История России. Московско-царский период. XVI век

Рядом с развитием монархической самодержавной власти в Московском государстве получило более прочную организацию и высшее служилое сословие, то есть боярское. При обзоре предыдущего периода нашей истории мы видели, какая масса князей и бояр приливала в Москву из бывших удельных княжеств, как увеличилось через то московское боярство и какую внутреннюю борьбу вызвал в нем этот прилив, борьбу за старшинство или так называемое «местничество». Со второй половины XV века, вместе с окончательным упразднением уделов, число княжеских семей, поступивших на службу московского государя, возросло до такой степени, что придворная аристократия — если можно так выразиться — окрасилась в княжеский цвет, что еще более придавало блеску московскому самодержавию. Сыновья и внуки еще недавно самостоятельных владетелей теснились теперь вокруг его трона и заискивали его высоких милостей. Но вместе с тем они, конечно, еще не успели забыть о недавнем прошлом и при удобном случае могли высказать притязания, не согласные с развивающимся самодержавным строем, в особенности притязание на право быть главным советником государя и занимать важнейшие места в управлении. Хотя вообще княжеские фамилии и успели занять в Москве высшие ступени аристократической или боярской лестницы, однако далеко не все разросшиеся ветви этих фамилий достигали сих ступеней. Московские государи, именно Иван III и Василий III, чтобы ограничить их притязания и предупредить их сплоченность, искусно воспользовались высшим правительственным учреждением, то есть Боярскою думою. Сия дума, около того времени получившая более определенную и прочную организацию, состояла из трех классов: бояр, окольничих и думных дворян, с прибавлением нескольких дьяков. Тот член боярской фамилии, который заседал в думе, носил сан истого боярина. Этот сан сделался высшим достоинством в московской служебной аристократии; он давался государем только лицам самых знатных и старых родов, как княжеских, так и некняжеских. В течение XVI века в составе думных бояр встречаются, с одной стороны, потомки Игоревичей и Гедиминовичей, как князья Ростовские, Ярославские, Пронские, Микулинские, Шуйские, Бельские, Воротынские, Мстиславские, Щенятевы, Булгаковы, Голицыны, Куракины, Оболенские и прочие; а с другой — потомки старого московского нетитулованного боярства, каковы: Воронцовы, Юрьевы, Бутурлины, Челяднины и некоторые другие. Хотя число княжеских фамилий здесь преобладало, зато многие члены этих фамилий, особенно младшие их ветви, остались вне боярского сана и поставлены были ниже помянутых нетитулованных фамилий.

Члены княжеских фамилий, менее знатных, попали в думу только в качестве окольничих и только отчасти потом дослужились до боярского сана. В числе окольничих в XVI веке вообще преобладало старое московское (нетитулованное) боярство, которое, как видно, успело отстоять за собой вторую ступень, уступив первую только знатнейшей княжеской аристократии и став выше менее знатных княжеских родов; таковы фамилии Морозовых, Тучковых, Салтыковых, Шеиных, Беззубцевых, Шереметевых, Сабуровых, Годуновых, Колычевых и так далее. После бояр и окольничих третью ступень в думе занимали думные дворяне; о них источники упоминают со времени Василия III и малолетства Грозного, называя их «дети боярские, которые в Думе живут». Такое выражение ясно указывает на их происхождение: государь (может быть, уже Иван III, а тем вероятнее Василий III) брал наиболее родовитых людей из сословия детей боярских и сажал их в думу, где некоторые из них потом дослуживались до окольничества и даже до боярства. Эти думные дворяне принадлежали обыкновенно к обедневшим и захудалым фамилиям, выделившимся из родов княжеских и простых боярских. Подобных захудалых фамилий, иногда даже утративших свой прежний княжеский титул (например, Ржевские, Татищевы и пр.), с течением времени образовалось большое количество. Иногда же государь жаловал в думные дворяне людей совсем не родовитых, но хороших дельцов, которых потом возвышал в окольничие; например, Алексей Адашев. Точно так же думные дьяки иногда жаловались в думные дворяне и могли достигать окольничества (например, Василий Щелкалов), но никогда боярства.

Организованная таким образом, Боярская дума хотя и ставила на первом месте знатные княжеские роды, но сильно ограничивала их как немногочисленным выбором, так и помещением наряду с ними людей менее родовитых, зато отличавшихся заслугами и умственными дарованиями.

Удельные князья, переходившие на московскую службу, обыкновенно сохраняли за собой владение многими землями и вотчинами, находившимися в их прежних уделах, пользуясь при сем разными привилегиями в отношении суда и администрации; таковы были потомки князей Ярославских и Белозерских. Иногда они продолжали ведать своими уделами в качестве наместников великого князя Московского; некоторые из них выступали в походы все еще во главе своих особых удельных дружин, как, например, князья Воротынские и Одоевские. Таким образом, поддерживались тесные связи между потомками удельных князей и населением их бывших уделов, поддерживались старые воспоминания и притязания. Иван III и Василий III относились к этим связям с осторожностью и терпимостью, предоставляя действовать времени и обстоятельствам; при случае они покупали вотчины у бывших удельных князей и выменивали их на другие. Но Иван IV со свойственным ему нетерпением, деспотизмом и ненавистью к знатнейшим фамилиям старался возможно скорее порвать их старые связи с бывшими уделами; поэтому часто или конфисковывал у них наследственные вотчины под каким-либо предлогом, или произвольно менял их на вотчины и поместья, расположенные в других областях государства. Рядом с казнями, заточениями, насильственным пострижением и даже запрещением жениться для прекращения или ослабления знатнейших родов эти меры хотя и ускоряли достижение цели, но, как всякое насилие, производимое при том без особой государственной нужды, они вызывали пока глухое раздражение и прибавляли лишние семена для будущих смут.

Наплыв удельно-княжеских фамилий в Москву, как известно, повел к частым столкновениям как между ними самими, так и со старым московским боярством из-за мест или собственно из-за близости к государю. Прошло немало времени, пока боярская аристократия сложилась в определенную иерархическую лестницу, верхние ступени которой заняли прямые потомки важнейших удельных князей. Но, при сложности и запутанности генеалогических счетов и притязаний, сделались неизбежными споры и пререкания из-за мест в войске, в управлении, в придворных чинах и обрядах и тому подобного. Московские государи вначале относились к этому местничеству благодушно и даже, по-видимому, поощряли его, так как оно возбуждало соперничество среди боярской знати и мешало ей сплотиться в одно сильное сословие, опасное для развивавшегося московского самодержавия. Такие строгие государи, как Иван III и Василий III, терпеливо разбирали местнические споры, обсуждали взаимное положение предков и прежнюю службу споривших сторон и произносили довольно беспристрастные решения. Неудобства притязаний на важнейшие места — притязаний, иногда не соответствовавших личным способностям, скорее всего начали сказываться, конечно, в военном деле. Местнические пререкания воевод, происходившие нередко в виду неприятеля, служили одной из причин наших неудач и поражений. В 1550 году, как мы видели, были изданы правила взаимного счета местами для воевод всех пяти частей московской рати. Само правительство, таким образом, признавало законность этих счетов; причем только младшим членам княжеских фамилий или «княжатам» и потом детям боярским приказывало не считаться местами. Сие последнее правило является первой слабой попыткой ограничить распространение местничества. Затем, в течение всего XVI века, мы не видим никаких серьезных мер к его ограничению: верховная власть, очевидно, находила пока небезвыгодными для себя счеты породой и службой, возбуждавшие столько соперничества и розни между знатными фамилиями. И это явление все более и более укоренялось в боярской среде. Сам Грозный царь довольно мягко относился к местническим спорам и счетам; он или сам разбирал их, или назначал нескольких бояр и дьяков для обстоятельного разбора этих счетов. Иногда он разводил местников, признанных равными по своему отечеству (по своей породе), то есть одного из них отставлял от назначенной должности и тем прекращал жалобу челобитчика на то, что ему ниже такого-то быть невместно. А за челобитье, признанное неправильным, назначал пеню с челобитчика в пользу его противника. Иногда для прекращения или предупреждения споров какая-либо временная служба объявлялась безместной («служить без мест, а когда служба минет, тогда и счет будет дан»). Учреждение опричнины, как бы направленной против старых боярских притязаний, нисколько не уменьшило местнических споров. Напротив, со времени ее число спорных дел о местах значительно увеличилось, может быть, именно потому, что опричнина не могла не внести некоторой путаницы в родовые счеты.

Так как местнические споры вращались главным образом в сфере родословия, то, естественно, для каждой боярской фамилии ее родословное древо получило большое значение. Пример многих знатных фамилий, ведших свое происхождение с одной стороны от князей, перешедших в Москву из Литвы или Западной Руси, с другой — от выезжих из Орд мурз и царевичей, заразительно влиял на боярскую аристократию нетитулованную, то есть не причислявшую себя к потомкам Владимира Великого. В ее среде возникло явное стремление выводить своих предков от каких-либо знатных иноземных выходцев. Во главе этого стремления, впрочем, стояла великокняжеская династия с ее легендарным происхождением от пришлых варяжских князей.

В XVI веке, вероятно под влиянием Софьи Фоминичны и приезжих с ней греко-итальянцев, при московском дворе легенда о варяжском происхождении династии пошла еще далее. Варяжских предков начали производить от Пруса, якобы родственника или брата Октавию Августу, и таким образом связывали Московское царство с Римской империей. Известно, что наши старые книжники называли Москву Третьим Римом, наследницей второго Рима, или Византии. Иван Грозный в особенности усвоил себе эту легенду и открыто хвастался своим иноземным происхождением от мифического Пруса. На родство своих предков с императором Октавием Августом он даже ссылался в официальных грамотах; так, впервые встречаем эту ссылку в грамоте 1556 года к польскому королю Сигизмунду Августу. Под влиянием такого стремления многие чисто русские боярские семьи повели свои родословные от более или менее знатных иноземных выходцев. Попав в официальные бумаги того времени, эти легендарные родоначальники потом получили право генеалогического гражданства. Вот почему едва ли не большинство старых боярских (некняжеских) фамилий оказалось иноземного происхождения. Между прочим, вероятно по примеру Грозного, некоторые боярские роды начали выводить своих предков именно «из Прус» или «из немцев»; таковы Романовы-Юрьевы-Захарьины, Шереметевы, Морозовы, Шеины, Салтыковы, Воейковы и другие.

Пышность и великолепие, которыми стали окружать себя самодержавные московские государи начиная с Ивана III, естественно выдвинули на первый план службу по преимуществу придворную, которая сделалась теперь главным средством возвышения и предметом особого почета со стороны старого служилого сословия. Служба сия получила строгие формы и многочисленные подразделения или ступени, представлявшие довольно сложную иерархическую лестницу. Верхние ступени этой лестницы занимали помянутые члены государевой думы, то есть бояре и окольничие, думные дворяне и думные дьяки. За ними следовали чины собственно придворные, или ведавшие государевым дворцом и разными связанными с ним хозяйственными учреждениями, или находившиеся при особе государя для личных его услуг и для стражи. Таковы: дворецкий, ключник, казначей, оружничий, шатерничий, конюший, ясельничий, ловчий, сокольничий, печатник, кравчий, стольники, чашники, постельничий, спальники, стряпчие, рынды, жильцы. Чины эти и значение их большей частью мы видели уже в предыдущую эпоху. Теперь же их число и значение расширилось, и, кроме того, встречаем новые: таковыми является оружничий как начальник оружничей или государевой оружейной палаты, шатерничий, ведавший походными палатками государя, ясельничий, или помощник конюшего, кравчий, прислуживавший государю во время стола; постельничий и спальники смотрели за царской опочивальней и ночевали в соседних с ней комнатах; стряпчие смотрели за платьем и бельем государя и помогали ему одеваться; рынды, выбиравшиеся из красивых боярских сыновей, соответствовали западноевропейским пажам и оруженосцам; они служили украшением царской свиты, а также возили за государем его оружие во время походов, причем имели своих помощников или поддатней. В разрядных книгах обыкновенно встречается следующее их распределение: «с большим саадаком» такой-то рында, а поддатень у него такой-то; «с писаным саадаком» — то же самое; с третьим (нохтармяным) саадаком то же. Затем особый рында «с копьем» и у него поддатни; с другим копьем то же, «с рогатиною» тоже особый рында с поддатнями. «Жильцами» назывались отборные дети боярские, составлявшие внутреннюю дворцовую стражу и военную свиту государя при его поездках. В число их записывались иногда и сыновья знатных фамилий, так как жилецкий чин представлял первую придворную ступень для получения дальнейших и потом высших должностей; а последние были доступны только людям родословным.

Наибольшую роскошь и великолепие развивал московский двор в дни церковных торжеств, а также при приеме иноземных послов и во время их угощения за царским столом. Тогда все придворные чины, одетые в богатое платье, наполняли царский дворец, занимая места согласно со своим званием и своей породой. Иностранцы в своих записках не без удивления рассказывают о многолюдстве и роскоши московского двора, особенно о дорогой утвари и золотых сосудах, в изобилии появлявшихся за царским столом. Но, любя при случае блеснуть своим великолепием, московский двор отличался также расчетливостью и экономией. После царского пира обыкновенно дорогая утварь и посуда тщательно убирались в дворцовые кладовые; туда же прятались и нарядные парчовые кафтаны, раздававшиеся на время торжества стольникам, чашникам, жильцам и тому подобным.

Вышедшие из древней княжеской дружины все означенные придворные чины вполне сохраняли свою принадлежность к военному служилому сословию, и каждый из них всегда готов был выступить в поле по назначению или по росписи, утвержденной государем: бояре в качестве воевод, а прочие чины в качестве их помощников и второстепенных начальников или просто как военная свита государя, если он сам участвовал в походе. В таком случае он обыкновенно становился во главе своего дворового полка (гвардейского корпуса), который состоял преимущественно из детей боярских, испомещенных в Московском уезде.

Начавшееся при Иване III чрезвычайное расширение пределов Московского государства требовало большой военной силы, как для внешней обороны сих пределов, так и для внутреннего сплочения областей, вошедших в состав сего государства, и притом для сплочения их в духе самодержавия. Поэтому московские государи прилагают особые старания об увеличении своего военно-служилого сословия и его материальном обеспечении. Мы видели, что уже в предыдущую, татарскую, эпоху, за недостатком денежных средств, кроме пожалования вотчин как вознаграждения за военную службу, великие князья начали раздавать поместья, то есть земельные участки, во временное пользование. Вотчинник или помещик должен был выступать в поле на добром коне, в исправных доспехах и с известным числом вооруженных слуг, сообразным с количеством владеемой земли. Вотчины переходили по наследству к детям и вообще родственникам владельца; он мог их продать или обменять. Но поместья, как участки, обложенные, так сказать, военной повинностью, давались только людям, лично отправлявшим службу; в случае старости или болезни помещика они отбирались и отдавались другим лицам; иногда передавались его сыновьям по их челобитью, но только таким, которые уже способны были к отправлению службы. Отсюда, естественно, для увеличения своих ратных сил московское правительство старалось умножать количество государевых земель, чтобы было из чего широкой рукой раздавать поместья военно-служилым людям. Поэтому великие князья, присоединяя к Москве уделы, прежде всего отбирали на себя значительную часть земель из владений удельно-княжеских, боярских и церковных. Так, мы видели, что Иван III при сдаче Новгорода Великого выговорил себе половину всех волостей владычных и монастырских и все волости торжковские: отобранные земли потом он раздал служилым людям. Кроме того, великие князья и цари Московские умножали свои земли покупкой, конфискацией (за какое-либо преступление), а также стеснением наследственных вотчинных прав, ограничивая их, например, только мужеским потомством или самым близким родством, за неимением которого вотчины отбирались на государя. С теми же целями московское правительство старалось стеснять умножение церковного землевладения. Так, Иван IV в 1551 году запретил епископам и монастырям приобретать села и деревни без доклада государю, а в 1580 году совсем запретил духовенству приобретать по завещанию недвижимые имущества. Наконец, завоевание в его время обширных областей на востоке России и постепенное занятие земель на юге давали государству богатый источник для испомещения служилых людей.

Таким образом, в Московском государстве развилась целая поместная система, тесно связанная с развитием того военно-служилого сословия, которое известно было тогда под именем «детей боярских» и отчасти «дворян» и которое со времени Ивана III сделалось главной опорой московского государственного порядка. Каждый сын помещика, достигший 18-летнего возраста, верстался, то есть записывался, на государеву службу и получал право на поместный оклад. При раздаче этих окладов, или «испомещении», дети боярские делились на три «статьи»: большая, средняя и меньшая. Сообразно с сими статьями давалось в поместье определенное количество четвертей земли (полдесятин). Обыкновенно лица первой статьи получали по 200, второй по 150 и третьей по 100 четвертей. Ядро этого сословия составляли дети боярские, собственно «московские»; тогда как областные служилые люди, испомещенные большей частью в присоединенных к Москве уделах, носили название «городовых». Московские дети боярские составляли собственное или дворовое государево войско (его конную гвардию); они поочередно держали стражу у царских палат, следовали за государем во время его походов и путешествий, служили у него на посылках и исполняли разные его поручения. Самую отборную царскую дружину составляли, по-видимому, бояре и дети боярские, в числе с небольшим 1000 человек, испомещенные вокруг столицы не более как на 60–70-верстном от нее расстоянии.

Об этом испомещении мы имеем любопытный указ Ивана IV, изданный в 1550 году по царскому приговору вместе с Боярской думой. Тут дети боярские разделены на обычные три статьи. К этой тысячной дружине приписано некоторое количество бояр и окольничих, которые должны «быть готовыми к посылкам», и тем из них, кто не имел поместья в Московском уезде, велено раздать по двести четвертей земли, то есть наравне с первой статьей боярских детей. Этих бояр и окольничих, вместе с оружничим и казначеем, назначено 28 человек, а всей земли им роздано 5600 четвертей. Тут в числе бояр встречаются известные имена Д. Ф. Бельского, И. Ф. Мстиславского, А. Б. Горбатого, С. И. Микулинского, П. И. Шуйского, М. В. Глинского, В. И. Воротынского, И. В. Шереметева, Василия Михайловича и Данила Романовича Юрьевых, а в числе окольничих Ф. Г. Адашев. Детей боярских, прибранных из разных областей, оказалось немного более тысячи, именно 1050 человек, а всей земли им роздано 182 600 четвертей. Замечательно, что большинство этих детей боярских принадлежали к удельным княжеским фамилиям, преимущественно к младшим членам этих фамилий или к их младшим линиям, каковы: князья Оболенские, с их подразделением на Репниных, Овчинов, Серебряных, Стригиных, Щепиных, Лонатиных, Долгоруких; Ярославские, Куракины, Хворостинины, Пронские, Микулинские, Троекуровы; Ростовские, подразделенные на Катыревых, Приимковых, Буйносовых, Лобановых; Шемякины, Хилковы, Татевы, Ромодановские, Ногтевы, Звенигородские, Мезецкие, Мещерские, Пожарские, Масальские, Сицкие, Шуйские, Прозоровские, Барятинские, Шаховские, Ушатые, Солнцевы, Засекины, Крапоткины, Щетинины, Дашковы и прочие. Между ними встречается знаменитый впоследствии А. М. Курбский с братом Иваном, из числа князей Ярославских. А между детьми боярскими нетитулованными тут упомянуты многие впоследствии весьма известные имена; таковы: Никита Романович Юрьев, назначенный из Коломны (оттуда показан здесь и родственник его Иван Михайлович Юрьев), Алексей Феодорович сын Адашев — из Костромы, Алексей Басманов — из Переяславля, Андрюшка Яковлев сын Щелкалов — московский. Ясно, что звание боярского сына в те времена было первой служебной ступенью для знатных и незнатных молодых людей в служилом сословии. Тот же приговор 1550 года прямо указывает на связь поместья со службой, говоря: «А который по грехам вымрет, а сын его к этой службе не пригодится, ино в того место прибрать иного». Вообще к этому периоду царствования Иоанна IV, то есть к 50-м годам XVI столетия, относится упорядочение поместной системы, а вместе с ней и самой военной службы. Так, в 1556 году поставлено было, чтобы вотчинник и помещик с каждых ста четвертей «доброй угожей земли» выводил в поле человека на коне в полном доспехе, а в дальний поход о «дву конь»; а кто выведет на службу лишних людей против своей земли, тому обещано государево награждение денежным жалованьем, кормлением или поместьем. За неявку на службу (за «нетье») помещикам угрожало лишение их поместий[74].

Как ни строги вначале были правила о временном пользовании поместьями и об их ненаследственности, однако с течением времени естественный порядок вещей мало-помалу получил преобладание, к концу XVI столетия выступило стремление отцов оставлять свои поместья в наследство детям, вообще распространять вотчинные права и на земли поместные. Дорожа служилым классом, правительство мало-помалу уступало этим стремлениям. К концу того же века оно принуждено было уступить и другому стремлению служилого сословия: закрепить за своими землями жившее на них рабочее или крестьянское население.

На севере Московского государства, особенно в областях, принадлежавших Новгородской общине, еще сохранялось кое-где мелкое крестьянское землевладение. Но возраставшее бремя государственных податей и повинностей, в связи с притеснениями чиновников, а также дробление земли между наследниками вынуждали таких крестьян-своеземцев причисляться или к черным волостным общинам, или к сельским владельцам, каковыми были монастыри и знатные люди. Таким образом, к концу XVI века крестьян-своеземцев оставалось очень немного, и они затерялись в общей массе безземельного крестьянства, которое пользовалось землей на правах оброчных или арендных. Крестьянские общины за свои земли несли государево тягло, то есть отправляли общественные подати и повинности по мирским разрубам и разметам, а жившие на частных или монастырских землях, кроме того, платили условленные оброки своему владельцу. Право крестьянских переходов в значительной степени умеряло эти оброки и доставляло крестьянам разные льготы со стороны владельцев, нуждавшихся в рабочих руках, особенно при заселении необитаемых участков или пустошей. Но это право, как мы видели, было уже стеснено в XVI веке установлением известного в году срока для переходов, именно Юрьевым днем осенним, который окончательно был утвержден Судебником 1497 года в виде срока двухнедельного. Этот Судебник Ивана III определяет и плату уходившего или, как тогда говорилось, «отказавшегося», крестьянина землевладельцу за так называемое пожилое или за пользование двором, то есть жильем и хозяйственными постройками. При сем различаются местности лесные и полевые: в последней за пожилое платится рубль в четыре года, а в первой полтина; за три года платится три четверти двора, за два — половина, за один — четверть. Царский Судебник 1550 года повторяет тот же срок крестьянского перехода или «отказа», то есть неделю до Юрьева дня и неделю после него; но несколько увеличивает плату за пожилое, а именно: за полный срок, то есть четыре года, с каждых ворот в степной местности один рубль и два алтына, а в лесной, где расстояние до строевого леса не более десяти верст, полтина и два алтына. Кроме того, Судебник Ивана IV прибавляет особую пошлину по два алтына с двора за «повоз», а крестьянину, продавшемуся в полные холопы, дозволяет выходить без срока и без платы за пожилое, только обязывает платить царскую подать с хлеба, оставшегося на корню.

В судебниках говорится только о плате за пожилое при крестьянском отказе; но в действительности расчет крестьянина с землевладельцем тем не ограничивался. Обыкновенно редкий крестьянин садился на земельный участок без подмоги от владельца; на свое хозяйственное обзаведение он получал или денежную ссуду (серебро), или скот и земледельческие орудия, или хлеб на семена и на прокорм; а иногда все это вместе. Следовательно, он становился должником частного владельца или монастыря и проценты со своего долга большей частью отбывал изделием, то есть своей работой, сверх условленного оброка или части жатвы на землю. Покидая участок, крестьянин, конечно, обязан был не только уплатить пожилое, но и возвратить ссуду. А так как обыкновенно редкий был в состоянии исполнить эту обязанность, при тяжести лежавших на нем податей, повинностей и оброков, то право крестьянского перехода в действительности почти прекращалось само собой. Это право перехода обращается собственно в право «своза» или перезыва: обыкновенно тот землевладелец, который переманивал к себе крестьянина, обязывался уплатить за него все должное прежнему господину. Иногда обедневший крестьянин, чтобы облегчить себе бремя податей и повинностей, с целого земельного участка переходил у того же владельца на половинный участок, то есть поступал в разряд бобылей, или совсем отказывался от участка, ограничивался только двором, даже переходил на чужой двор, и таким образом становился казаком, то есть простым работником, батраком, или, наконец, просто давал на себя кабалу, то есть продавался в холопы. Но часто свое право выхода крестьянин отыскивал незаконным способом, без «отказа» или без расчета с владельцем, что считалось тогда побегом; ушедший таким образом, как беглец, водворялся по закону насильно на старое место. Частные землевладельцы, конечно, предпочитали переманивать крестьян, не рассчитываясь за них с прежним господином, а просто укрывали у себя беглых. Нельзя сказать, чтобы право свободного перехода, существовавшее в прежнее время, сделало крестьянское сословие слишком подвижным или бродячим. Напротив, в общей сложности только небольшая часть пользовалась этим правом. Но во второй половине XVI века разные причины усилили стремление крестьян к перемене жительства в незаконной форме побегов.

Частые и многие войны, веденные Иваном IV, в особенности бедственная двадцатичетырехлетняя борьба за Ливонию, требовали чрезвычайных усилий и жертв, до крайности умножили бремя налогов, всякого рода поборов и повинностей; бремя это еще увеличивалось притеснениями и вымогательствами чиновников и вынуждало крестьян к переселениям. Особенно терпели опустошения западные и северо-западные области, близкие к театру войны; множество сельских жителей бежало отсюда в другие, более безопасные края. А совершаемые в то время завоевания обширных и пустынных пространств на юго-востоке России, особенно в Поволжье и Приуралье, представили широкий простор для русской земледельческой и промышленной колонизации; помимо переселений, производимых собственно правительством, туда устремилась часть русского крестьянства, заводила там поселки и общины на землях черных или государевых, а также и на землях, раздававшихся местным служилым людям, которые призывали земледельцев, приманивая их разными льготами. Наиболее беспокойные и свободолюбивые крестьяне уходили на Дон и присоединялись к вольным казацким общинам.

Со своей стороны служилое сословие, по естественному ходу вещей, стремилось привести все в большую и большую зависимость от себя жившее в его вотчинах и поместьях земледельческое население, стеснять его вольности и закрепить его за собой. По мере того как военная и вообще государева служба становилась непременной и пожизненной обязанностью помещиков и вотчинников, а частые войны и сторожевая служба на украйнах затрудняли им возможность лично вести свое сельское хозяйство, естественно, учащались их жалобы правительству на разорение, которое причиняли им крестьянские переходы и побеги, — разорение, вследствие которого они не могли исправно отправлять самую государеву службу, а также вносить подати и оброки со своих земель.

Правительство московское, само состоявшее из высших разрядов тех же служилых людей, то есть московское боярство, конечно, разделяло это стремление к закрепощению крестьянства и действовало в том же направлении. Когда же в последней трети XVI века произошло вышеназванное переселенческое движение к юго-восточным окраинам и участились крестьянские побеги, вместе с тем умножились жалобы помещиков и вотчинников срединных и коренных русских областей и правительственные места были завалены служебными исками о беглых крестьянах; тогда, именно в конце XVI века, правительство принимает ряд мер, которые положили начало закрепощению свободного дотоле крестьянского сословия за классом землевладельческим. Первые меры, принятые в этом смысле, относятся к царствованию Федора Ивановича; но так как действительным главой правительства тогда состоял Борис Годунов, то история по справедливости считает его одним из главных основателей крепостного права в России. Стремясь занять престол после бездетного Федора, он, естественно, искал опоры в военнослужилом сословии, равно в боярах и детях боярских, и старался приобрести их расположение. Теми же мерами он приобретал и расположение могущественного духовенства, которое было тогда, после государя и служилого сословия, третьим земельным собственником в России. Его заискивание перед духовенством выразилось еще ранее по следующему поводу. В начале царствования Федора Ивановича, в июле 1584 года, Московский духовный собор, по желанию правительства, подтвердил указ Ивана IV (1580 г.), запрещавший духовенству приобретать от служилых людей вотчины, как покупкой, так и по духовному завещанию, и, кроме того, постановил отменить тарханные или льготные грамоты, жалованные за церковные имущества, которые теперь должны были платить государевы подати и отбывать повинности наравне с прочими. Эти-то тарханы служили большой приманкой для крестьян, которые во множестве переходили от служилых людей на льготные церковные земли; от чего «вотчины воинских людей терпели многое запустение». Тарханы отменялись на время, «покамест земля поустроится». Но мера эта оказалась весьма кратковременной: в октябре следующего года, когда усилилось влияние Годунова, тарханы были уже восстановлены. Тем с большим усердием старался он теперь угодить и служилому, и духовному сословию стеснением крестьянских переходов.

Главной подготовительной мерой против незаконных крестьянских уходов послужили писцовые книги, то есть подробные земельные описи с указанием их жителей, перечисленных почти поименно, а также с вычислением пашен, лугов, лесу, разных угодьев и, разумеется, с указанием оброков и податей, которые накладывались по вытям, то есть по известному количеству десятин пахотной земли. Эти писцовые книги со времен Ивана III составляли одну из важнейших правительственных забот; но с особенной энергией они были ведены при Федоре Ивановиче в конце 80-х и начале 90-х годов XVI столетия. Когда таким образом приведены были в известность земли, села и деревни преимущественно серединной полосы Московского государства, тогда последовали указы, которые должны были служить руководной нитью в хаосе судебных исков о беглых крестьянах и вместе с тем значительно стеснить возможность крестьянских выходов без «отказа», то есть возможность побегов. Первый известный нам указ такого рода издан был 24 ноября 1597 года. «Царь и великий князь Федор Иванович всея Руси указал, и бояре приговорили» тех крестьян, которые выбежали из поместий и вотчин, как служилых людей, так и церковных, за пять лет до сего указа, «сыскивать накрепко» и «по суду и сыску тех беглых крестьян с женами и детьми и со всеми животы возити назад, где кто жил». А те крестьяне, которые ушли за шесть и более лет, пусть остаются со своими новыми землевладельцами, если в течение сего времени их прежние помещики и вотчинники на них не били челом государю. Но те дела о беглых крестьянах, которые уже начались («засужены»), приказано «вершити по суду и сыску». Следовательно, этим указом полагается пятилетняя давность для возвращения беглых крестьян на прежние места, давность, приуроченная в данном случае к первой четверти 90-х годов XVI столетия, то есть ко времени наиболее полного составления писцовых книг. В сем указе, как мы видим, еще нет речи о прямом запрещении крестьянских переходов вообще. Он говорит только о «беглых»; а таковыми, повторяем, считались те крестьяне, которые уходили с своего участка без «отказу», то есть не заплатив владельцу за пожилое и не возвратив ему ссуду, вообще не рассчитавшись с ним по закону. Но так как подобные расчеты в действительности случались очень редко, и тем более, что владелец, не желавший отпустить крестьянина, всегда мог предъявить увеличенные, неисполнимые требования, то крестьянские переходы в огромном большинстве случаев уже давно обратились в незаконные уходы или побеги. Поэтому указ 1597 года, в сущности, был направлен и против крестьянских переходов вообще.

Достигнув царского престола, Борис Годунов как бы проявил некоторое колебание в дальнейших своих мерах по вопросу о крестьянских переходах; однако, в общем, шел по тому же направлению. В 1601 и 1602 годах он выдал несколько указов, в которых говорится уже не о беглых, а прямо «о крестьянском выходе». Эти указы дозволяют детям боярским и вообще мелким землевладельцам перезывать друг от друга крестьян, в двухнедельный срок после Юрьева дня осеннего и с платой рубля и двух алтын пожилого за двор, как это было установлено Судебником. Дозволение сие, однако, сопряжено с разными ограничениями: так, можно было перезывать к себе не более одного или двух крестьян разом, а в Московском уезде не дозволено перезывать крестьян кому бы то ни было. Крупным владельцам, каковы государевы дворцовые и черные волости, владыки, монастыри, бояре, окольничие и прочие, перезывать друг от друга крестьян прямо запрещено. В сущности, это был шаг к их юридическому закреплению, хотя еще не самое закрепление, потому что речь идет о праве землевладельцев перезывать друг от друга крестьян, а не о праве самих крестьян «отказываться» от владельца. Но так как в действительности крестьянин обыкновенно не имел средств сам рассчитаться со старым хозяином без помощи нового, который его перезывал к себе, то, в сущности, он терял свое право перехода. Те же указы Бориса Годунова грозят мелким владельцам царской опалой, если они будут насильно удерживать у себя крестьян, не давать им законного отказа, то есть не выпускать их к другому владельцу, чинить им «зацепки» и «продажи» (лишние начеты), бить их и грабить. Такие угрозы ясно показывают, с какой энергией служилое сословие стремилось к закрепощению за собой крестьянства. Указы большей частью юридически подтверждали то, что уже давно выработалось самой жизнью.

До какой степени означенные меры Бориса Годунова соответствовали политическому и экономическому строю тогдашней Руси и, более всего, господствующему положению служилого сословия — это лучше всего доказывают последующие узаконения, относящиеся к Смутной эпохе. Едва Годунов сошел в могилу и в Москве водворился Лжедмитрий, как в феврале 1606 года был издан приговор Боярской думы о беглых крестьянах в том же смысле, как и приговор 1597 года. Тут вновь установлялся пятилетний срок для сыску беглых крестьян и возвращения их к старым помещикам; исключение составляли только те крестьяне, которые бежали в голодные 1601 и 1602 годы, если по сыску «окольные люди» скажут, что такой-то крестьянин «от помещика или вотчинника сбрел от бедности», не имея чем прокормиться; кто его прокормил или кому он в эти годы записался холопом, за тем он и остается. «Не умел (владелец) крестьянина своего кормити в те голодные лета, а ныне его не пытай». А в марте следующего, 1607 года, когда на московском престоле сидел Василий Иванович Шуйский, приговор царский и Боярской думы назначает уже пятнадцатилетний срок для сыску беглых крестьян и прямо постановляет быть им за теми, за кем они записаны в писцовых книгах 1593 года. Следовательно, этот запретный указ отправляется от того же исходного пункта, как и первый, то есть указ 1597 года, но отличается большей строгостью: он налагает значительную пеню (10 рублей) на того землевладельца, который принимает к себе беглых крестьян. Наконец, спустя еще три года стремления бояр и вообще служилого сословия к закрепощению крестьянства ясно выразились в том, что московские бояре, избирая на престол польского королевича Владислава, в числе условий поставили ему закрепощение крестьянского выхода или собственно перезыва крестьян без согласия владельца.

Но как бы ни было, это стремление в порядке вещей, и, как бы означенные указы не соответствовали политическому и хозяйственному строю Руси того времени, крестьянство, само собой разумеется, весьма неохотно подчинялось новым стеснениям своих переходов; эти переходы продолжались в виде побегов; отсюда умножались жалобы и судебные иски землевладельцев; отношения их к крестьянам обострялись; с той и другой стороны участились грабежи и убийства; умножались разбойничьи шайки из беглых крестьян и холопей, и вообще меры, направленные к закрепощению, вызывали в простом народе немалое волнение. Но сильного и дружного отпора со стороны крестьянства быть не могло по его расселению на огромной территории, отсутствию всякой сплоченности или какой-либо сословной организации. Притом меры закрепощения не были каким-либо резким переходом или переворотом; они являлись только дальнейшим и постепенным развитием тех начал, которые уже давно действовали в русском государственном быте. А потому отдельные, местные случаи народного брожения и волнения вызывали правительство к повторению и усилению все тех же запретительных мер, направленных к закрепощению земледельческого состояния за землевладельческим. Не следует думать, что дело шло только о прикреплении крестьян к земле, на которой они жили; а что лично они оставались свободны (как обыкновенно доселе полагали). Все названные выше указы говорят о возврате беглых не к участкам земельным, а к тем владельцам, за которыми они были записаны. Сии же последние главным образом притязали на личный труд крестьянина, стараясь получить дешевую или почти даровую рабочую силу; причем они не затруднялись переводить его с одного участка на другой, населять им свои пустоши и тому подобное. У помещиков и вотчинников был уже готовый тип, приравнять к которому закрепощенное крестьянство они и начали стремиться. Тип этот представлял холопство, которое, как мы знаем, существовало на Руси издревле и имело разные (большей частью указанные) источники.

В XVI веке встречаем особый вид холопского состояния — так называемое «холопство кабальное». Разорившиеся крестьяне, а иногда и другие свободные люди занимали деньги у землевладельца с обязанностью уплачивать ему проценты своей личной службой или работой; в чем давали на себя «крепость» или кабалу. Это были холопы, но не полные или «одерноватые», а терявшие свою личную свободу только на условленное время или до уплаты долга. Но обыкновенно, раз попав в кабальное или добровольное холопство, такие люди редко могли возвратить себе свободу и, как неискупные должники, оставались в этом состоянии со своим потомством. Исходом из такого состояния являлось только бегство или перезаложение себя другому господину; здесь повторялось то же, что происходило с крестьянскими выходами. Но и против такого же незаконного исхода московское правительство принимало подобные же меры. Уже Судебник 1550 года в случае, если на одного холопа представлены две крепости, признает ту, которая старше. Этот Судебник запрещает записываться в кабалу лицам государева служилого сословия; а детей, родившихся до поступления отца в холопы, считает свободными. При Федоре Ивановиче в том же 1597 году, к которому относится первый запретный указ о крестьянских переходах, были изданы новые статьи и о кабальных холопах: назначен пятнадцатилетний срок для судебного иска по старым кабалам; велено владельцам в известный срок представить в Холопий приказ имена своих холопей и взятые на них крепостные акты, а тех кабальных холопей, которые уйдут от своего господина и дадут на себя служилые кабалы или полные грамоты новому, приказано возвращать старому господину, и наконец — важное нововведение — на тех вольных слуг, которые хотя и не брали ссуды, но прослужили у кого добровольно не менее полугода, велено выдавать служилые кабалы и «челобитья их не слушать, потому что тот человек того добровольного холопа кормил и одевал и обувал». Разумеется, с течением времени кабальные, или полусвободные, холопы, в силу новых договоров или просто силой давности, обращались в полные, или в докладные, то есть укрепленные по так называемой докладной грамоте. Эти докладные холопы составляли среднюю ступень между полными и кабальными.

Вообще в XVI веке заметно возросло количество людей, добровольно продававшихся в холопы из свободных состояний, вследствие обнищания и стремления избавиться от бремени государственных податей и повинностей. Согласно с духом времени и в угоду высшим сословиям, законодательство очевидно покровительствовало развитию крепостного или холопского состояния. Это можно заключить между прочим из того, что составление крепостных грамот разного вида, то есть полных, докладных и кабальных, и внесение их в книги как Холопьего приказа в Москве, так и у наместников по городам были обставлены меньшими требованиями и затруднениями, чем грамоты правые (по иску о свободе) и отпускные (отпускавшие холопов на волю). По обоим Судебникам, 1497 и 1550 годов, наместники, имевшие право боярского суда, решали дела о полных и докладных грамотах на холопство; но правые и отпускные грамоты они могли давать только «с боярского докладу», с приложением боярской печати, за подписью дьяка и с уплатой значительной пошлины (боярину или наместнику по девяти денег с каждой головы, дьяку по алтыну, а подьячему, который напишет грамоту, — по три деньги). Относительно отпускных с течением времени стеснения увеличились. По Судебнику 1497 года та отпускная, которая была написана собственной рукой господина, считалась непререкаемой даже и без боярского докладу и подписи. Но Судебник 1550 года требует непременно доклада и прибавляет, что отпускные могли выдаваться только в трех городах: в Москве, Великом Новгороде и Пскове. При жизни господина отпуски холопов на волю случались редко; обыкновенно такие отпуски давались перед смертью по духовному завещанию, ради облегчения грехов. Помянутый выше приговор о холопах 1597 года приказывает давать силу этим отпускным духовным грамотам, не упоминая о вышеназванных формальностях.

По поводу отпускных грамот приведем следующее любопытное замечание одного наблюдательного иноземца первой половины XVI века (Герберштейна) о русском простонародье. «Этот народ, — говорит он, — имеет более наклонности к рабству, чем к свободе; ибо весьма многие, умирая, отпускают на волю нескольких рабов, которые, однако, тотчас же за деньги продаются в рабство другим господам. Если отец продаст сына, как это в обычае, и сын каким-нибудь образом наконец сделается свободным, то отец по праву своей власти может продать его во второй раз. Только после четвертой продажи он лишается этого права». Как ни резко такое замечание, притом слишком обобщающего характера, тем не менее история должна иметь его в виду, рассматривая причины и обстоятельства, способствующие утверждению и распространению крепостного состояния в Древней Руси. Очевидно, оно находилось в тесной связи с народными нравами, на которые варварское татарское иго успело наложить свою тяжелую руку.

Итак, собственно под крепостным состоянием в данную эпоху разумелось холопство, с его разными видами и подразделениями. Крестьянство юридически пока еще не принадлежало к сему состоянию. Но указанными выше мерами конца XVI века и начала XVII положено было прочное начало к его закрепощению путем законодательным[75].

Любопытные данные о крестьянском населении в эту эпоху представляют нам те самые писцовые книги, которые послужили исходным пунктом для постепенного закрепощения этого населения. Из них видим, что основной земской единицей считался по преимуществу приход или село, то есть поселение, имевшее церковь, с группой рассеянных вокруг него деревень, а также разных жилых мест, носивших названия сельца, починка, поселка, слободки и тому подобного. Размеры всех этих поселений отличаются малым количеством дворов; так, самое село, кроме церковных дворов, занятых причтом, обыкновенно заключает в себе крестьянских дворов от одного десятка до двух, редко более, а иногда менее. Деревни же и прочие поселки имеют обыкновенно наименьшее два двора, наибольшее шесть. Число крестьян обозначается почти такое же, как и дворов, иногда немногим более; надобно полагать, что тут разумеются собственно главы семей или крестьяне, обложенные тяглом; а количество лишнее против числа дворов, по-видимому, обозначает отчасти взрослых сыновей, а отчасти бобылей и так называемых подсуседников, то есть крестьян, живших на чужом дворе (в Новгородской земле — захребетники). Иногда, впрочем, упоминаются особо дворы бобыльские или дворы крестьян беспашенных. Кроме поселков, встречается значительное количество пустошей, то есть мест пустых или прежде обитаемых, но потом запустевших вследствие крестьянских переходов или вследствие разорений военного времени. (Особенно огромное количество пустошей и перелогов встречается в писцовой книге, относящейся к Новгородскому и отчасти Тверскому краю после войны и погромов Ивана IV.) Пашни, принадлежащие поселянам, измеряются четьями или четвертями (полдесятины, требующая четверть хлебной меры для посева), лес десятинами, а луга — количеством копен добываемого с них сена. (В Новгородском краю удерживается измерение обжами с переводом на сохи, по три обжи в каждой сохе, а количество посева измерялось коробьями.) Довольно частое упоминание о количестве перелогу, то есть земли прежде пахотной, а потом на время заброшенной, указывает еще на остаток той эпохи земледелия, когда свободные земли были в изобилии и когда крестьянин, достаточно истощив какой-либо участок, бросал его и распахивал новый; а старый меж тем отдыхал, порастал травами и кустарником и с течением времени также делался новью; заботиться об удобрении еще не было нужды.

В данную эпоху, то есть в XVI веке, входит в силу уже трехпольное хозяйство, по крайней мере в средних областях России. Участок пашенной земли делился на три полосы или поля; ежегодно засевалось два поля, одно рожью, другое яровым; а третье оставалось свободным, под паром (паровое поле, или «паренина»). Первые намеки в источниках на трехпольное хозяйство относятся к XV веку; а в помянутых писцовых книгах последней четверти XVI века уже часто встречается выражение: столько-то четей в поле, «а в дву потомуж», то есть и в двух других полях по стольку же. Эта трехпольная система начиналась, конечно, с земель, ближайших к поселению или усадьбе; в дальних же полях продолжалось еще хозяйство переложное и наездом или подсечное (на поле, расчищенном из-под лесу). Там еще встречается старое определение граней владения, основанного на первом захвате или заимке, выражавшееся словами: «докуда топор и коса и соха ходила». Водворение трехпольной системы указывает не столько на уменьшение количества свободных земель, сколько на постепенное стеснение крестьянских переходов: принужденный оставаться на том же месте, крестьянин поневоле должен был прибегать к сей системе, чтобы предупредить истощение своего участка. В свою очередь, стеснение переходов и трехпольная система, ограничивавшая хлебопашество меньшим количеством земли, должны были повести за собой сосредоточение крестьянского люда в более крупные селения; тогда как прежние малодворные поселки находились в связи с переложной и подсечной системой, требовавшей для себя большего простора, а также в связи со свободой передвижения самих земледельцев. Такое сосредоточение крестьян в крупные селения переносило центр тяжести крестьянского общинного быта из волости в село; усиливается значение сельской общины в деле раскладки оброков и податей и отбывания повинностей, обеспеченных круговой порукой, а вместе с тем и в самом пользовании землей. Чтобы уравнять тяжесть податей и повинностей, явилась потребность в уравнении тяглых земельных участков по их качеству и количеству; отсюда явились переделы общинных земель. Но все это развилось уже в последующий период; а в XVI веке мы находим только некоторые намеки на возникновение крестьянских переделов.

Что касается собственно крестьянской общины, то, естественно, эта община имела наибольшую возможность самостоятельного существования в волостях черных или государственных. Черные общины в своих делах ведались выборными старостами, сотскими и десятскими, которые и были их представителями перед правительственными властями. Между тем земли монастырские, вотчинные и помещичьи, а также царские дворцовые или «подклетные» управлялись доверенными лицами владельцев, носившими названия «прикащиков», «посельских», «ключников». В каких отношениях находилась собственно крестьянская община к сим управителям, трудно сказать; хотя на землях частных владельцев, особенно на землях монастырских, встречаются у крестьян сотские и десятские как несомненные признаки общинного быта. Сельские управители получали свое содержание от крестьян; последние обыкновенно пахали на приказчика несколько десятин земли и косили сено; сверх того, в три праздника, Рождество, Пасху и Петров день, обязывались приносить ему определенное количество хлеба, масла, сыру, яиц, баранины, овса и тому подобного. Черные же волости обязаны были доставлять в те же праздники определенное количество «наместничьего корму», то есть хлеба и других съестных припасов, наместнику или волостелю с его тиуном и доводчиком. Такие кормы составляли только часть общего оброку, взимавшегося с крестьян как на государя, так и на частных владельцев натурой, то есть разного рода хлебом и съестными припасами; обыкновенно к этому оброку прибавлялась еще денежная подать, а иногда и самый натуральный оброк перелагался или собственно оценивался на деньги.

Переходя от сельского населения к городскому, мы видим, что в данную эпоху города продолжали сохранять свое прежнее значение укрепленных мест, в которых окрестные жители искали убежища во время неприятельского нашествия. Поэтому постройка и укрепление городов составляли одну из главных забот правительства и одну из главных повинностей тяглого населения. Только немногие города Московского государства в XVI веке имели каменные стены; таковы: Москва, Псков, Ладога, Нижний, Ярославль, Новгородский кремль на Софийской стороне, Тульский кремль, Коломна, Серпухов, Великие Луки, Остров, Александровская слобода и некоторые другие. В Смоленске каменные стены построены только при Борисе Годунове. Остальные города имели деревянные стены, состоявшие обыкновенно из срубов, наполненных землей, или были обведены земляным валом с дубовым тыном; кругом стены или вала шел ров, за исключением, конечно, трех сторон, которые опирались на крутой берег реки или оврага. Для уменьшения опасности от огня деревянные городские стены иногда снаружи осыпались землей. Стены прерывались башнями, которые были или глухие, или проезжие, то есть имевшие ворота. Пространство между башнями называлось пряслом. В башнях и самых стенах устраивались узкие окна и отверстия для стрельбы из пушек и пищалей; а каменные стены увеличивались высокими зубцами. Собственно город или кремль был небольших размеров и занимался казенными и общественными зданиями, каковы: наместничий или воеводский двор, приказная изба, тюрьма, казенные амбары, погреба и житницы, где хранились военные и хлебные запасы. В каменных городах для зелейной казны (пороху), свинцу, ядер и всякого оружия устраивались кладовые в подошве самих стен или в каменных к ним пристройках. В кремле же находилась и главная городская святыня, то есть соборный храм с дворами священников и причетников, а в главных городах архиерейские дворы. Кроме того, в городе стояли так называемые «осадные дворы» дворян и детей боярских, имевших поместья в окрестном уезде. В случае неприятельской осады помещики обязаны были собраться в город и усиливать его гарнизон. В мирное время эти дворы были пусты и в них жили только дворники, набираемые большей частью из бобылей-крестьян или бедных посадских ремесленников. Вообще в мирное время кремль был мало обитаем. Сам владыка, наместник и другие власти жили иногда в посаде или в какой-либо загородной усадьбе. Только на южных украйнах, угрожаемых всегда набегами крымских татар, встречались одинокие городки или острожки, еще не имевшие посадов и слобод; они занимали известные пункты посреди лесных засек, земляных валов и извилистых линий из надолб или бревенчатых частоколов, затруднявших подступ неприятелей к этим городкам и острожкам.

Обыкновенно рядом с кремлем или вокруг него находился посад, который составлял самую большую и населенную часть города и который, в свою очередь, окружен был стеной с башнями или земляным валом и рвом. Тут жило торговое и промышленное городское население, обложенное государевым тяглом; а рядом с ним помещались разного рода служилые люди: стрельцы, пушкари, затинщики, воротники, казаки, рассылыцики и тому подобные. Иногда, впрочем, эти служилые люди и некоторые промышленники выселялись из города и составляли примыкавшие к нему слободы, каковы: стрелецкая, казацкая, пушкарская, рыбная, ямская и прочие.

На посаде было несколько церквей, земская изба, гостиный двор, где обязаны были останавливаться приезжие торговцы, таможенный двор, торговые ряды с лавками, амбары для товарных складов и кружечные дворы, то есть казенные кабаки. Дворы тяглых посадских людей назывались «черные», то есть обложенные податями, а дворы служилых людей считались белыми. К последним причислялись дворы церковнослужителей и монастырские. Хотя посады, по обилию лавок и торговых шалашей или палаток и по еженедельным торжкам или базарам, имели торгово-промышленный характер, однако едва ли не половина посадских обитателей занималась земледелием или сельским хозяйством. Во-первых, служилые люди, жившие здесь, как дети боярские, так и стрельцы, казаки и прочие, только отчасти получали государево жалованье деньгами, а главным образом имели земельные наделы, которые или сами обрабатывали, или сдавали крестьянам. Во-вторых, на посаде и в слободах жили многие крестьяне, занимавшиеся хлебопашеством. А посадские черные люди владели на общинных началах большими земельными пространствами, приписанными к городу, как пашнями, так лугами и лесными угодьями; с этой земли вносили в казну подати и разные поборы за круговой порукой. Земли эти они обрабатывали собственными семьями, а иногда сдавали на оброк. Иногда и сами городские общины брали на оброк земли монастырские и частных владельцев. Таким образом, в мирное время городская жизнь легко сливалась с жизнью сельской, уездной. В случае же военной опасности не только все городское, но и почти все уездное население, по крайней мере ближнее, должно было запереться в городе. Ворота замыкались; неукрепленные слободы и всякие предместья выжигались, а кремль и посад переполнялись народом, который садился в осаду со своими хлебными запасами и с домашним скотом; так что в осажденном городе обыкновенно делалась ужасная теснота, от которой происходили всякие неудобства и болезни. Посему окрестные жители нередко при появлении крымцев предпочитали спасаться в лесные и болотистые трущобы, чем садиться в осаду.

Как и служилый класс, посадские люди разделялись на три статьи: на лучших, средних и молодших. Не во всяком городе существовали все эти статьи, а только в значительных городах. Класс молодших людей, по-видимому, составляли ремесленники, земледельцы и вообще чернорабочие; среднюю и лучшую статьи представляли мелкие торговцы и более крупные, или купцы. Из последних выделялись еще самые богатые, или первостатейные купцы, которые носили название «гостей» и пользовались разными правами и привилегиями; они вели большую или оптовую торговлю, и притом беспошлинную, имели право ездить в другие государства и прочее. По Судебнику за бесчестье гостей взималось пени 50 рублей, тогда как за бесчестье средних торговых статей полагалось 5 рублей, наравне с людьми боярскими; а за молодших людей назначен один рубль, наравне с пашенными крестьянами. Класс гостей существовал только в таких больших торговых городах, как Москва, Новгород и Псков. В Москве они составляли особую гостинную сотню; кроме нее, из крупного купечества выделилась еще суконная сотня. А затем здесь существовало несколько купеческих сотен, которые отчасти пополнялись переводом богатых купеческих семей в Москву из других городов[76].

В отношении к внутренней истории Московской Руси XVI век замечателен попытками московского правительства оживить древний общинный дух русского народа и дать общинным учреждениям больше самостоятельности в областном управлении и судопроизводстве. Они были вызваны народным неудовольствием и частыми жалобами на притеснения, вымогательства и всякие неправды наместников и волостелей, которые особенно усилились в смутную эпоху малолетства Ивана IV и повлекли за собой умножение воров и разбойников. Попытки эти наглядно выразились в целом ряде губных и уставных грамот. Губные грамоты предоставляют городским и сельским общинам право самим отыскивать воров и разбойников, судить их и казнить посредством выбранных ими губных голов и лучших людей. (Губой называлась часть уезда или волости, собственно судебный округ.) Первые известные нам таковые губные грамоты относятся ко времени боярского управления, которые написаны от имени великого князя Ивана Васильевича, тогда еще малолетнего. Это именно грамоты Белозерская и Каргопольская, помеченные октябрем 1539 года. Они выданы по челобитью самих жителей Белозерского и Каргопольского уездов: жители жаловались на то, что разбойники их грабят, села и деревни жгут, путников на дорогах убивают; причем имеют притоны у разных людей, которые принимают от них награбленную рухлядь; а великокняжьи приставы и сыщики своей волокитой и вымогательствами причиняют жителям большие убытки. Вняв этим жалобам, грамота поручает всем жителям уезда, князьям, детям боярским, всем служилым людям и крестьянам, с общего совета, выбрать на каждую волость человека три или четыре из детей боярских грамотных в губные головы, да к ним прибрать старост, десятских и человек пять-шесть лучших крестьян. Эти выборные власти пусть разыскивают как самих разбойников, так и их пристанодержателей, подвергают их пытке и затем уличенных пусть бьют кнутом и казнят смертью, а имущество их выдают пограбленным; о чем потом посылают списки в Москву к боярам, «которым разбойные дела приказаны» (т. е. в Разбойный приказ). В 1541 году губная грамота дана была Пскову по жалобе псковичей на правосудие и вымогательства наместников. Тогда же начали давать подобные грамоты и по другим городам. В царском Судебнике 1550 года (по статье 60) постановляется уже общим правилом, чтобы наместники «ведомых разбойников» отдавали на суд губным старостам; а «старостам губным, опричь ведомых разбойников, у наместников не вступаться ни во что». Тут губные головы названы старостами, и это последнее название за ними осталось; а лучшие люди, выбираемые им в помощь, получили название целовальников — общее тогда название для всех выборных людей, приставленных к какому-либо делу и целовавших крест, то есть приносивших присягу в добросовестном исполнении порученного им дела.

Московское правительство в своем распоряжении идти навстречу народным желаниям не ограничилось утверждением и распространением губных учреждений, но пошло и далее. Приблизительно в ту же эпоху юности Ивана IV, в эпоху влияния Сильвестра и Адашева, оно попыталось совсем отменить своих наместников и волостелей и поставить на их место земские учреждения, то есть дать земским общинам почти полное самоуправление. Уставные грамоты на такое самоуправление давались сначала по просьбе самих жителей. Некоторые посадские и крестьянские общины присылали в Москву своих уполномоченных с челобитной грамотой, в которой излагались жалобы на великокняжьих кормленщиков, то есть наместников и тиунов; от их насилий и вымогательств, а также от татей и разбойников многие жители «разбрелись порознь», станы и волости пустели; а наместники с их тиунами, праветчиками и доводчиками продолжали взимать сполна свои кормы и всякие поборы с оставшихся посадских людей и становых или волостных крестьян. По челобитью жителей, московское правительство от имени царя и великого князя Ивана Васильевича отменяло у них наместников и тиунов, вместо которых разрешено приписанным к известному посаду жителям выбирать по нескольку лучших людей, которые назывались излюбленными головами или старостами и ведали все те дела, которыми прежде ведал наместник, то есть творили суд и расправу, собирали установленные пошлины и оброки и сами отвозили их в Москву. При мирских разрубах и разметах этих пошлин и оброков в севернорусских областях обыкновенно единицей обложения у крестьян служила обжа, а у посадских двор, которые приравнивались друг к другу. При сем земские общины отнюдь не были избавлены от наместничьих и тиуновых кормов и поборов. Только эти кормы и поборы были переложены на деньги и доставлялись в Москву вместе с государевыми оброками. В помощь излюбленным головам и старостам для исполнения полицейских обязанностей выбирались сотские, пятидесятские и десятские, а для суда и денежных сборов выбирались к ним так называемые целовальники; письмоводство вел при них земский дьяк, также выбранный общиной или миром. Все сии власти, собранные вместе, составляли земскую избу.

Древнейшая известная нам в этом смысле уставная грамота дана в 1552 году посадским и крестьянам Важского уезда; он был разделен на два стана по двум посадам, Шенкурью и Вельску, и потому составил две земских избы, в каждой по десяти излюбленных голов, выбранных миром из посадских людей и волостных крестьян. (Тогда как губные старосты выбирались только из детей боярских, то есть из помещичьего сословия.) Из последующих таковых же уставных грамот заслуживает внимания грамота, данная в 1556 году жителям Двинской земли или нижней ее половины, средоточием которой был город Холмогоры. По этой грамоте хотя наместники и тиуны двинские не отменялись, но от суда и сбора доходов они отстранялись; а дела эти поручались двум излюбленным жителями головам с пятью или шестью товарищами, также выбранными из лучших людей. Двинские излюбленные головы или судьи, по-видимому, были в то же время и губными старостами; в помощь им для поимки татей и разбойников на посаде, в станах и волостях поручалось выбрать сотских, пятидесятских и десятских таких, «которые были бы добры и прямы и всем крестьянам любы». Все эти излюбленные власти выбирались, по-видимому, без сроку, так как жителям предоставлялось право переменять их и на их место выбирать других лучших людей.

Правительство московское, как само говорит в некоторых грамотах, в это время, с одной стороны, осаждалось частыми жалобами городов и волостей на притеснения кормленщиков, то есть наместников и волостелей, которые старались вымогать поборы сверх положенных; с другой — оно подвергалось «докуке и челобитьям многим» от самих кормленщиков на то, что посадские и волостные люди не платят им положенных кормов, не даются им под суд, бьют их, взводят на них поклепы и затевают с ними большие тяжбы (когда оканчивался срок кормления наместников и волостей). Поэтому оно пришло к мысли повсюду отменить суд и управу своих кормленщиков, на место их поставить излюбленных голов и старост, а разнообразные кормы заменить определенными денежными оброками, смотря «по промыслам и по землям», которые должны были доставляться в царскую казну дьякам; из этих оброков предполагалось выдавать время от времени вознаграждение боярам и детям боярским, смотря по их «отечеству и дородству». Причем с отменой прежней системы кормлений предположено было усилить наделение служилых людей поместьями. В таком именно смысле в сентябре 1556 года был издан указ, который начинается словами: «Царь и великий князь Иоанн Васильевич всея Руси со свою братиею и с боярами приговорил о кормлениях и о службе всем людям, как им впредь служити». Выше было сказано, что относительно ратной службы этим указом определялось, сколько ратников и с какого количества земли должны были выставлять помещики во время войны. А те помещики, которые, имея земли, совсем не выставили ратных людей, обязаны были вносить за них особые деньги.

Но намерение правительства отменить систему кормлений, повсеместно заменив наместников и волостелей излюбленными головами и старостами, не было приведено в исполнение. Такому развитию земского самоуправления воспрепятствовали разнообразные причины. Во-первых, оно не могло быть распространено на окраинные области, угрожаемые неприязненными соседями, в особенности южные и восточные, которые требовали постоянных оборонительных мер и потому управлялись не только наместниками и царскими дьяками, но иногда и прямо воеводами, имевшими в своих руках более сильную власть. Отсюда мы видим, что земское самоуправление применялось собственно отчасти в областях центральных, а главным образом в северных, бывших новгородских и псковских, сохранявших еще предания вечевого быта. Во-вторых, земское самоуправление мало согласовалось с общим развитием государственного строя, то есть с развитием московского самодержавия и начала приказного, направленного к централизации, к сосредоточению всего управления в государевой столице. С таким направлением совместимо было существование общин не всеуездных и не всесословных, а только мелких, посадских и волостных, и притом имевших своей задачей по преимуществу разверстку податей и повинностей. В этом смысле мало-помалу сложилось действительное значение земского или общинного самоуправления. В-третьих, наконец, существованию сколько-нибудь самостоятельных общин препятствовали все более выступавшие сословные грани, то есть преобладание в государстве военно-служилого сословия, с одной стороны, и постепенное закрепощение крестьянства — с другой. Хотя по губным и уставным грамотам того времени общинными правами, по-видимому, пользуются крестьяне и владельческие, и черные, но в действительности пользование этими правами для первых затруднялось отношениями к владельцам и их «прикащикам»; так что, в сущности, правами общинного самоуправления могли пользоваться только крестьяне черные или государевы. Но и сии последние по своим ведомствам, а также по своим занятиям или промыслам разделялись на разные группы, которые могли составить только мелкие отдельные общины, каковы крестьяне черносошные, дворцовые, рыбники, бортники, бобровники и прочие. Сам Иван IV, в лучшую пору своего царствования, то есть в эпоху Сильвестра и Адашева, покровительствовавший земским общинам, потом явно стремится к их ограничению или, точнее, к обращению их в низшие служилые единицы, так что выборы излюбленных старост и целовальников становятся не правом общин, а их повинностью. Отсутствие определенного вознаграждения за выборные должности также немало способствовало их упадку; смотря на свои должности как на повинность, выборные люди, естественно, старались вознаградить себя сами; поэтому на их вымогательства и притеснения впоследствии явились такие же жалобы, какие слышались относительно наместников, волостелей и тиунов. Особенно такое направление приняли губные учреждения, так как в губные старосты выбирались дворяне и дети боярские; они тяготились отправлять безмездную земскую службу. Но губные учреждения, имевшие более определенное назначение, то есть разбойные и татенные дела, получали более широкое распространение в Московском государстве, чем земское самоуправление, и потом на много лет пережили последнее[77].

Вообще система областного управления и суда в Московском государстве той эпохи представляет собой на первый взгляд замечательное разнообразие и неравномерность. В одних областях второстепенные города вместе с целым уездом подчинены были наместнику главного города; в других эти второстепенные города имели своих наместников или «городских прикащиков», непосредственно сносившихся с Москвой; в третьих даже волостели, ведавшие не городами, а селами, составлявшими волость, тоже не были подчинены наместникам, а прямо сносились с Москвой. Одни наместники имели право боярского суда, другие его не имели, третьи имели обширную власть и военную и гражданскую, то есть были воеводами. Одни области управлялись кормленщиками, то есть царскими наместниками и волостелями; другие имели свое земское самоуправление, то есть ведались и судились своими выборными людьми; в одних областях уголовным судом ведали сами наместники, в других губные старосты и так далее. Такое разнообразие произошло, главным образом, потому, что Московское государство слагалось постепенно по мере присоединения древних русских княжеств и земель; причем каждая вновь присоединенная область получила свое устройство; но московские порядки вводились в ней не вдруг, а более или менее постепенно, сообразуясь с обстоятельствами. Присматриваясь ближе к устройству областей, замечаем, однако, в них общие начала, общие черты, обнаруживающие дальновидность и целесообразность московской объединительной политики. Так, мы видим, что эта политика избегала создания больших областей, имевших во главе правителей с обширными полномочиями, а держалась сначала мелких земельных единиц. Только некоторые окраинные пункты стояли во главе значительных областей и имели воевод или наместников с обширными полномочиями, каковы: Новгород, Псков, Смоленск, Рязань и Астрахань. Но, во-первых, наместники не оставались в долгу, а во-вторых, обыкновенно их было по двое, в-третьих, делопроизводством заведовали доверенные государевы дьяки. Вся сила московской централизации из провинций была перенесена в столицу. Здесь она существовала в виде различных приказов, в которых непосредственно сосредотачивалось управление областями.

Начало московских приказов восходит к эпохе предшествующей; они возникли из тех отраслей управления или хозяйства, которые великим князем поручались или приказывались какому-либо боярину, дьяку, казначею, дворецкому и тому подобное. Образование из них постоянных государственных учреждений, называемых избой, палатой, двором, приказом, по некоторым признакам, начато было великим организатором объединявшейся Московской Руси Иваном III. Так, в его время, по-видимому, получили свое начало или уже существовали следующие приказы:

1. Дворцовый, известный впоследствии под именем Приказа Большого дворца, ведавший дворцовые имения, дворцовое хозяйство и дворцовую службу. Здесь начальствовал великокняжий дворецкий, а при нем состояли «дворцовые дьяки». С присоединением к Москве княжеств Тверского и Рязанского в Москву переведено было хозяйственное их ведомство, и здесь некоторое время существовали как отдельные учреждения Тверской дворец и Рязанский дворец, потом, вероятно, слившиеся с Приказом Большого дворца. 2. Казенный двор, имевший во главе своей «казначея» с дьяками и ведавший «всякую домовую казну государя», куда относились также сундуки с посольскими и договорными грамотами и прочими бумагами собственного государева архива. 3. Земский двор или приказ, главным образом имевший в своем ведении внешние распорядки (полицию) в самой столице. 4. Холопий приказ, сосредоточивший все дела о холопах. К тому же времени, вероятно, относится и начало приказов: 5. Конюшенного. 6. Ямского, а также 7. Разрядного. 8. Поместного и 9. Посольского. Наиболее важный из них, Разрядный, по преимуществу вел книги служилому сословию, производил назначения и распорядки о его службе, как военной, так придворной и областной; он ведал раздачей кормлений, вотчин и поместий; в нем хранились боярские и дворянские родословицы и велись все дела по местническим счетам. Первоначально он составлял, по-видимому, главное отделение в канцелярии Боярской думы. В XVI веке из сей канцелярии, как надо полагать, выделились четыре приказа: Разрядный, Посольский, Поместный и Казанского дворца. Эти четыре отделения думской канцелярии превратились в приказы, потому и носили название четвертей или «четвертных приказов». Отделение Казанского дворца или Казанская четь (четверть) образовалась вслед за покорением Казани и Астрахани; она ведала всем Поволжьем. Впоследствии, в XVII веке, находим и другие приказы, ведавшие делами и доходами областными и носившие название четей, начало которых, вероятно, относится к более раннему времени; каковы: Нижегородская, Владимирская, Галицкая, Костромская, Устюжская и Сибирская. Кроме того, в XVI веке встречаются приказы или избы и палаты: Разбойный, ведавший уголовными делами, Стрелецкий, Пушкарский, Челобитный и некоторые другие.

Вообще к началу XVII века число московских приказов было уже весьма значительное. Хотя эти приказы, чети и палаты поручались обыкновенно боярам и их товарищам, но так как делопроизводством здесь заведовали дьяки, то к ним и перешло главное значение в приказах. Некоторые приказы поручались прямо дьякам и даже назывались их именами; в последней четверти XVI века встречаем в царских грамотах выражения: «четь дьяка нашего Дружины Петелина» и «четь дьяка нашего Ивана Вахрамеева». Дьякам поручались преимущественно те помянутые приказы, которые выделились из канцелярии Боярской думы, то есть четверти. Так, в Посольском приказе начальствовали в XVI веке известные дьяки, сначала Иван Висковатый, а потом братья Андрей и Василий Щелкаловы, которые в разное время стояли также во главе Разрядного приказа. Современники их, дьяки Елизар Вылузгин заведовал Поместным приказом, а Дружина Пантелеев — Казанским дворцом. Письмоводством в приказах занимались подьячие, которые и стали известны преимущественно под именем «приказных людей». По словам одного иностранца (Флетчера), эти четыре дьяка получали большой по тому времени денежный оклад: Щелкаловы по 100 рублей, Пантелеев 150, а Вылузгин 500 рублей.

Все сии отдельные отрасли суда и управления объединяло и стояло в их главе учреждение, наследованное от удельно-княжеского периода, то есть Боярская дума. Согласно с развивавшимся государственным и притом самодержавным строем Московской земли, эта дума получила теперь более определенные очертания. Будучи ближайшей помощницей государя, она хотя имела при нем только совещательное значение, тем не менее приобретала характер прочного и необходимого государственного учреждения с известным кругом действия и ограниченным составом своих членов. Только те члены боярского сословия заседали в думе, которые были пожалованы саном боярина и окольничего, с прибавлением еще таких важных придворных должностей, как дворецкий, казначей, кравчий; кроме того, в нее сажались царем немногие дети боярские, которые во второй половине XVI века называются «думными дворянами». Письмоводством при думе или думской канцелярией заведовали «думные дьяки». Из этой канцелярии, как мы видели, выделялись постепенно особые приказы, оставленные в заведовании тех же думных дьяков. Иван III оставил своему сыну думу в количестве 13 бояр, 6 окольничих, 1 дворецкого и 1 казначея. После того в течение XVI века число думных людей то немного увеличивалось, то немного уменьшалось. Иван IV оставил сыну 10 бояр, 1 окольничего, 1 кравчего, 1 казначея и 8 думных дворян. При Федоре Ивановиче число думных людей возросло до 30. Иногда в думу призывалось высшее духовенство; таким образом, являлась распространенная дума. Заседания Боярской думы происходили в царском дворце, то есть в одной из его палат (например, Золотой, Ответной, Грановитой) или, как тогда выражались, «на верху». По свидетельству одного иностранца в конце XVI века (Флетчера), она собиралась два раза в день, рано поутру и перед вечером; а для текущих дел назначены были три дня в неделю: понедельник, среда и пятница. Хотя председатель думы был сам царь, но он не всегда присутствовал на заседаниях; причем приговоры думы, конечно, поступали на его утверждение, откуда и возникла потом известная формула: «Царь указал, бояре приговорили». При Грозном законы большей частью носят такую формулу: царь «уложил со всеми бояры». Кроме текущих дел, преимущественно докладов, которые поступали на рассмотрение думы от разных приказов, ведению ее подлежали важнейшие государственные вопросы, в особенности вопросы внешней политики; иногда она занималась судебными разбирательствами, например делами по местничеству; но главным образом она занималась обсуждением новых законов и постановлений и, следовательно, имела значение по преимуществу законодательное.

Рядом с этим официальным и полным советом государя часто существовала другая царская дума, ближняя и негласная, которая и подготовляла решение вопросов в ту или другую сторону; сюда государь приглашал наиболее доверенных членов думы. Наконец, встречается еще более тесный совет государев, состоявший из его любимцев, которые даже не всегда принадлежали к составу Боярской думы. Мы видели, как в царствование Василия III недовольные бояре устами Берсеня Беклемишева жаловались на то, что великий князь решает дела, запершись у своей постели сам-третей (с Шигоной Поджогиным и кем-либо из дьяков). В первой половине царствования Грозного повторяется такое же совещание царя сам-третей (с Сильвестром и Адашевым). Для своего сына и преемника Федора Иван Грозный даже приготовил особую ближнюю думу из пяти бояр, которая потом в действительности свелась к одному Борису Годунову. Подобные факты суть обычное явление во всякой монархии, особенно неограниченной, где любимцы или доверенные советники всегда играют первостепенные роли; вопрос только в выборе наиболее достойных. Но и помимо ближней или «комнатной» думы государевой и советников-любимцев, за Боярской думой оставалось еще много всяких текущих дел, которые она могла обсуждать и исправлять по собственному разумению. А во время малолетства государя или в эпоху безгосударную Боярская дума сосредотачивала в своих руках верховную правительственную власть; как это было, например, в малолетстве Ивана IV и позднее в Смутное время.

Выше Боярской думы в подобных чрезвычайных обстоятельствах могла стоять только «великая земская дума»; но это было учреждение временное, а не постоянное. Такое учреждение являлось необходимым следствием объединения всей Русской земли под главенством Москвы. Оно заменило собой и прежние съезды удельных князей с их дружинниками, и прежние местные городские веча. Теперь, когда все русские области (за исключением юго-западных) слились в одно Московское государство, с самодержавным царем во главе, сама собой явилась правительственная потребность в собрании представителей от всех областей для того, чтобы государь мог совещаться с ними о важнейших государственных вопросах, от них узнавать желания и нужды земли и через них сообщаться с землей. После внешнего объединения Руси такие собрания выборных земских людей служили наилучшим средством укрепить ее внутреннее единство. И потому совершенно естественно, что они являются после того, как при Василии III было закончено собирание Северо-Восточной Руси, то есть при его сыне Иване IV. Первый известный земский собор или великая земская дума была созвана самим молодым царем в 1549 или 1550 году и открыта под его личным председательством при самой торжественной обстановке. Эта великая дума, по всем признакам, обсуждала по преимуществу состояние правосудия в русском царстве и имела вообще важные последствия, каковы, кроме нового издания Судебника, например, последующие меры к водворению земского самоуправления.

Самый созыв земского собора и его совещания, очевидно, устроены были по образцу обычных на Руси церковных соборов, и тем более, что духовенство явилось едва ли не самой важной частью в составе великой земской думы. Относительно думы 1550 года источники не дают нам подробных сведений о ее составе. Таковые сведения получаем мы по поводу второго известного нам земского собора, созванного тем же Иваном IV в 1566 году, по вопросу: продолжать ли с польско-литовским королем войну за Ливонию или заключить мир? На этом соборе участвовало около 370 лиц. Для обсуждения предложенного царем вопроса собрание разделено было на несколько групп: первую группу составило духовенство, то есть епископы, архимандриты, игумны, старцы, всего 32 человека; вторую образовали бояре, окольничие, казначеи, печатник и несколько дьяков, всего 29 человек, очевидно составлявших Боярскую думу, которая, таким образом, в полном своем составе входила в великую земскую думу; третья группа состояла из 97 дворян первой статьи, четвертая из 99 дворян и детей боярских второй статьи; далее видим 33 дьяка и приказных человека, 75 человек гостей, московских купцов и смольнян: отдельные группы составили несколько торопецких и луцких помещиков, то есть детей боярских. Из такого состава можно заключить, что собор 1566 года не был полным, обнимавшим все области. По-видимому, он был созван поспешно и преимущественно из людей, оказавшихся под рукой, в столице или поблизости ее; в том числе находились и немногие дети боярские, испомещенные на западных границах, как люди наиболее заинтересованные в происходившей войне. Созываемый самим государем, земский собор, естественно, рядом с самодержавной властью мог иметь только значение совещательное и мог обсуждать только те вопросы, которые были ему предложены. А в данном случае согласно всеми группами поданное мнение за продолжение войны и добывание всей Ливонии, несмотря на разные неблагоприятные обстоятельства, заставляет думать, что члены собора далеко не были свободны в выражении своих мыслей и, запуганные наступившей эпохой опричнины, ограничились простым подтверждением государевых желаний, которые, конечно, не оставались им неизвестны. Важно, однако, то, что и такой тиран, как Иван IV, решась продолжать тяжелую разорительную войну, счел нелишним заручиться хотя бы только внешним одобрением не полно представленной Русской земли.

Но если к самодержавному царю земский собор мог иметь только подчиненное, совещательное отношение, то во время безгосударное, и особенно в вопросах об избрании нового царя, он необходимо должен был приобрести решающее значение, как высшее правительственное собрание, представлявшее собой всю Русскую землю, все ее чины, все сословия. И такое значение вскоре действительно приобрела общая земская дума с прекращением династии Владимира Великого на московском престоле. Некоторые известия заставляют предполагать, что уже тотчас по смерти Ивана IV в Москву созван был духовно-светский собор для того, чтобы своим присутствием при царском венчании укрепить на престоле его сына Федора, возбуждавшего сомнения по своему слабоумию со стороны многих знатных людей, которые с завистью смотрели на предстоявшее возвышение царского зятя Бориса Годунова. Первый земский собор, имевший своей прямой задачей избрание нового царя, был созван в феврале 1598 года. Но известно, что этот вопрос был уже заранее решен в Москве в пользу Годунова, и выборные земские люди нужны были ему только для подтверждения и освящения выбора. Поэтому и самые выборы, руководимые преданным Годунову патриархом Иовом и закупленными чиновниками, на деле явились собственно подбором подходящих лиц: из 457 человек собора огромное большинство составили придворные служилые люди и дворяне московские вместе с духовенством; немногие собственно земские представители были набраны между московскими торговыми людьми, а от иных городов было призвано всего несколько человек. Вообще почти все помянутые соборы показывают, что выборы тогда производились вполне по усмотрению правительства и что в XVI веке еще не было выбрано более определенных и постоянных правил для земского представительства[78].

XII

Доходы, войско и церковь в Московской Руси

Прямые подати и сборы. — Косвенные доходы. — Таможенные и другие пошлины. — Бережливость московских государей. — Военная служба. — Вооружение. — Посоха. — Стрельцы. — Наряд. — Походное деление на полки. — Родословные счеты воевод. — Продовольствие войска. — Выносливость и боевые качества. — Недостаток военного искусства. — Церковное управление. — Белое духовенство. — Умножение монастырей. — Известнейшая из новых обителей. — Иноческие уставы. — Добрая и оборотная сторона монашеского быта. — Просвещение лопарей. — Языческие обряды и верования на Севере. — Русская религиозность. — Невежество, суеверия и грубость нравов, обличаемые Стоглавом. — Постановления о школах и другие меры Стоглава. — Иван IV как отражение татарщины

Финансовые средства или доходы Московского государства слагались из податей и налогов, которые, как и везде, распадались на прямые и косвенные. Относительно прямых податей главным предметом обложения служила земля; а раскладка их производилась на основании писцовых книг, которые заключали в себе описание количества и качества земель, их населенности и урожайности. Эти описи известны нам уже с первой половины XV века; время от времени они повторялись и проверялись. Количество земельной подати определялось по числу сох; причем соха служила условной единицей измерения; так, в поместных и вотчинных имениях для хорошей земли она определялась обыкновенно в 800 четвертей (400 десятин), для средней в 1000 и для худой в 1200; в монастырских, дворцовых, черных землях соха заключала в себе меньшее количество четвертей: например, хорошей земли 600, а худой 900 или хорошей 500, а худой 700. К посошной подати приспособлялись налоги подворный и промысловый. Так, в посадах и слободах к сохе приравнивалось известное количество дворов, например лучших 40, средних 80 и молодчих 160; в слободах различались дворы крестьянские и бобыльские, первые были с землей, вторые без земли, так что в сохе считалось 320 крестьянских и 960 бобыльских. Точно так же в промышленных слободах к сохе приравнивались (как в предыдущем периоде) рыболовный ез (закол в реке), солеваренный црен и так далее. Но со времени Грозного в промышленных местах является раскладка «по животам и промыслам», уже независимо от сошной единицы. Собственно поголовная прямая подать в эту эпоху взималась с восточных инородцев, у которых каждый мужчина, способный заниматься промыслом, был обложен меховой или пушной данью. Эта инородческая дань известна под именем «ясака». К прямым податям относились и так называемые оброки. Они устанавливались взамен разных повинностей и сборов; между прочим, кормы наместничьи и волостельские, как известно, при Иване IV были заменены денежными оброками; монастыри за те их земли, которые были освобождены от податей и повинностей, обыкновенно платили небольшой оброк.

Кроме обычных прямых податей были еще постоянные сборы, учрежденные для известных потребностей и целей, каковы: «ямские деньги», собиравшиеся на подмогу общинам, обязанным ямской гоньбой, «полоняничные» — для выкупа пленных у татар, «стрелецкий хлеб» — на содержание стрельцов, частью переложенный потом на деньги, и так далее. Вообще рядом с денежными податями оброки, взимаемые сельскохозяйственными произведениями или натурой (особенно с дворцовых волостей), были тогда очень распространены; они шли на содержание царского двора и войска, излишки от них продавались; причем купцам запрещалось торговать теми же произведениями, пока не распроданы царские запасы. Один иностранец в конце XVI века, именно англичанин Флетчер, говорит, что царская казна от этих излишков выручала до 230 000 рублей ежегодно, но во время Ивана Грозного не более 60 000; так как он был менее расчетлив и бережлив, чем его предшественники. (По показанию другого современного иностранца, Маржерета, в московском Дворцовом приказе всегда в наличности было от 120 000 до 150 000 р.) Далее, годовой итог тягла и прямых податей, поступавших с областей в четыре приказа, именуемых четверти, по показанию того же Флетчера, простирался до 400 000 рублей. В этом числе на Псковскую область приходилось 18 000, на Новгородскую 35 000, Тверскую 8000, Рязанскую 30 000, Муромскую 12 000, Двинскую 8000, Казанскую 18 000, Устюжскую 30 000, Ростовскую 50 000, собственно Московскую 40 000, Сибирскую 20 000, Костромскую 12 000 рублей. Взимание и раскладка податей производились самими земскими общинами посредством выборных окладчиков, задачей которых было наблюдать, чтобы податные тягости ложились возможно равномерно на богатых и бедных, то есть смотря по достатку; для чего и составлялись так называемые «окладные книги».

Косвенные доходы Московского государства состояли из разных налогов и пошлин, число которых с течением времени все более умножалось. Главными из них остались, как и в предыдущий период, торговые пошлины, взимаемые при всяком передвижении, складе и продаже товаров, то есть мыть и тамга, которые приобрели весьма разнообразные формы и очень усложнились, а потому служили большим временем и затруднением для торговли, особенно вследствие всякого рода придирок и вымогательств со стороны их сборщиков или откупщиков; так как эти сборы обыкновенно, по татарскому образцу, отдавались на откуп. Рядом с откупом в данный период водворяется также другой способ взимания таможенных пошлин: посредством выборных от земства людей, которые по данной ими присяге или целованию креста носят общее название «целовальников» или людей «верных» (по оказываемому им доверию). Таможенные головы выбирались из высших статей, то есть из гостинной и суконной сотен, а простые целовальники из меньших статей или из черных сотен. Так как количество пошлин, имеющих поступать в казну в том или другом городе, большей частью определялось заранее и выборные сборщики собственным имуществом отвечали за исправное их поступление, то служба в таможенных головах и целовальниках была нелегкая и подчас разорительная. В свою очередь, они старались возмещать свои труды и убытки вымогательствами с торговых людей.

Тот же англичанин Флетчер в конце XVI века сообщает следующее расписание казенных таможенных пошлин по главным городам Московского государства: город Москва вносил ежегодно 12 000 рублей, Смоленск 8000, Псков 12 000, Великий Новгород 6000, Старая Русса (известная особенно соляным промыслом) 18 000, Торжок и Тверь 1500, Ярославль 1200, Кострома 1800, Нижний 7000, