Помоги проекту - поделись книгой:
Выйдите из дома, выберите любое место (им может стать лавочка в парке, кафе, пляж) и опишите его. Какие детали своего окружения вы можете передать на бумаге? Какие запахи, звуки и цвета привлекают ваше внимание? Тепло там или холодно? Какое там царит настроение? Напишите абзац, подробно рассказывая, где находитесь.
Проверка
1. Сколько раз вы садились за утренние страницы на этой неделе? Вам удается браться за них сразу и заниматься ими, не прерываясь и не отвлекаясь?
2. Удалось ли вам сходить на творческое свидание? Как вы провели время? Вы заметили проявления синхроничности, прилив оптимизма или ощущение присутствия дружественной высшей силы? Или все сразу?
3. Вы ходили на прогулки? Вам удается гулять в одиночестве, ни на что не отвлекаясь? Вы пробовали выходить из дома, обдумывая какой-то вопрос и надеясь получить на него ответ?
4. Вам удается выполнять дневную рабочую норму? Сколько страниц уже насчитывает произведение, над которым вы работаете? Вы испытываете воодушевление, наблюдая, как их стопка растет?
Неделя третья
Итак, вы вошли в рабочий ритм – теперь пора научиться доверять своему творческому процессу, своим идеям и себе. Эссе этой недели направят вас в стремлении писать честно и поддержат в борьбе с самыми что ни на есть человеческими проблемами: завистью, тревогой и сомнениями в собственной компетентности, которые наряду с синхроничностью и радостью в какой-то момент настигают любого писателя. Они подскажут, как справиться с периодами затишья, попросить о наставлениях свыше и вновь обрести надежду.
Вы уже «зашли в воду», и упражнения этой недели помогут вам оставаться на гребне волны и работать, не теряя веры и достоинства.
Доверяем своим идеям
Я дружу с одним писателем, который переживает творческий кризис. Я называю это «кризисом», а не «тупиком», поскольку верю, что он вновь начнет писать… со временем. Он уже благополучно закончил три книги и обожает писать. Но проблема в том, что он не знает, о чем писать. У него есть идеи – много идей, – только он им не доверяет. За те месяцы, что прошли с начала творческой паузы, в беседе я не раз слышала, как он высказывает множество мыслей и тут же их все обесценивает.
«Звучит неплохо», – говорю я.
«Думаешь?» – в его голосе слышится сомнение.
Новый день, новая идея. «Звучит неплохо», – повторяю я.
«Ты правда так думаешь?» Он не уверен. Мой друг – хороший писатель, и идеи у него хорошие.
Он мог бы с успехом творить, зацепившись за любую из них, если бы только… смог им довериться. Будучи автором замечательной книги о выходе из творческого тупика, он пренебрегает собственными советами. Вместо этого он прислушивается к голосу внутреннего критика, который нашептывает ему одно и то же, какая бы идея его ни посетила: «Это не годится».
Кто сказал, что не годится? Внутреннему критику угодить невозможно. Он подкрадывается, словно змей, и осуждающе шипит. Мой друг, талантливейший человек, сам себя признает глупцом. Будучи не в силах осознать, что критик недоволен всегда и всем, он верит каждому новому залпу ядовитого сарказма. Вместо того чтобы отвергнуть карикатурные замечания («Спасибо, что поделился своим мнением»), он принимает их близко к сердцу.
Ему пригодилась бы такая позитивная установка: «Я рассуждаю здраво и разумно». А еще можно прибавить: «Мои идеи весомы и заслуживают доверия». Жизнеутверждающая молитва – действенный инструмент в борьбе против негативных убеждений. Фраза «Я доверяю своим суждениям» может стать ценным оружием. Поклявшись в верности собственным мыслям, можно отразить нападки внутреннего критика.
«Сейчас обрадуешься, – сказал мне мой приятель по телефону. – Я купил несколько тетрадей и планирую писать от руки. Ты так делаешь, и тебе помогает. Думаю, мне тоже пойдет на пользу».
«Думаю, да», – отвечаю я. Мой собственный опыт показывает, что, когда я пишу от руки, текст сам ведет меня от одной мысли к другой. Если моему другу удастся довериться какой-нибудь идее в достаточной степени, чтобы начать, письмо от руки наверняка поможет ему двигаться дальше. В моем случае это определенно так.
Я придумала еще один способ выманить своего приятеля из творческого тупика. Мысль простая, но я все равно ею делюсь. Говорю ему: «Возьми ручку. Пронумеруй строки от одного до десяти. И десять раз закончи следующую фразу: «О чем мне правда хотелось бы написать, так это…»
Мой друг скептически фыркает, сомневаясь, что такой примитивный трюк и впрямь сработает. «Потом выбери один пункт из списка», – продолжаю я, не обращая внимания на его сопротивление.
«И все?» – изумленно произносит он.
«И все, – отвечаю я. – Совсем не обязательно, чтобы писать было тяжело».
«А это мысль!» – восклицает он. Я почти слышу, как шестеренки его писательского механизма, щелкая, встают на место.
«Пользуйся», – говорю в ответ. Повесив трубку, я чувствую, что надежда есть.
Честность
Чтобы писать, нужна смелость. Совсем немного – ровно столько, чтобы заявить: «Пожалуй, я попробую». Чтобы взяться за перо, надо дерзнуть. Бытует миф о том, что писатели – это кучка избранных. Мой личный сорокалетний опыт говорит о том, что дела обстоят совсем иначе. Я много раз видела, как робкие люди начинают творить и достигают замечательных результатов. Только вчера я получила записку: «Дорогая Джулия, мне шестьдесят лет, и я только что дописала детскую книгу. Благослови вас Господь!»
Я убеждена в том, что каждый человек способен писать – так же, как все мы можем говорить. Нужно лишь желание попробовать. Чтобы войти в писательский мир, достаточно одного качества: честности. Если писать искренне, можно достичь успеха. Честность требует желания творить во имя служения. Такая позиция дарует смирение, а оно к себе располагает. Читатель отзовется, если открыть ему сердце. Когда я пишу, то всегда спрашиваю себя: «Честна ли я сейчас? Искренна ли? Настроена ли я на служение?» Если отвечу на все три вопроса утвердительно, написанное мной выдержит испытание критикой. Вы убедитесь в этом на собственном опыте.
Слишком часто начинающие писатели задаются не теми вопросами, скажем: «Гениален ли я? Производит ли впечатление то, что я пишу? Запоминается ли?» Задавая неправильные вопросы, мы невольно подгоняем свое творчество под требования собственного эго. Лишь когда мы перестаем обращать на него внимание и отдаем предпочтение честности, написанное нами обретает естественную, настоящую весомость.
Я думаю, что на вопрос «Кто может писать?» следует отвечать так: кто угодно. Писатели – это не избранное меньшинство. На самом деле писателем может стать любой, кто взял ручку и бумагу с намерением рассказать правду. Именно желание откровенно поделиться своими впечатлениями дарует автору голос. Когда писатель стремится быть искренним, в его словах появляется отблеск правды. И именно она помогает ему наладить связь с читателем. А правда доступна каждому.
Все начинается с утренних страниц, когда вдали от посторонних глаз мы выплескиваем ту истину, что хранится в нашем сердце. Ведя страницы, мы учимся искренности. Стремясь к достоверности, мы становимся все честнее. Со временем эта честность переносится с утренних страниц на все наше творчество. Мы пишем с неумолимой откровенностью, и она помогает нам завоевать доверие читателей. Мы обретаем право писать, проявляя уязвимость, и наше творчество «выправляет» мир. Разве удивительно, что я так люблю писать?
Уязвимость
Сегодня полная луна, но она скрыта за облаками. Дождь моросит по оконным стеклам. Подходящий вечер, чтобы остаться дома, но я не могу усидеть на месте. Не зная, куда себя деть, я звоню подруге.
«Джулия, у меня такая скучная жизнь», – сетует моя приятельница, хотя она писательница, и жизнь у нее далеко не скучная. Она написала дюжину книг, все они интересные, все автобиографические.
«Об этом и пиши – о своей скучной жизни», – подтрунивая, советую я.
Бытует мнение о том, что писатели – люди крепкие, закаленные, неуязвимые. На самом деле все совсем наоборот. Хороший писатель – уязвимый писатель, он готов предстать беззащитным, а вовсе не всесильным. Самые лучшие произведения написаны от сердца, а оно ранимо.
Если текст кажется пресным и плоским, значит, автор отказался рассказать такое, о чем, по его мнению, говорить нельзя. Он скрыл уязвимость, спрятал тайны своей души.
Всякий раз, решаясь на полную искренность, мы привносим в свое творчество «изюминку». Учась спокойно относиться к неудобной правде, мы становимся смелее. Идя на риск, который кажется серьезным – а иногда и впрямь является таковым, – мы покоряемся самим себе. Недавно еще одна моя подруга, признанная писательница, взялась за перо в полной уверенности, что ее отношения скучны, как и ее проза. Продолжая работать и пытаясь поделиться правдой о том, о чем рассказать невозможно, она написала: «Я соскучилась по чувственному сексу. Мы обнимаемся, но страсти нет». Стоило ей излить свои глубокие переживания на бумагу, как ее текст стал живым, перестав быть скучным. Вот что пишет другая писательница: «Меня не устраивает мой текущий вес. Одежда стала мала, и я больше не кажусь себе привлекательной. Мне нужно сбросить килограммов десять».
А вот слова другого автора: «Я боюсь, что говорю избитые вещи. Я не осмеливаюсь выразить то, что чувствую на самом деле».
Всех этих писателей объединяет нечто общее: потребность быть искренними. Когда они осмеливаются проявить честность, письмо будто вспыхивает изнутри. Уверенность в том, что их идеи скучны, улетучивается. Требуется лишь смелость, но найти ее в себе бывает не так уж и просто. В уединении ведя утренние страницы, мы становимся храбрее. Позволяя себе честность на бумаге, мы учимся проявлять ее и в жизни.
Одна красивая женщина шестидесяти с небольшим лет однажды воскликнула в разговоре со мной: «Джулия, неужто вы хотите сказать, что я должна писать о том, что чувствую на самом деле? Я веду два дневника: публичный – где пишу как духовно развитый и позитивный человек, и личный – который, я надеюсь, однажды будет уничтожен, потому что он показывает мою мелочность и страхи».
«Попробуйте поменять их местами, – посоветовала я ей. – Осмельтесь показать людям свой личный дневник. Ведь ваши признания – это человеческий опыт. Когда вы пытаетесь казаться святой вопреки собственным ощущениям, ваше письмо становится бессодержательным – именно это вы имеете в виду, называя его скучным».
Описывая свои истинные чувства, мы открываемся миру. А открывшись – становимся уязвимыми. Самые сильные произведения отражают людскую натуру – и ее хрупкость.
Писатель А. находит нового пылкого любовника и больше не хочет довольствоваться сугубо платоническими отношениями. Писатель Б. начинает проводить много времени на беговой дорожке и постепенно сбрасывает вес. Писатель В. осмеливается поделиться с людьми новыми выводами и умозаключениями. Писатель Г. открывает людям свои сокровенные мысли. Все эти авторы рискнули довериться вселенной.
Проявляя уязвимость, мы обретаем силу. Как это ни парадоксально, ранимость дарует нам мощь. Как показывает творчество, человеческое сердце – тонкий механизм, оно склонно к сентиментальности и радикальной смене настроений. Оно открыто и приемлет противоречия. Оно не притворяется, что обладает нечеловеческой силой, а, напротив, обнажает свою уязвимость.
Тревога
Небо серое. Не умиротворенно-серое, а тревожное. Всюду одни лишь серые тона: грядет ненастье. Близится гроза, спускающаяся с четырехкилометровых горных вершин сюда, на высоту двух с половиной километров. Я тревожусь перед надвигающейся бурей. С чувством беспокойства переворачиваю страницу.
Тревога – это энергия, ее сгусток. Для писателя это ценное топливо. Она похожа на страх; подобно страху, она пришпоривает нас, подталкивая писать. И мы приступаем к работе. «Я беспокоюсь, потому что…» Но тревогу непросто объяснить. Ее можно испытывать без видимой причины, как часто и бывает. В отличие от страха, который имеет конкретный мотив, тревога туманна, необоснованна. И поэтому мы говорим: «Мне не по себе, сам не знаю почему». Это признание – первый шаг на пути к спокойствию. Мы поддаемся тревоге: проще сдаться, чем бороться с ней, ведь от этого она лишь усиливается. В конце концов, беспокойство, как и любое другое душевное состояние, не может длиться вечно и однажды пройдет.
Начался сильный ливень, но его капли стучат громче, чем обычно. Ну конечно: дождь сменился градом, и тот с ревом обрушивается на землю. Теперь моей тревоге есть за что уцепиться. Градины размером с шарики для игры в «Марблс» падают с неба вперемешку с теми, что больше напоминают бильярдные шары. А вдруг они разобьют окно? Я встревожена, как и моя собака. Она носится из комнаты в комнату в поисках тихого прибежища, но спрятаться негде.
«Лили, все хорошо, мы в безопасности», – успокаиваю я ее, да и себя заодно. Град заканчивается так же внезапно, как и начался. Меня окружает неземная тишина. Я готовлюсь, что град того и гляди начнется снова, но все стихло. Робко, понемногу, беспокойство отступает. Неужели оно и впрямь было вызвано непогодой?
Взяв ручку и бумагу, я подробно описываю грозу. Я пишу быстро, стараясь обогнать тревогу. С каждым словом мне мало-помалу становится легче. Я сбавляю темп. Замечаю: мне не хватает той скорости, что дарила тревога. Я ловлю себя на мысли, что с точки зрения творчества беспокойство – не самый приятный, но все же друг. Решено: в следующий раз, когда меня одолеет тревога, я сразу же сяду писать, пустив в ход подаренную ею энергию.
Вскоре мне представляется такая возможность. Следующим утром ветер качает сосну за окном. Сотрясая оконные стекла, он представляет вещи в их истинном масштабе. Природа могущественнее меня. Моя дочь Доменика, которая живет в Иллинойсе, прислала фотографии сломанных веток. Потом позвонила и сказала, что у них готовятся к торнадо. «Какова вероятность, что их зацепит?» – гадаю я в испуге. Взглянув на снимки, я убедилась, что смерч и впрямь прошел очень близко.
Здесь, в Нью-Мексико, тоже дует сильный ветер, хоть торнадо его и не назовешь. Он катит грозовые облака вниз по горным склонам. Малышка Лили, восприимчивая к погоде, прячется под стол. Она жмется поближе ко мне. Мне тоже хочется, чтобы она была рядом. В компании друг друга нам обеим спокойнее.
Сев писать, я использую проверенный прием: обращаю свою тревогу в стихи.
Сочиняя стихи, я чувствую, что нахожусь в безопасности.
Лили слушается и ложится у моих ног. Она и правда очень мила. Я улыбаюсь, наблюдая, как она выполняет мои рифмованные команды. Я вдруг вспоминаю о своей подруге и коллеге-поэтессе Джулианне Маккарти. Буквально вчера она изложила мне свою формулу счастья: благодарность и юмор. Сегодня благодарности у меня маловато, зато юмора хоть отбавляй:
Я отправляюсь на кухню, чтобы разогреть порцию картофельной запеканки. Собака семенит за мной. Пока я ем запеканку, она будет уплетать свой корм. «Обезьянничаешь». Стоит мне отложить в сторону ручку, как она тут же ее хватает. Да уж, истинный питомец писательницы, шучу я. Ее шалости меня смешат. Если бы она и правда могла писать, она, наверное, сказала бы обо мне что-нибудь в этом роде:
Верно, Лили рядом. Из-за сильного ветра сработала охранная сигнализация. Громкие звуки напугали ее. Мне тоже страшно. Я звоню Нику, который живет в двадцати минутах езды от моего дома.
«Буду у тебя через двадцать минут», – говорит он. В ожидании я перечитываю получившиеся стишки, тихонько посмеиваясь. В очередной раз рифмовка помогла побороть тревогу. Двадцать минут спустя, сдержав слово, в дверь стучит Ник. Он позвонил в страховую компанию, и ему сказали, что сработала не сигнализация, а детектор дыма. Забравшись на стремянку, он тянется к устройству, контролирующему содержание углекислого газа в воздухе: сигнал действительно исходит от него. Он отключает детектор, и шум прекращается. Ник спускается на пол, где его с признательностью встречает Лили. Как и я, она видит в нем спасителя. Пожалуй, стоит сочинить стихотворение в благодарность.
Попробуйте слагать стихи
Я шагала на север по грунтовой дороге неподалеку от дома. День был тихий, я спокойно прогуливалась, пока вдруг едва не наступила на змею, что лежала всего в шаге от меня. Она была мертва – попала под машину, – но мне было все равно. Как ни крути, змея есть змея, а я их до ужаса боюсь. Отскочив назад, я предоставила мертвой рептилии пространство для маневра. А вдруг она жива? Я тут же ринулась домой. Осматриваясь, пересекла двор. Мимо проскочила ящерица, но их я не боюсь – только змей. Та была серебристая – цвета смерти. Поспешив зайти в дом, я тут же схватила ручку и бумагу.
И написала:
Это короткое двустишие частично помогло мне побороть испуг. Ведь если я могу писать о змее, значит имею над ней хоть какую-то власть. Описывая то, что внушало мне страх, я меньше боялась. Это стало для меня ценным уроком.
Не все боятся змей, но у всех есть страхи. Например, мой друг Боб боится медведей. Он проводит лето высоко в горах Сангре-де-Кристо, где водятся эти звери. По ночам он вооружается мощным ручным фонариком, который широким лучом освещает тропу. Выйдя из машины, Боб спешит в дом, с ужасом представляя, что поблизости бродит медведь. Днем он находит медвежьи следы, пугаясь еще сильнее. Это не просто его фантазии: медведи там действительно водятся. Чувствуя его страх, я посвящаю ему стихотворение:
Как и стихотворение про змею, это четверостишие о медведе помогает преодолеть боязнь. Письмо – могущественная вещь, и оно куда сильнее наших страхов. Неподалеку от соседского дома видели пуму. Она притаилась на высокой глинобитной ограде, готовая спрыгнуть и наброситься на свою жертву. Следуя примеру своего приятеля Боба, я ношу с собой мощный фонарик, с его помощью освещая путь в темноте. Никаких кошек не видно. Благополучно добравшись до дома, я пишу:
Пока я рифмую эту короткую прибаутку, мне становится легче. Я дома, в безопасности. Пусть огромная кошка рыщет в округе. Она не причинит мне вреда. Поэтому я и говорю: пишите о том, чего боитесь. Вот и я пишу.
В следующий раз, когда вами овладеет тревога, попробуйте сложить стихи, и вы сами увидите, как она отступит.
Зависть
Зависть – это карта местности. Она с невероятной точностью подсказывает нам, куда и к чему мы стремимся. Не поймите превратно: зависть – это друг, который не будет с вами церемониться. Она вполне однозначно дает знать, каких достижений и похвал мы жаждем. Какими мелочными мы в итоге себе кажемся! Зависть сдавливает грудь, скручивает желудок, поддакивает тревоге. Нам не нравится ее испытывать, хотя мы не раз слышали, что это естественное человеческое чувство. «
Я ненавижу признаваться в зависти – даже самой себе. По сути своей это острое чувство растет из страха – страха того, что в мире на всех добра не хватит.
Но добра предостаточно, хоть зависть и уверяет нас в обратном. Эта эмоция, в основе которой лежит страх, понижает нашу самооценку. Убеждает, что нам
Зависть мешает нам видеть дальше своего носа. Не дает смотреть на жизнь объемно, заставляя зацикливаться на частностях. Мы забываем о своих триумфах, которых зачастую немало, и замечаем лишь поражения. «И так будет всегда», – бичуем мы себя. Но правда ли это?
Это чувство можно обратить в свою пользу. Ведь оно показывает нам, куда идти, чтобы достичь желаемого. В своих лучших проявлениях зависть – это мотивация. Она заставляет нас прилагать больше усилий, вместо того чтобы признать поражение. Усердие в итоге может принести нам победу. И тогда мы перестаем завидовать достижениям других людей и начинаем ценить их как своих коллег или даже вдохновителей.
Одна моя приятельница предлагает иной взгляд на вещи. «Моя зависть, – говорит она, – связана с человеком, а не с творчеством. Оглядываясь назад, я радуюсь, что мне не достался тот, с кем, как мне казалось, я хотела быть».
Так что в наших неосуществившихся желаниях можно – пусть и непросто – увидеть Божий промысел. Порой зависть дарит нам возможность духовного роста. В сущности, так всегда и бывает, ведь она требует от нас честности. Мы вынуждены признаться в своих мечтах и желаниях. Согласиться, что нас злит, когда кому-то удалось нас превзойти. Зависть влечет за собой дар самосознания. Учитывая все вышесказанное – может, она не так уж и плоха? Чувство это, несомненно, болезненное, но, как не раз отмечали мудрецы, боль – верный признак духовного развития. Зависть призывает нас расти.
Скромность
Бытует распространенное мнение, будто писать тяжело. Дело в том, что всем нам хочется писать идеально. Писать гениально, умно. Писать так, чтобы не было необходимости вносить никакие правки. Чтобы написанное производило на людей впечатление. Чтобы оно доказывало, какие мы умные. Короче говоря, мы требуем от своего творчества чего угодно, за исключением того, что оно на самом деле призвано делать: транслировать идеи. Когда автор изъявляет желание писать во имя служения, он начинает изъясняться более понятно, убедительно, честно. Большинство людей хочет гордиться своим творчеством, в то время как на самом деле необходима скромность.
Бернис гордилась тем, какие умные тексты у нее выходят. Одно за другим она строила предложения, демонстрируя свое мастерство. Представьте себе ее разочарование, когда я предположила, что она пишет слишком заумно, слишком гениально, и тем самым отталкивает читателей, а вовсе не привлекает.
«Но, Джулия, – запричитала она, – я трачу много сил, чтобы хорошо писать. И горжусь этим».
«В том и заключается проблема, – ответила я. – Гордыня мешает тебе общаться с читателем. Я предлагаю тебе кое-что попробовать. Попытайся писать, настроившись на служение. Позволь высшей силе писать твоей рукой. Просто попробуй», – уговаривала я, зная по собственному опыту, что это сработает.
Со злостью и неохотой Бернис последовала моему совету. К ее удивлению, она стала писать лучше. Она больше не пыталась казаться умной, а стремилась изъясняться понятно.
«Знаешь, Джулия, мне стало гораздо проще», – признала Бернис.
«Все потому, что ты больше не пытаешься делать два дела сразу – общаться с читателем и пытаться его впечатлить». Весьма иронично, что новые тексты Бернис производили большее впечатление.
Когда мы пишем, исходя из желания служить, нам удается ясно передать свою мысль. Если же нами движет эго и гордыня, потребность показаться умными, мы начинаем писать поверхностно, пытаясь манипулировать. Разве удивительно, что читателей это отталкивает? Когда автору хватает скромности стремиться «записать что-нибудь», а не «выдумать что-нибудь», его письмо становится доступным для понимания. Оно больше походит на беседу. Он слушает и записывает то, что «слышит».
Ему начинает казаться, что текст «сам себя пишет». Подобно Бернис, автор превращается в канал, или, если угодно, проводник, через который свободно течет творчество. Обучаясь искусству слушания, мы действительно становимся более восприимчивыми, лучше улавливаем то, что хочет быть написанным. Прислушиваясь, мы увереннее стоим на ногах как писатели.
Ясность идет на пользу писателю, а путь к ней лежит через скромность. Освободившись от влияния эго, наше творчество становится легким для восприятия, трогает за душу. Однако, чтобы писать сердцем, а не головой, вам, вероятно, придется призвать на помощь всю свою скромность. Ведь эго зачастую отказывается уступать. Писатели-новички часто стремятся казаться «умными», однако порой излишняя «заумность» как раз и мешает писать хорошо.
Хороший текст – это понятный текст, а ясность подразумевает простоту. Когда мы пытаемся выглядеть «умными», в нашем письме зачастую появляется ненужная сложность, из-за которой читателю приходится догадываться, к чему мы ведем на самом деле. Хороший текст доступен для понимания. Благодаря простоте становятся ясны наши истинные намерения, и читатель точно знает, о чем идет речь. Писать просто – значит писать хорошо.
Поделиться книгой: