выступать в качестве реформатора в Риме. Видимо, он отнюдь не пытался скрывать свои истинные убеждения, а стремился сначала провести углублённые исследования, дать своему учению надёжное обоснование и привести его в достойную форму. В надежде на то, что в этом завершённом облике оно будет обнародовано, признано христианской общиной мировой столицы и затем — всем христианским сообществом.
Конечно, Маркион с тяжёлым сердцем воспринял приговор, которым он исключался из общины, а его учение клеймилось как отъявленная ересь. Но бунтарь продолжал упорно идти к поставленной, но незапрограммированной цели. Вот только вехи его похода (от чего к чему) стали иными: движение от иудеохристианства к чистому христианству стало для Маркиона частью ещё более неторного пути от бога этого мира («этого зона») к неизвестному, но благому богу. С неукротимой энергией начал Маркион свою реформаторскую пропаганду, придав ей небывалый размах. Уже около 150 г. Иустин ставил Маркиона в один ряд с родоначальником христианской ереси Симоном Магом. Со своей стороны, Тертуллиан заявлял: «Еретическая традиция Маркиона заполонила весь мир». О внешней истории маркионитской церкви известно очень мало. Указание Иустина, что сам Маркион разнёс своё учение «по всему человеческому роду», подтверждается теми сведениями, которыми располагает историческая наука относительно наличия маркионитских общин в Азии, Лидии, Вифинии, Коринфе, Антиохии, Александрии, Риме, Лионе и Карфагене. Во всех этих местах появлялись летучие листки ортодоксов против «отвратительного дьявольского учения», которое во II в. пропагандировалось на латинском языке, а с начала III в. — также и на сирийском. Епифаний находил маркионитов в Италии, Египте, Палестине, Аравии, Сирии, Персии, на Кипре.
Однако активная деятельность Маркиона едва ли продолжалась после 144 г. дольше, чем 15 лет. Ни один источник не сообщает, жил ли он в эпоху Марка Аврелия, следующего из Антонинов. Неизвестно, где и когда он умер. Легенда Тертуллиана о том, что на смертном одре Маркион раскаялся и попросил о возвращении в лоно римской церкви, является неправдоподобной.
К сожалению, нет никаких сведений и о годах наибольшей активности Маркиона. Об этом периоде сохранилось только одно важное известие — о том, что Маркион в Риме поддерживал отношения с сирийским гностиком Кердоном, который вроде бы оказал на него некоторое влияние. Евсевий Памфил в «Церковной истории» реферировал критика ересей Иринея: «Кердон, предшественник Маркиона, появился тоже при Гигине, девятом епископе. Он пришёл в Церковь, всенародно принёс покаяние, но образ жизни вёл такой: то тайком поучал, то опять каялся; уличаемый теми, кого он учил злому, удалился от общения с братьями». Так пишет он (Ириней. — С. З.) в 3‑й книге своего сочинения «Против ересей», а в 1‑й рассказывает о Кердоне следующее: «Некто Кердон, исходя из того, что о усвоил от учеников Симона (прибыл он в Рим при Гигине, девятом епископе, считая от апостолов), учил, что Бог, проповедуемый Законом и пророками, не есть Отец Господа нашего Иисуса Христа; Его отца можно познать, а Тот Бог непознаваем; Тот справедлив, а этот благостен. Маркион, родом с Понта, заимствовал у него это учение и развил его, бесстыдно богохульствуя»[15].
Правда, о Кердоне и о заимствованиях у него, совершённых Маркионом, известно только со слов Иринея и Евсевия, которые были остро и неприкрыто враждебны по отношению к еретику. Церковные отцы–апологеты безмерно преувеличивали влияние Кердона, дабы принизить оригинальность Маркиона и подвести его под общий знаменатель гностицизма. Незначительно воздействие Кердона на Маркиона в том, что касается отказа последнего от Ветхого Завета. Сообщение Климента Александрийского (Strom VII, 18,107) о том, что Маркион имел личные контакты с гностиками Валентином и Василидом в Риме («как старший с младшими»), заслуживает внимания; в то время как замечание во фрагменте Муратори о том, что Валентин с кем–то ещё на пару написал для Маркиона новую книгу псалмов, не поддаётся верификации.
Завершая вынужденно краткое биографическое повествование о Маркионе, попробую, до раскрытия основ его мировоззрения, его трактовки Иисуса Христа и христианства, свести воедино те идеи синопского мудреца, которым было суждено большое будущее. Даже если в этом будущем они многократно и в корне переосмысливались.
Во–первых, творчество и деятельность Маркиона, издательская и организаторская, стали рубежом в отделении формировавшейся католической церкви от иудеохристианства, в окончательном переходе гегемонии в христианском мире от Иерусалимской церкви — к Римской церкви. Маркион был одним из самых решительных поборников деиудаизации, эллинизации христианства. В этом плане он является одной из центральных фигур в историческом размежевании петринизма и паулинизма, в котором Маркион безоговорочно принял сторону Павла.
Во–вторых, наследие Маркиона и его роль в развитии христианства побуждают рассматривать гностицизм в некоторых его изводах не только как врага, с которым боролось раннее христианство, а как одно из формообразований самого раннего христианства. Отрицательное и положительное присутствие гностицизма на страницах «Евангелия от Иоанна», посланий Павла и других апостолов говорит о той нелёгкой борьбе за собственную идентичность, которую вело с христианским гностицизмом ортодоксальное христианство. Когда оно победило, то постаралось стереть самую память о гностической фазе своего существования. Христианство нуждалось в респектабельности и законопослушности, к которым были не расположены эксцентричные и эзотеричные гностики, презиравшие толпу. Но ситуация для гностиков в корне изменилась: Миланским эдиктом 313 г. н.э. император Константин положил конец гонениям на христиан, а после Никейского собора 325 г. христианство и вовсе стало государственной религией в Римской империи. (Константин, Флавий Валерий (ок. 285-337) — римский император в 306-337 гг. Константин принял христианство лишь перед смертью, в форме арианства. Ещё будучи язычником, Константин активно вмешивался в дела христианской церкви, руководил богословскими диспутами, председательствовал на Никейском соборе 325 г., выступал на стороне христианской церкви в борьбе с донатистами.) Гностицизм стал безоговорочно одиозным для апологетов христианства.
В-третьих, именно Маркиону принадлежит пальма первенства в обосновании и реализации идеи христианского Священного Писания, Нового Завета, который должен полностью заместить для христиан Ветхий Завет (термин Маркиона). Вместе с тем, отвергая Ветхий Завет как священную книгу христиан, Маркион всецело признавал её истинность для иудеев, требовал буквального понимания его книг, отрицая аллегорическое истолкование. Таким образом, в религиозном сознании Маркиона и маркионитов имело место странное сочетание Ветхого и Нового Заветов как противоположных, с разными знаками полюсов магнита. Католическая церковь была вынуждена принять этот вызов, и со второй половины II в. началась всё более интенсивная работа христианских мыслителей по собиранию, выверке, отбору и изданию текстов, часть из которых впоследствии, уже в послеконстантиновскую эпоху, вошла в новозаветный канон. Правда — в составе Библии, куда, вопреки Маркиону, вошли и Ветхий, и Новый Заветы. (Главная Книга, кстати, в русском переводе безграмотно озаглавлена: гр. biblia — это в точном переводе на русский не что иное, как «книги»; между тем название–калька «Библия» употребляется по–русски как существительное в единственном числе.)
Наконец, все эти идейные инициативы Маркиона были связаны с его главной мечтой — превратить христианство в государственную религию Рима. Именно поэтому миссионерская активность Маркиона была направлена исключительно на язычников, необрезанных; именно поэтому в текстах Маркиона нет критических выпадов в адрес язычества, в то время как критика иудаизма содержится на каждой странице. Огосударствление христианства в Риме произошло, как уже было отмечено выше, через полтора с лишним века после его смерти.
Это — главное. То, что хотя бы отчасти извиняет эпатаж, содержащийся в заголовке данной статьи: «Человек, который изобрёл (спровоцировал?) христианство». Правда, с изобретениями в подлунном мире дело обстоит далеко не однозначно: когда человеку вздумалось имитировать ходьбу, он придумал колесо, совсем не похожее на ногу.
Духовно–историческое местоположение Маркиона
Относительно мыслительных предприятий, подобных тому, в какое я ввязался, было сделано веское предупреждение: «Задача философии — постичь то, что есть, ибо то, что есть, есть разум. Что же касается отдельных людей, то уж, конечно, каждый из них сын своего времени; и философия есть также время, постигнутое в мысли. Столь же нелепо предполагать, что какая–либо философия может выйти за пределы современного ей мира, сколь нелепо предполагать, что индивид может перепрыгнуть через свою эпоху»[16]. В данном конкретном случае эти слова равным образом относятся и к автору, и к его герою. Маркион — сын своего времени, и его духовное наследие — это эпоха, постигнутая в мысли. А значит, необходимо точно определить духовно–историческое местоположение Маркиона на «интеллектуальном глобусе», пункт вхождения (врастания?) его в христианскую культуру. То есть прояснить его фактическое «не–алиби в бытии», если использовать терминологию Михаила Бахтина. В качестве путеводной нити рассмотрения будет использовано понятие «неизвестного Бога».
