Отголоски войны

— Значитъ, вы можете смыть его, когда захотите?

— Конечно.

— Я очень, очень радъ, миссъ Поликсфенъ! — сказалъ Филиппъ съ видимымъ облегченіемъ.

— Вотъ жаль, — сказала она, — что волосы-то не такъ легко отростутъ.

— А теперь, миссъ Поликсфенъ, — сказалъ Филиппъ, помолчавъ, — перейдемте въ дѣламъ. — Скажите мнѣ прежде всего, почему вы здѣсь, въ мужскомъ платьѣ? Я знаю, что у васъ большое горе, что вы въ затруднительномъ положеніи, и увѣренъ, что могу помочь вамъ.

— Чѣмъ вы можете помочь мнѣ? — робко спросила она.

— Я это вамъ скажу послѣ того, какъ мы поговоримъ. Разскажите мнѣ все. Я готовъ сдѣлать многое — очень многое для васъ. Не буду увѣрять васъ, что готовъ отдать всю жизнь, чтобы оказать вамъ малѣйшую услугу. Такія признанія звучатъ глупо. Повѣрьте только, — сказалъ онъ съ глубокой искренностью, — что вы можете располагать мною по своему усмотрѣнію.

— Это правда? — сказала она тономъ очаровательнаго полусомнѣнія, полувызова. И въ тонѣ ея было также что-то царственное. Наконецъ, онъ увидѣлъ въ ней ту красавицу-актрису, которой поклонялся весь Лондонъ. Но она казалась вовсе не избалованною общимъ поклоненіемъ, хотя и сознающею свою силу, привыкшею къ преданности и готовности всѣхъ служить ей.

— Правда, — повторилъ онъ.

Они обмѣнялись взглядомъ, въ которомъ все было сказано. Дѣвушка выразила свое довѣріе, а Филиппъ — свою готовность защищать ее всю жизнь.

— Мы можемъ свободно говорить здѣсь? — спросила Мэри Поликсфенъ, садясь на стулъ.

— Вполнѣ,- сказалъ Филиппъ. — Дверь закрыта, и я слѣжу за ней. Ну, а теперь скажите мнѣ, почему вы здѣсь — и въ такомъ видѣ?

— Я переѣхала сюда, чтобы быть подлѣ моего отца и охранять его;- а если бы мой бѣдный отецъ зналъ, что я здѣсь, онъ бы сейчасъ уѣхалъ.

— Вы развѣ были съ нимъ въ дурныхъ отношеніяхъ?

— Да, мы не видались уже нѣсколько лѣтъ. Мнѣ это было очень больно, но я ничего не могла подѣлать. Онъ не хотѣлъ, чтобы я сдѣлалась актрисой, а у меня страсть къ театру была въ крови. Отецъ ненавидѣлъ сцену, имѣя для этого нѣкоторое основаніе. Онъ оставилъ меня школьницей въ Соутэндѣ и отправился въ плаваніе, — а вернувшись, узналъ, что я поступила въ маленькую провинціальную труппу. Написать ему объ этомъ я не рѣшалась, и мой поступокъ былъ для него страшнымъ и неожиданнымъ ударомъ.

— Ваша мать уже умерла въ то время?

— Она умерла, когда я была еще ребенкомъ. Я была очень развитой дѣвочкой, и въ пятнадцать лѣтъ школа мнѣ уже надоѣла. Дѣваться мнѣ было некуда; съ отцомъ я была въ хорошихъ отношеніяхъ, но все-таки никогда бы не согласилась плавать съ нимъ на скверномъ коммерческомъ суднѣ. У меня были родственники въ Соутэндѣ, но такіе, что жить съ ними было невыносимо. Слишкомъ мелкіе люди. Я рѣшила устроиться самостоятельно, сама зарабатывать себѣ пропитаніе. А въ такихъ случаяхъ нельзя выбирать по желанію. Мнѣ представилась возможность быть на сценѣ, и хотя я знала, что отецъ будетъ очень огорченъ, но не могла считаться съ этимъ. Онъ бы не понялъ меня — и потребовалъ бы, чтобы я или сопровождала его въ плаваніи на торговомъ суднѣ, или бы жила съ родственниками. Это было бы то же самое, какъ потребовать отъ него, чтобы онъ бросилъ свое дѣло и поступилъ на сцену. Когда онъ вернулся изъ плаванія, мы съ нимъ видѣлись. Я играла неподалеку отъ того мѣста, гдѣ грузился его пароходъ. Онъ пришелъ ко мнѣ, и у насъ произошло объясненіе. Это былъ самый тяжелый день въ моей жизни, — страшнѣе его былъ только день послѣ смерти отца. Подумайте: мнѣ было тогда пятнадцать лѣтъ, а ему пятьдесятъ. Какъ же намъ было понять другъ друга? Отецъ мой любилъ меня, — но есть чувства и мысли сильнѣе любви. Мы разстались навсегда. Не буду вамъ повторять, что онъ мнѣ тогда сказалъ. У меня и тогда былъ сильный характеръ; я устояла противъ его просьбъ и угрозъ. Съ тѣхъ поръ мы больше не видѣлись. Я дважды пробовала примириться съ нимъ — разъ, когда мнѣ было восемнадцать лѣтъ, а во второй разъ — въ двадцать-одинъ годъ. Но обѣ попытки были безполезны. Предразсудокъ отца противъ сцены убилъ его любовь во мнѣ. Онъ снова уѣхалъ въ плаваніе, и я потеряла его изъ виду, не могла слѣдить за его передвиженіями. Я даже не знала, живъ ли онъ, никогда о немъ не говорила, и мои знакомые думали, что я сирота. Конечно, сознаюсь, меня настолько поглощала сцена, что я сама недостаточно энергично заботилась о сохраненіи связи. Сначала я посылала поздравленія отцу въ день его рожденія и къ Рождеству, выбирая самыя красивыя поздравительныя карточки. Потомъ не знала, куда посылать… Правда, вѣдь, что все это очень грустно? — спросила она быстро измѣнившимся скорбнымъ голосомъ.

Филиппъ едва могъ говорить — до того его волновала судьба бѣдной дѣвушки.

— Почему же ваши родственники не старались вліять на капитана?

— Они ничего не могли сдѣлать. Они очень милые, мирные люди, и боялись разсердить отца, вступаясь за меня. Они и теперь еще живутъ въ Соутэндѣ, и едва ли даже слыхали о смерти отца.

— А другихъ родственниковъ, кромѣ этой семьи въ Соутэндѣ, у васъ нѣтъ?

— Есть, — отвѣтила Мэри, понизивъ голосъ. — Есть братъ моего отца, мой дядя Вальтеръ Поликсфенъ. Но…

— Но что?

У Мэри показались слезы на глазахъ.

— Вотъ именно дядя Вальтеръ… — она остановилась и должна была собраться съ силами, чтобы продолжать. — Я должна вамъ объяснить все относительно его, — сказала она. — Хотя я никогда его не видѣла — по крайней мѣрѣ, надѣюсь, что не видѣла — все же мнѣ кажется, что я его хорошо знаю.

— Какимъ образомъ?

— По описаніямъ отца, а потомъ по разсказамъ родственниковъ въ Соутэндѣ. Вальтеръ Поликсфенъ былъ на десять лѣтъ моложе моего отца; онъ былъ необыкновенно уменъ и страшно вспыльчивъ съ дѣтства. Отецъ говорилъ, что съ нимъ нельзя было справиться, когда онъ былъ еще десятилѣтнимъ мальчикомъ. Его выгнали изъ трехъ школъ въ Соутэндѣ, прежде чѣмъ ему исполнилось двѣнадцать лѣтъ. Онъ никого не слушался. Онъ разъ заперъ другого мальчика въ деревянный сарай и хотѣлъ поджечь его за то, что тотъ не далъ ему яблоко. Мальчикъ спасся только чудомъ. У Вальтера не было никакой жалости къ животнымъ. И все-таки, по разсказамъ отца, онъ умѣлъ, когда было нужно, казаться обаятельнымъ. Въ восемнадцать лѣтъ онъ женился на женщинѣ, которая могла бы быть ему матерью.

— Интересный молодой человѣкъ! — замѣтилъ Филиппъ.

— Вы полагаете? — сказала Мэри. — У него была страсть въ сценѣ. Поэтому отецъ мой такъ ненавидѣлъ театръ. Но дядѣ очень скоро надоѣла сцена — можетъ быть, и со мной будетъ то же самое. Въ девятнадцать лѣтъ онъ игралъ роли стариковъ, былъ знаменитъ въ Истъ-Эндѣ и, какъ говорятъ, подавалъ большія надежды. Однажды, во время представленія, онъ закололъ одного актера на сценѣ. Предполагалось, что это былъ несчастный случай, но, судя по нѣкоторымъ даннымъ, случайность тутъ была ни при чемъ. Ну, да все это происходило тридцать лѣтъ тому назадъ. Онъ уѣхалъ въ Америку съ женой, черезъ нѣкоторое время бросилъ ее, а потомъ снова сошелся, когда она получила наслѣдство. Послѣ того она умерла — и опять-таки есть предположеніе, что онъ ее убилъ. Объ этомъ поднятъ былъ шумъ въ газетахъ. Дядѣ пришлось исчезнуть — и онъ исчезъ. Послѣ того онъ странствовалъ по всему свѣту, участвовалъ въ революціи въ Уругваѣ, имѣлъ циркъ къ Іокогамѣ. Отецъ рѣдко слышалъ о немъ, но онъ всегда зналъ, гдѣ находится отецъ, и часто обращался въ нему съ денежными просьбами. Отецъ ему давалъ деньги, хотя, быть можетъ, и не слѣдовало этого дѣлать. Отецъ былъ, кажется, привязанъ къ нему и нѣсколько боялся его.

— Это тотъ братъ, который упоминался на судебномъ слѣдствіи?

— Да; у отца былъ только одинъ братъ.

— Такъ онъ, значитъ, въ Лондонѣ?

— Да, боюсь, что онъ здѣсь… Я его никогда въ жизни не видѣла, но получила недѣли три тому назадъ странное письмо отъ него. Изъ-за этого письма я переѣхала сюда. Вотъ оно; судите сами.

Она остановилась, медленно вынула письмо изъ кармана пальто, и вотъ что Филиппъ прочелъ въ немъ;

«Дорогая Мэри, это тебѣ пишетъ твой старый дядя Вальтеръ, про котораго ты, вѣроятно, слыхала. Отецъ твой глупецъ, и хорошо бы, если бы ты его образумила. Не то ему будетъ худо. Онъ сталъ упрямъ подъ старость. Онъ оставилъ свое дѣло и затѣялъ самую прибыльную денежную аферу, о какой я когда-либо слышалъ. Самъ онъ съ нею не справится. Я могъ бы помочь ему болѣе чѣмъ кто-либо, но онъ не хочетъ. Я писалъ ему, что голодаю, а онъ прислалъ двадцать фунтовъ. Не въ двадцати фунтахъ тутъ дѣло, а въ двадцати тысячахъ и больше. Я прошу только половину доходовъ, — и это справедливо, потому что всю работу я беру на себя. Онъ бы по глупости только испортилъ все. Я и не зналъ до сихъ поръ, до чего онъ упрямъ. Но теперь онъ долженъ уступить. Я вѣдь человѣкъ прямодушный, это — мое главное качество. Ты, говорятъ, въ ссорѣ съ отцомъ? Совѣтую тебѣ помириться съ нимъ и объяснить ему, что я предлагаю ему дѣло серьезное — и что не слѣдуетъ выводить меня изъ терпѣнія. Не то будетъ плохо. Онъ, видно, забылъ, каковъ у меня нравъ. Скажи ему, что если онъ не приметъ мое предложеніе, то ужъ я постараюсь, чтобы онъ ни гроша пользы для себя не получилъ. Скажи ему это. — Твой любящій дядя Вальтеръ Поликсфенъ».

«Р.-S. Твой отецъ теперь живетъ — или скоро будетъ жить въ Угловомъ Домѣ въ Стрэнджъ-Стритъ, Кингсуэ».

Филиппъ сложилъ снова письмо и, передавая его обратно Мэри, — сказалъ:

— Вы, конечно, испугались его угрозы?

— Конечно. Я рѣшила повидаться съ отцомъ и написала ему письмо — но, вмѣсто отвѣта, я получила мое письмо обратно не открытымъ, но разорваннымъ и положеннымъ въ конвертъ. Послѣ того я получила телеграмму отъ дяди, приблизительно такого содержанія: «Торопись, отецъ твой въ Угловомъ Домѣ». Тогда я рѣшила поселиться здѣсь вотъ въ этомъ видѣ. Предупредить полицію я не имѣла достаточнаго основанія, но все-таки была очень встревожена. Отецъ понятія не имѣлъ о томъ, кто я.

У меня не было никакого плана дѣйствія. Я слѣдила за отцомъ, который показался мнѣ очень измѣнившимся и постарѣвшимъ, слѣдила за всѣми его движеніями, ждала какого-нибудь счастливаго случая, который бы все измѣнилъ, — и вотъ чѣмъ все кончилось.

Она закрыла лицо руками и помолчала.

— Вы можете представить себѣ, что я перетерпѣла, узнавъ въ среду утромъ объ убійствѣ отца. И нужно было не выдать себя, дѣлать видъ, что я интересуюсь убійствомъ только изъ любопытства. У меня не было никакихъ предположеній. Я за послѣднее время не замѣтила ничего подозрительнаго — иначе бы предупредила отца, и онъ уѣхалъ бы.

— Бѣдная! Сколько вы выстрадали! — взволнованно воскликнулъ Филиппъ. — А я-то еще ворвался къ вамъ ночью. Какимъ вы сочли меня, вѣроятно, назойливымъ!

— Напротивъ того, — сказала Мэри съ грустной улыбкой:- я удивлялась вашей деликатности и вашему участію, не понимая его.

— Скажите, — спросилъ Филиппъ, — вы не замѣтили, что вашъ отецъ ухаживалъ за м-ссъ Оппотери?

— Нѣтъ. — И на слѣдствіи меня болѣе всего удивило именно показаніе м-ссъ Оппотери.

— М-ссъ Оппотери — медленно произнесъ Филиппъ — несомнѣнно причастна къ убійству. Отпечатки пальцевъ — ея, и это для меня самое убѣдительное доказательство. Она вообще очень подозрительная особа. Вчера она представилась, что ей дурно, и въ это время выкрала два банковыхъ билета изъ моего кармана и замѣнила ихъ другими. И странно, — мнѣ въ голову не приходило подозрѣвать ее, пока вы не показали, что это отпечатокъ не вашихъ пальцевъ.

— Я слѣдила за м-ссъ Оппотери два дня и пришла къ убѣжденію — я васъ сейчасъ очень поражу — что это дядя Вальтеръ.

— Что за фантазія!

— Это онъ — могу васъ увѣрить. Я была на похоронахъ моего бѣднаго отца, и тамъ была м-ссъ Оппотери — только она одна и была, кромѣ меня, изъ жильцовъ нашего дома. Мнѣ показалось, что она съ какимъ-то особеннымъ удовольствіемъ разыгрываетъ комедію печали. И въ ея походкѣ я открыла странное сходство съ походкой моего отца. Я тогда поняла, что это — дядя Вальтеръ.

Мэри поднялась съ мѣста. Она была страшно взволнована.

— Только онъ одинъ могъ задумать и выполнить до конца такое преступленіе! — воскликнула она. — Все его показаніе было выдумано съ начала до конца. При его любви въ актерству, ему пріятно было представиться женщиной и даже невѣстой человѣка, котораго онъ убилъ, и сочинять небылицы о таинственныхъ незнакомцахъ и русскихъ тайныхъ обществахъ.

— Если то, что вы говорите, правда, — отвѣтилъ Филнопъ, — то Вальтеръ Поликсфенъ — геніальный преступникъ. Мы скоро это узнаемъ.

— Что же мы теперь сдѣлаемъ?

— Я пойду въ комнату м-ссъ Оппотери. Она — или онъ — вернулся какъ разъ передъ вами.

XVI

— Васъ я съ собой не возьму, — сказалъ Филиппъ властнымъ тономъ, такъ какъ боялся подвергать ее опасности. Мэри Поликсфенъ, привыкшая къ преклоненію и повиновенію своихъ поклонниковъ, была поражена этимъ покровительственно-авторитетнымъ тономъ старшаго брата, какимъ съ ней заговорилъ Филиппъ. Но ей это покровительство казалось пріятнымъ, и она повиновалась.

— Но я могу пройти наверхъ въ мою комнату и слушать, стоя у лѣстницы? — спросила она.

Противъ этого Филиппъ ничего не могъ возразить, и они поднялись вмѣстѣ, причемъ Филиппъ прошелъ мимо толпившихся въ передней полицейскихъ и репортеровъ, не удостаивая ихъ взглядомъ. Сдѣланное имъ важное открытіе наполняло его гордостью. Но еще болѣе волновало его другое чувство. Поднимаясь по лѣстницѣ рядомъ съ мнимымъ Мередитомъ и зная, кто онъ, Филиппъ чувствовалъ глубокую радость. Весь міръ казался ему прекраснымъ. На землѣ точно не было печали, — вся жизнь превратилась въ любовь и радость. Все прежнее казалось пустымъ, ничтожнымъ. Онъ въ первый разъ въ жизни полюбилъ.

Конечно, смерть капитана была трагична, а печаль Мэри велика; ему слѣдовало бы тоже поэтому быть печальнымъ. Но, глядя на нее въ ея нелѣпомъ мужскомъ платьѣ, съ нарисованнымъ шрамомъ, онъ чувствовалъ таинственную силу ея чаръ, и его захватывало счастье. Она еще свободна… Будущее, предстаилось ему въ самыхъ радужныхъ краскахъ.

— Что вы теперь намѣрены дѣлать? — спросила Мэри.

— Это зависитъ отъ обстоятельствъ. Я буду руководствоваться тѣмъ, что скажетъ м-ссъ Оппотери. Къ счастью, внизу есть полицейскій. Обѣщаю вамъ одно — что м-ссъ Оппотери не выйдетъ отсюда.

— Есть у васъ револьверъ?

— Револьверъ? Зачѣмъ?

— На всякій случай я дамъ вамъ мой, — сказала Мэри. Она быстро вошла въ свою комнату и вышла оттуда съ револьверомъ въ рукахъ. — Вотъ вамъ, — сказала она, — онъ заряженъ.

Онъ поблагодарилъ и сунулъ револьверъ въ карманъ; подойдя къ двери м-ссъ Оппотери, онъ постучалъ, но не получилъ отвѣта.

Мэри слѣдила за Филиппомъ, стоя у своей двери. Филиппъ сталъ стучать громче, но, не получая отвѣта, рѣшилъ войти; онъ толкнулъ дверь — комната была пуста. Онъ зажегъ электричество, оглянулся и вдругъ услышалъ за собой легкій шумъ. Быстро обернувшись, онъ увидѣлъ Мэри. Она была очень блѣдна.

— Будьте осторожны, — взволнованно сказала она, и сама вошла въ комнату, чтобы раздѣлить опасность, которой подвергался Филиппъ. Убѣдившись однако, что въ комнатѣ дѣйствительно никого нѣтъ, она успокоилась. Филиппъ заперъ дверь и принялся за тщательный обыскъ.

Комната была въ полномъ порядкѣ. За дверью, на крючкахъ, висѣло женское платье.

— Воображаю, какая талія! — сказала Мэри, и, сложивъ вдвое юбку мнимой м-ссъ Оппотери, свободно застегнула ее на себѣ.

— Тридцать-семь дюймовъ, — сказала она, повѣсивъ юбку на мѣсто, но тутъ же объяснила, что бываютъ женщины съ еще болѣе широкой таліей. Они продолжали осмотръ, нѣсколько совѣстясь трогать вещи, расположенныя необыкновенно аккуратно. Они нашли нѣсколько паръ сапогъ — не очень большихъ размѣровъ, затѣмъ, въ шкапу, перчатки, ленты, вуали и равныя мелочи. Филиппъ открылъ небольшой чемоданъ, который оказался пустымъ. Но Мэри, продолжая розыски, обратила вниманіе на пачку чулковъ, очень тяжелую на ощупь. Осмотрѣвъ внимательнѣе, они нашли спрятанныя тамъ деньги — около четырехъ фунтовъ золотомъ и серебромъ. На этомъ они покончили свой обыскъ, боясь возвращенія м-ссъ Оппотери, и вышли, стараясь не оставить никакихъ слѣдовъ своего посѣщенія.

Филиппъ предложилъ Мэри надѣть шляпу и выйти съ нимъ на улицу, такъ какъ ему нужно было съ ней поговорить, а онъ не рѣшался свободно говорить въ этихъ стѣнахъ.

Черезъ нѣсколько минутъ они шли по почти пустынному Кингсуэ, и Филиппъ, послѣ нѣкотораго молчанія, наконецъ сказалъ:

— Простите, миссъ Поликсфенъ, но такъ не можетъ продолжаться. У васъ нѣтъ никакой причины ходить теперь въ мужскомъ платьѣ. Я бы настоятельно совѣтовалъ вамъ стать снова женщиной.

Ему хотѣлось прибавить, что ему лично очень тяжело видѣть ее въ неподобающемъ видѣ, но онъ не рѣшился.

— Конечно, — задумчиво сказала она. — Но если я снова превращусь въ Джиральду, то это возбудитъ сенсацію, и опять начнется возня съ сыщиками и всякія непріятности.

Но Филиппъ, съ непонятнымъ для него самого упрямствомъ, продолжалъ настаивать на необходимости для Мэри бросить неподходящее платье, причемъ доказывалъ ей, что не нужно непремѣнно снова стать Джиральдой и возвращаться въ свою квартиру. Онъ предложилъ ей просто одѣться въ женское платье и нанять гдѣ-нибудь комнату.

— Гдѣ же я достану нужное мнѣ платье — да еще въ воскресенье? — задумчиво сказала Мэри, и тотчасъ же прибавила:- Впрочемъ, я могу поѣхать въ Гарри Старку. Ему я безусловно вѣрю.

— Къ Гарри Старку?

— Да. Это знаменитый костюмеръ. Онъ живетъ на Веллингтонъ-Стритѣ.

Филиппъ остановилъ проѣзжавшій мимо кэбъ и усадилъ въ него Джиральду, настоявъ на томъ, чтобы она поѣхала къ своему костюмеру, и назначилъ ей свиданіе черезъ часъ, на углу Боу-Стритъ и Лонгакра.

Мэри Поликсфенъ поддалась гипнозу его дружески-авторитетнаго тона и повиновалась его распоряженіямъ. Она обѣщала быть въ четверть восьмого на условленномъ мѣстѣ свиданія.

Филиппъ смотрѣлъ вслѣдъ отъѣзжавшему экипажу съ чувствомъ неизъяснимаго блаженства. Его волновало до слезъ довѣріе Мэри. Обстоятельства складывались въ какой-то чудесный сонъ. Еще два часа тому назадъ она была для него Джономъ Мередитомъ, — а теперь стала единственной женщиной въ мірѣ, причемъ и онъ для нея — больше, чѣмъ кто бы то ни было, въ Лондонѣ. Такъ, по крайней мѣрѣ, онъ думалъ и надѣялся.

XVII

Филиппу пришлось долго ждать на условленномъ мѣстѣ, такъ какъ онъ пришелъ слишкомъ рано. До того, какъ пробило четверть восьмого, онъ былъ совершенно спокоенъ, но потомъ уже каждая минута начинала казаться ему вѣчностью. Онъ ходилъ, стоялъ, волновался, читалъ по сотнѣ разъ однѣ и тѣ же афиши, и прошло болѣе часа, пока наконецъ онъ увидѣлъ кэбъ, остановившійся у самаго угла; онъ рѣшилъ, что она тамъ ждетъ его, и на этотъ разъ не ошибся. Она извинилась за промедленіе съ милой улыбкой, отъ которой сразу изгладилось у него воспоминаніе о долгомъ ожиданіи.

— Куда же мы направимся теперь? — спросила она.

— Вотъ увидите, — отвѣтилъ Филиппъ. Онъ назвалъ кучеру Гановеръ-Стритъ, сѣлъ подлѣ нея, и они поѣхали.

Онъ дѣлалъ видъ, будто даже не замѣчаетъ перемѣны въ Мэри, но на самомъ дѣлѣ былъ сильно пораженъ. Онъ бы никогда не повѣрилъ, что платье можетъ такъ перемѣнить человѣка. На Мэри былъ изящный простой траурный костюмъ, и она казалась въ немъ обаятельной. Ему даже непріятно было вспомнить, глядя на нее теперь, что глупый, нелѣпый Тони семьдесятъ-три вечера подъ-рядъ смѣлъ надоѣдать ей своимъ присутствіемъ въ театрѣ…

На вопросъ, куда они ѣдутъ, — Филиппъ объяснилъ, наконецъ, Мэри, что такъ какъ она не обѣдала, — «да и не завтракала», прибавила она сама, — то они ѣдутъ въ знакомый ему ресторанъ, гдѣ можно пообѣдать не на виду у всѣхъ, а въ отдѣльной комнатѣ. По дорогѣ она разсказала ему, какъ мистеръ Старкъ снабдилъ ее всѣмъ нужнымъ и помогъ ей принять свой естественный видъ.

— А шрамъ исчезъ? — спросилъ Филиппъ.

— Совершенно, — съ улыбкой отвѣтила она и подняла вуаль. Черты нѣжнаго лица, улыбка Мэри окончательно покорили Филиппа. — «Только съ этой минуты начинается моя жизнь», — подумалъ онъ.

Выбранный Филиппомъ ресторанъ посѣщался избранной публикой, но отличался тишиной. Филиппъ и миссъ Поликсфенъ прошли, никѣмъ не замѣченные, въ одинъ изъ кабинетовъ въ первомъ этажѣ. Лакей принесъ устрицы и вышелъ. Мэри подняла вуаль, сѣвъ за столъ, и въ эту минуту вернулся лакей, принеся лимонъ на подносѣ. Онъ увидѣлъ лицо Мэри и не могъ сдержать своего изумленія. Видно было по губамъ, какъ онъ прошепталъ имя:- Джиральда!

Мэри подозвала его своимъ мягкимъ, чарующимъ голосомъ.

— Вы узнали меня? — спросила она, и слуга, послѣ короткаго колебанія, признался, что узналъ.

— Я не желаю, чтобы меня узнали, — сковала она, — и надѣюсь, что могу, довѣриться вашей деликатности. Я попрошу васъ забыть о томъ, что вы видѣли меня.

Она хотѣла подкрѣпить свою просьбу тѣмъ, что вынула золотую монету, во лакей, видимо, обидѣлся. Не взявъ денегъ, онъ горячо увѣрилъ ее, что не выдастъ никому того, что видѣлъ ее.

Обѣдъ продолжался и близился къ концу, въ горю Филиппа, который заказывалъ безконечное количество блюдъ, только для того, чтобы продлить очаровательный часъ свиданія съ Мэри наединѣ. Они даже не обсуждали ужасной драмы, которая сблизила ихъ, а говорили о пустякахъ, которые принимали особое очарованіе при данныхъ условіяхъ. Въ десять часовъ пришлось, однако, подумать о необходимости разстаться. Филиппъ поглядѣлъ съ восхищеніемъ на Мэри, и только позволилъ себѣ сдѣлать замѣчаніе, которое было у него на языкѣ за все время обѣда.

— Ваши волосы — сказалъ онъ — выросли какимъ-то чудомъ. У васъ дивная прическа.

Она сразу объяснила ему, что Старкъ настоялъ на прическѣ изъ накладныхъ волосъ. — Вы не осудите меня за это? — спросила она съ милой улыбкой. Филиппъ покраснѣлъ отъ счастья. Она не только довѣряла ему, но еще признавала за нимъ право относиться въ ней критически. Онъ былъ наверху блаженства.

Быстро позвонивъ, онъ потребовалъ счетъ и уплатилъ, не глядя, щедро вознаградивъ лакея за выказанное имъ прежде безкорыстіе. Къ счастью, у него было еще нѣсколько золотыхъ, кромѣ тысячныхъ билетовъ, которые было бы опасно трогать.