Ганс Йонас следующим образом характеризовал «духовный климат эпохи»: «В начале христианской веры и далее на протяжении двух последующих столетий мир восточного Средиземноморья пребывал в глубоком духовном смятении. Происхождение христианства и реакция на его миссию доказали очевидность этого смятения, но в действительности они были не единственными. Что касается обстановки, в которой возникло христианство, недавно открытые свитки Мёртвого моря (об этом позже. — С. З.
Маркион находился в точке перекрещивания двух важнейших тенденций этой эпохи духовного смятения: шедшей с Востока в эллинистический мир и Римскую империю «ориентальной волны» (Ионас), которая в чём–то помогала и христианству с его восточными, семитскими, иудейскими корнями, и «острой эллинизации христианства» (Гарнак), т. е. происходившего в силовом поле эллинистической культуры теологического абстрагирования христианства, выявления им своей собственной духовной специфики. Что до последнего, всё происходило так, как это бывает при проявлении фотографий: на экране культуры в эллинистическом растворе всё чётче и чётче стала проступать религиозная сущность христианства. Нельзя переоценить роль Маркиона как своего рода «проявителя», ускорившего самоотождествление христианства.
Именно под этим углом зрения рассматривал Маркиона Адольф фон Гарнак в книге «История догматов», где была введена формула «острая эллинизация христианства» применительно к гностицизму и в первую голову — к Маркиону. Гарнак писал: «Гностицизм — порождение великого синкретического движения I–II вв., начавшегося вследствие перехода религии от одной нации к другой, вследствие соприкосновения востока (древневавилонская религия) с западом и вследствие влияния греческой философии на религии. Надлежало обеспечить человеку доступ к божеству и создать мировую религию (выделено Гарнаком. —
Маркион одним из первых в орбите христианства сделал концептуальные выводы из открывшейся для последнего возможности стать мировой религией. Одним из них было его непреклонное убеждение в том, что надо навсегда расстаться с перекочевавшим в христианство из Ветхого Завета представлением о Боге, смоделированным по образцу Яхве — национального Бога и единственного защитника Иудеи, пребывающего в Иерусалимском храме и ревниво оберегающего своё деспотическое единовластие. Компетентный Михаил Кубланов формулировал о Яхве в книге «Новый Завет: поиски и находки»: «Над всем этим высится ветхозаветный бог Яхве, с одной стороны — величественный творец всего сущего, а с другой — гневливый, впечатлительный, очень импульсивный, достаточно непоследовательный, одним словом, наделённый всеми достоинствами и недостатками, какие только присущи природе самого человека»[19]. Такой антропоморфный Бог явно не годился в верховные патроны мировой религии. И Маркион с гениальным чутьём предложил взамен ветхозаветного Яхве своего «неизвестного и чуждого Бога», понятие о котором он, как старатель, намыл в своём умственном лотке из песка и щебня иудейской, эллинистической, раннехристианской и гностической литературы. Этот бог был равным образом величествен в силу своей удалённости от мира и недосягаем в силу своей неизвестности.
Что до иудейских корней этого понятия, внимание Маркиона должны были привлечь представления Ветхого Завета о Боге, которого нельзя ни видеть зрением, ни познавать умом, а можно только слышать: «Говорил Яхве к вам из среды огня; глас слов вы слышали, но образа не видели, только глас» (Втор 4:12). Для древних евреев видеть Бога было равносильно смерти: «И невидим стал Ангел Господень Маною и жене его. Тогда Маной узнал, что это Ангел Господень. И сказал Маной жене своей: верно мы умрём, ибо видели мы Бога» (Суд 13:21-22). Древние евреи не должны были произносить имя Бога. Единственное, что им было доступно, — это слышать голос Божий. Роберт Бультманн писал в своей книге «Первоначальное христианство в кругу античных религий» относительно ветхозаветной концепции Бога: «Бог невидим. Греки тоже считали Бога невидимым, то есть не воспринимаемым органами чувств. Но для грека это не означало, что бог непознаваем; напротив, для познающего мышления он постижим, пусть даже с большим трудом; возможны также рациональные доказательства бытия Бога. В Ветхом Завете такая рефлексия отсутствует. Для него главное не то, что Бог принципиально недоступен для органов чувств (в древнееврейском языке вообще нет слова, которым бы выражалось понятие “невидимое”); напротив: Бог не хочет и не должен быть увиденным»[20].
А в раннехристианских текстах, скажем, у Луки, которого Маркион предпочёл остальным евангелистам, он мог опереться на такие слова Иисуса: «В тот час возрадовался духом Иисус и сказал: славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам. Ей, Отче! Ибо таково было Твоё благоволение. И, обратившись к ученикам, сказал: всё предано Мне Отцом Моим; и кто есть Сын, не знает никто, кроме Отца, и кто есть Отец, не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть» (Лк 10:21-22). Лука фактически говорит здесь о не известном никому, кроме Иисуса, Боге, который открывается только через своего Сына и Посланника. Лишь этого Бога Маркион считал достойным веры и почитания: он был неуязвим для всего — для хулы точно так же, как и для хвалы. Именно в этом смысле понял Маркиона Тертуллиан в направленной против него работе: «Бог Маркиона естественно непознаваем и никогда не проявляется, за исключением Евангелия» (V, 16).
Ещё более крутой и захватывающей была завязка Маркиона по поводу «неизвестного Бога» с апостолом Павлом. Тут высветились истинные исторические ставки в рискованной игре, которую вели сторонники и противники идеи «неизвестного Бога», т. е. в конечном счёте — христиане и язычники. Я уже говорил о Маркионе как поборнике идеи «неизвестного Бога». Но какое отношение имел к этому апостол Павел? Согласно принимаемой на веру многими историками легенде, в первые века нашей эры в Риме и Афинах, а также в других городах, в алтарях языческих храмов можно было прочесть надписи–посвящения, каковые гласили: «Неизвестным богам» или «Богам Азии, Европы и Африки», «Неизвестным и чуждым богам», а порой — «Неизвестному Богу». Эта легенда вошла в железный инвентарь истории и новозаветной теологии и обросла неимоверным количеством толкований, хотя существование подобных надписей в античных храмах так и не подтверждено источниками.
Важный для меня поворот сюжета состоял в том, что в «Деяниях апостолов» помянутая легенда была использована в основополагающем контексте, в ключевом эпизоде, связанном с размежеванием христианской веры с эллинистической мудростью. Это размежевание освящено именем Павла. В первом «Послании к Коринфянам» апостол Павел резко провёл линию этого размежевания: «Ибо написано: погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну. Где мудрец? Где книжник? Где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих. Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости, а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие» (1 Кор 1:19-23). Поскольку герой моего повествования Маркион из Синопа в качестве своего духовного учителя и единственного проповедника подлинного Евангелия избрал именно Павла, я более подробно остановлюсь на указанном эпизоде «Деяний».
В ходе своих миссионерских путешествий апостол Павел посетил Грецию и, естественно, не миновал при этом Афин. В Афинах он «рассуждал в синагоге с Иудеями и с чтущими Бога, и ежедневно на площади со встречающимися». Слушавшие его эпикурейские и стоические философы вступили в спор с проповедником, а затем потащили Павла в ареопаг, чтобы он там изложил своё странное и новое учение, которое они никак не могли взять в толк. Павел был вынужден покориться. Вот его проповедь по «Деяниям святых апостолов» (17:22-25): «И, став Павел среди ареопага, сказал: Афиняне! По всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашёл и жертвенник, на котором написано: “неведомому Богу”. Сего–то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам. Бог, сотворивший мир и всё, что в нём, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворённых храмах живёт и не требует служения рук человеческих, как бы имеющий в чём–либо нужду, Сам дая всему жизнь и дыхание и всё». Особого успеха проповедь Павла не имела.
Прежде всего стоит указать на то, что, несмотря на свою внешнюю безыскусность, проповедь Павла, которую я привёл в сокращённом виде, построена по правилам и рецептам миссионерского, вербовочного ремесла и имеет очевидные аналогии, например, в некоторых образцах герметических и гностических проповедей. Все они компоновались по одному шаблону: сперва — призыв к познанию истинного Бога и к обусловленному им душевно–духовному перевороту; затем — предикация, окачествование этого Бога; далее — запугивание слушателей неминуемым Страшным судом, возмездием за нечестие; наконец — возвещение веры в воскресение и пришествие Сына Божьего, посланного им для спасения человека.
Некоторые светские учёные проводили параллель между проповедью «апостола язычников» в ареопаге и заключительными параграфами знаменитого герметическо–гностического трактата «Поймандр». Как заявлял его горячий почитатель Дж. Р. С. Мид, «Поймандр» не только принадлежит к важнейшему типу герметической литературы, но и является одним из основных текстов подобного рода. «Он представляет, так сказать, базовое Евангелие Обществ Поймандра в форме откровения, или апокалипсиса, полученного основоположником традиции»[21]. Г. Йонас считал «Поймандр» выдающимся документом «гностической космогонии и антропологии, независимым от спекуляций христианских гностиков». По его мнению, заключительные параграфы трактата (§ 27-32, из которых Мид расценивает как интерполяцию § 27-29) «описывают последующую миссионерскую деятельность получателя откровения среди людей»[22]. Но какое отношение это имеет к Павлу?
Эдуард Норден в своей прекрасной работе «Agnostos Theos. Исследования по истории форм религиозной речи» показал, что в указанной проповеди Павла имеются реминисценции из главного герметического текста «Поймандр»[23]. Так, например, в «Поймандре» (§ 26-28) содержится характерный для Павла мотив проповедования людям, погрязшим в земном, красоты служения высшему Богу и передачи им миссионером спасительного Знания, данного ему в откровении обожения верующих благодаря этому знанию: «Таково конечное благо для обладающих Гносисом — стать Богом. Чего же ты теперь ждёшь? Ты научился всему; надлежит тебе указывать путь людям, да спасёт Бог через тебя род людской… И начал я проповедовать людям Красоту религиозного служения и Гносиса: “О народы, земнородные люди, погружённые в опьянение, сон и неведение Бога, стряхните свои чувственные оковы и очнитесь от вашего оцепенения… И одни, насмехаясь (надо мной), устремились в Путь Смерти; другие, припадая к ногам моим, умоляли их научить. И я, воспрянув, стал проповедником Рода, наставлял их моими логиями на путь спасения. Я засевал в них слова мудрости, и питаемы они были Водою Бессмертия”»[24].
Но это — не единственная и даже не самая важная манифестация взаимодействия и противоборства религий и культур, христианства и эллинизма, которой отмечен эпизод с Павлом в афинском ареопаге. Анонсированное выше во введении в «Деяния апостолов» понятие «неведомого Бога», которое стало центральным для Маркиона и в христианском гностицизме в целом (один из виднейших историков христианской церкви находит «гениальную глубину» в высказывании гностика Василида о божественном Первоначале, недоступном человеческому уму: «Оно было, когда ничего не было, но это ничто не было чем–то из сущего, а — просто, ясно, без всяких софизмов — было всецелым ничто»), высвечивает один из важных аспектов формирования текстов Нового Завета. Речь идёт о том, что раннехристианская литература не знала понятий автора и авторства в их античном или современном значении. Очевидно, что авторство новозаветных текстов имеет фиктивный характер: имена апостолов и их учеников приданы текстам для обеспечения большей литературной благонадёжности, а их истинные авторы остались безымянными. Уместно спросить: при чём здесь авторство, когда речь идёт об идее «неизвестного Бога»?
Замечательный исследователь Нового Завета Мартин Дибелиус писал в своей классической книге «История литературных форм Евангелия», ориентируясь на синоптические Евангелия (от Матфея, Марка и Луки): «Литературное понимание синоптических Евангелий начинается с уяснения того, что они содержат собранное с миру по нитке достояние. Их авторы лишь в самой малой степени являются писателями, главным образом они суть собиратели, передатчики–переводчики, редакторы. Их деятельность состоит прежде всего в передаче, группировке и обработке попавшего им в руки материала»[25]. К этому типу безымянных авторов относился и человек, составивший «Деяния апостолов»: при работе над текстом «Деяний» он, как выясняется, использовал не только раннехристианские и иудейские, но и языческие источники. И следы этого использования заметны в афинской речи в ареопаге апостола Павла.
Фактическая сторона дела такова: примерно в то же время, т. е. в середине I в., что и Павел, с теми же миссионерскими целями, те же Афины посетил знаменитый современник Христа и Павла — неопифагореец и чудотворец Аполлоний Тианский. В III в. Флавий Филострат Младший (ок. 170‑между 244 и 249 гг.) написал о нём книгу «Жизнь Аполлония Тианского» по заказу императрицы Юлии Домны, использовав при этом дневниковые записи некоего призрачного Дамида, который якобы сопровождал Аполлония Тианского в его путешествиях, записывал его изречения, рассказывал о том, как создавались книги Аполлония и сочинялись легенды о нём (или сочинялись книги и создавались легенды). Сличение некоторых кусков книги Филострата с «Деяниями апостолов» заставляет сделать предположение, что подлинный автор «Деяний», скрывшийся или скрытый за именем Луки, пользовался, конечно, не «Жизнью Аполлония Тианского», а упомянутыми и прореферированными в произведении Филострата текстами Аполлония, откуда почерпнул для «Деяний» некоторые ситуации и понятия. И в первую очередь — понятие «неведомого Бога» и ситуацию, в которой оно всплывает. Вот имеющие отношение к этой теме выдержки из «Жизни Аполлония Тианского».
Во время поездок Аполлоний стремился научить людей истинному богопочитанию, посещал храмы, беседовал со жрецами. В Афинах у него произошёл конфликт с элевзинским иерофантом, не пожелавшим посвятить Аполлония в таинства мистерий. Филострат отмечает (IV, 18): «По словам Дамида, у Аполлония в Афинах бесед было множество, однако Дамид записал не все, но лишь достопамятные, в коих толковались самоважнейшие предметы. Увидев, что афиняне весьма привержены обрядам, Аполлоний в первой своей беседе рассуждал о священнодействиях: в какое время дня и ночи подобает жертва, или возлияние, или молитва каждому божеству, — впрочем, можно добыть книгу Аполлония, где он излагает все эти поучения собственными словами»[26]. Поскольку путешествие Аполлония в Грецию состоялось в середине I в., названная книга о богопочитании была написана им в ближайшие десятилетия второй половины века. Таким образом, эта книга была доступна анонимному автору «Деяний апостолов», которые, по всей вероятности, были написаны в первой половине II в.
Филострат же явным образом использует, в соответствии с обыкновениями того времени, книгу Аполлония Тианского для теологического оснащения своего собственного жизнеописания этого мифотворца, для мыслительного утяжеления первого биографического романа в истории западной литературы. К примеру, он повествует о мнимой дискуссии Аполлония с измышленным им «эфиопским гимнософистом», где Аполлоний отстаивает богослужение без образов и кумиров (Филострат 6,19): «Больше было бы пользы египетскому благочестию, когда бы вы и вовсе не воздвигали кумиров, но направили бы богословие своё по иному пути, который куца как мудрее и заповеднее: пусть бы строились для богов храмы и ставились бы в этих храмах алтари, и были бы уставы и запреты касательно порядка и чина жертвоприношений и возглашений и прочих обрядов, но кумиров бы никаких не водружали, а кто пришёл в храм, тот пусть сам и вообразит обличье божества, ибо разум рисует и ваяет искуснее художника, — но вы–то отнимаете божью красоту и у взоров, и у помыслов!»
А перед этим Филострат в той же книге (6, 3) рассказывает о встрече Аполлония на границе Эфиопии и Египта с неким юношей из Навкратиса по имени Тимасион, которого Аполлоний похвалил за почитание неведомой ему Афродиты: «Попросту отвергнуть одного из богов, как Ипполит отверг Афродиту, — это я не называю смиренномудрием, ибо куда смиренномудренее восхвалять всех богов, а тем паче в Афинах, где даже неведомым богам воздвигнуты алтари» (выделено мной. —
Эдуард Норден сопоставил не только понятия, но и ситуации, в которых Аполлоний и Павел поднимают тему «неизвестного Бога». Он наложил друг на друга эти ситуации и соответствующие схематизированные истории о пребывании в Афинах Аполлония и Павла, изложенные Филостратом и автором «Деяний»: в главных пунктах они совпали. Чрезвычайно любопытно и такое наблюдение Нордена, которое как бы закольцовывает сюжет о «неизвестном Боге»: в передаче Лукана, Ливий, рассказывая о взятии Иерусалима и Иерусалимского храма войсками Помпея (63 г. до н. э.), заводил речь об этом храме и о почитаемом в нём боге, чьё имя верующие никогда не произносят. У Лукана этот бог назван incertum deum, т. е. буквально — «неизвестностью бога».
Интрига с Аполлонием Тианским, Филостратом и их гипотетическим воздействием на ранее христианство на этом не кончается. Некий Гиерокл, который жил на сто лет позже Филострата и был большим поклонником пифагорейства, написал антихристианский памфлет «Правдолюб», сохранившийся — как и вся антихристианская литература — только в пересказе христианского оппонента. Основная идея Гиерокла заключалась в том, что Аполлоний сотворил больше чудес, чем Иисус, да и чудеса его были поважнее, однако он почитается лишь мудрецом. Отсюда Гиерокл делает ошеломительный вывод, что «обожествление Иисуса христианами неосновательно»[28]. На Гиерокла, а вместе с ним и на Филострата, на Аполлония Тианского и языческую философию, представленную в Ш в. неопифагорейством и родственным ему неоплатонизмом, остро полемизировавшими с христианством (Порфирий), обрушился в своём трактате с длинным названием «Против Филостратова сочинения об Аполлонии Тианском и по поводу проведённого Гиероклом сравнения между ним и Христом» знаменитый церковный историк Евсевий Кесарийский. Тем самым он на тысячу с лишним лет вычеркнул из европейской культуры книгу Филострата и имя Аполлония Тианского. Вердикт Евсевия был настолько непререкаемым, что и в XVI в. знаменитый венецианский гуманист и издатель Альдо Мануччи Старший не решился выпускать «Жизнь Аполлония Тианского» Филострата отдельным изданием, а опубликовал её в одной обложке с трактатом Евсевия.
Надо учитывать, что в III–IV вв. тема «Аполлоний и христианство» получила особое, остро актуальное звучание: с лёгкой руки Филострата Аполлоний в эллинистической культуре, теснимой и попираемой наступавшим христианством, стал воплощением образа жизни, «биоса», противоположного христианскому. Вот каким представал тогда в глазах языческого читателя филостратовского бестселлера его главный персонаж: «Аполлоний Филострата — не образцовый пифагореец, а образцовый философ, во всех отношениях превосходящий Пифагора и усовершенствовавший свою мудрость у индийских брахманов, более авторитетных, чем египетские учителя Пифагора»[29]. Е. Рабинович, чью работу я только что процитировал, убедительно показала, что возрождение древней славы Пифагора, ещё во II в. встречавшее весьма заметный отпор, сделалось общепризнанным и бесспорным в III в. — вскоре после обнародования «Жизни Аполлония»: «Как ни парадоксально это звучит, но можно полагать, что тот Пифагор, которого знала и почитала поздняя античность, в значительной степени скопирован с Аполлония, будучи как бы его исторической метафорой»[30].
Хотя на временном отстоянии в две без малого тысячи лет мнение об антихристианской направленности книги Филострата представляется нисколько не более основательным, чем сопоставление Аполлония с Христом (скорее уж стоило бы сопоставить Филострата, до надиктовки книги писцам услаждавшего императрицу Юлию занимательными рассказами о путешествиях и приключениях Аполлония, с Шехерезадой), это отнюдь не означает, что между сочинением Филострата и распространением христианства не существовало никакой связи. Связь имела место, хотя и не столь прямая, как, например, связь между Аполлонием и Пифагором. Поразительная популярность «Жизни Аполлония Тианского» в III–IV вв. произрастала на почве той оборонительной войны, которую язычество вело в эти поры против христианства. Ведь новая религия совсем не сразу стала религией большинства. Традиционные культурные ценности продолжали сохранять свою актуальность для весьма значительной части римлян и нуждались в защите. Защитниками этих ценностей стали неопифагорейцы и неоплатоники, аттестовавшие себя в качестве «теургов» (буквально «богоделов»)[31]. В своём антифилостратовском трактате Евсевий критиковал «Жизнь Аполлония Тианского», а метил фактически в теургию в целом как злейшего врага христианства.
Случилось так, что расцвет неоплатонизма совпал с феноменальным успехом «Жизни Аполлония Тианского» Филострата (крупнейший неоплатоник Плотин жил в 205-270 гт.) и возрождением престижа реконструированной и модернизированной «пифагорейской жизни». Для христианства теурги были опаснейшими противниками, потому что, сохраняя и пропагандируя традиционные культурные ценности, они обладали исключительным социальным престижем. Едва ли не самым опасным для христианства из теургов оказался Максим Эфесский. Писал он мало, но имел учеников и возглавлял религиозно–философский кружок, объединённый культом Гекаты, богини чародейства. Около 350 г. с ним познакомился молодой Юлиан, наследник императорского престола. Это знакомство окончательно определило культурную и религиозную ориентацию будущего императора: в письмах своих и речах он постоянно именует Максима «вожатым, пролагающим путь». В 361 г. Юлиан наследовал державу и открыто вернулся к язычеству, отчего заслужил прозвище «Отступник», а советником к себе немедленно призвал Максима. После гибели императора Юлиана Максим был казнён.
Вновь в поле зрения христианских богословов и светских историков книга Флавия Филострата «Жизнь Аполлония Тианского» и отправлявшийся от неё антихристианский памфлет Гиерокла попали в XIX в., когда вышла в свет работа «Аполлоний Тианский или отношение пифагорейства к христианству» гениального Фердинанда Кристиана Баура (1792–1860), основоположника новотюбингенской школы[32]. Баур, кстати, внёс некоторую ясность в биографические данные Гиерокла: оказывается, он не был странствующим софистом, а занимал высокую должность наместника одной из римских провинций.
Сведущие люди, однако, вполне оправданно могут заявить мне: для чего лезть в такие дебри культуры, если линия преемственности видна невооружённым глазом? Дескать, понятие «неизвестного Бога» — это типично гностическое понятие, в этой связи выше упоминалось несколько имён, уместно поискать и другие аналогии. С такой постановкой вопроса, подчёркивающей неотрывность Маркиона от гностицизма, следует согласиться, хотя она отнюдь не противоречит вышеизложенному. Христианские гностики всерьёз отнеслись к понятию «неведомого Бога»: их Бог, будучи Отцом Иисуса Христа, тем не менее оставался действительно неизвестным. Но человек, располагающийся посреди мира и принадлежащий ему телом и душой, имел в своём духе искру бытия и жизни Неизвестного Бога. То есть чувственном мире было нечто божественное. Таково было общее убеждение гностиков.
Разделял ли его Маркион? Дело обстояло далеко не просто. Маркион придавал огромное значение гностической проблеме неизвестного Бога, но он не принадлежал к собственно гностической линии развития религиозной мысли. «Он исходил из других предпосылок, из библейского христианства, из апостола Павла. Он на примере явления Иисуса Христа целиком и полностью постиг Бога как милосердного Отца и Бога–Утешителя и был уверен в том, что никакое иное высказывание о нём не является верным; всё иное по определению есть тягчайшее заблуждение. Поэтому он проповедовал Бога последовательно и исключительно как доброго Спасителя, но одновременно — как неизвестного и чуждого Бога»[33], — заявлял Адольф фон Гарнак в своей книге «Маркион: Евангелие о чуждом Боге», которую Йонас назвал «классической, самой лучшей монографией по любой отдельно взятой ветви гностицизма»[34]. Этот неизвестный Бог не участвовал в творении человека, и в человеке не содержалось ничего божественного — не только в его теле и душе, но и в его духе. Так учил Маркион.
Возвращаясь к началу этой главки, поставлю вопрос: так в чём же конкретно Маркион был сыном своего времени, в чём он сумел его перепрыгнуть? Маркион в сущности выступил в качестве основателя новой религии: таковым этого мыслителя и духовного учителя признал его современник и первый литературный противник Иустин Апологет. На этом необходимо сделать особый акцент; так как в последнее время некоторые исследователи (М. К. Трофимова) снова отстаивают тезис о безрелигиозной природе гностицизма в целом, распространяя его и на Маркиона. Данный тезис аргументированно опроверг ещё Гарнак, ссылавшийся в том числе и на получившие известность высказывания Маркиона о Евангелии, проникнутые самой подлинной и глубокой верой. Другое дело, что Маркион принадлежал к числу тех основателей религии, которые не подозревают или намеренно не хотят подозревать, что они являются таковыми. Более того, они нередко искренне верят в то, что заботятся единственно лишь о будущности той религии, в камках которой они, однако, вынашивали зародыш новой, иной религии, каковая потом фактически взрывала прежнюю, материнскую изнутри. Никогда не заходят так далеко, как в тех случаях, когда не знают, куда идут.
Вот так и Маркион — он ведь субъективно как бы не стремился к чему–либо иному, нежели чем к возвеличению христианства, к артикулированию его оригинальности в сравнении с религией иудеев и философией эллинов. А результатом его усилий в этом направлении стало появление новой, маркионовской, религиозной веры и новой, «еретической» церкви, боровшейся за преобладание с кафолической. Насколько ожесточённой и важной для христианства была эта борьба, свидетельствовал тот факт, что после 140 г., когда начался судьбоносный период его деятельности, на протяжении последующего столетия все Евангелия, выходившие из недр кафолической церкви, неизменно имели антимаркионовский пролог. Маркион задел самый нерв христианства, всей духовной культуры этой эпохи.
Маркион как реформатор христианского вероучения: редактирование и издание маркионитского Нового Завета
По оценкам Адольфа фон Гарнака, ни одна религиозная личность в промежутке между Павлом и Августином не может конкурировать с Маркионом. Однако Маркион далеко не так знаменит, как Павел или Августин. Что известно о Маркионе как религиозном деятеле и мыслителе? Вообще говоря, немало. Во–первых, наличествуют более или менее подробные сообщения противников Маркиона о его «учении». Во–вторых, известен объём его Библии, а многие фрагменты из неё дошли до современности в своём подлинном виде. В-третьих, известны принципы, которыми он руководствовался в своей критике Библии, и внесённые им поправки в её текст. В-четвёртых, сохранились большие куски его трактата «Антитезы» вместе с многочисленными комментариями к тем или иным местам из Библии. В-пятых, сохранились его «прологи» к посланиям апостола Павла. То есть получается, что о Маркионе известно не меньше, чем об Иисусе Христе, и намного больше, чем о Павле.
Поделиться книгой: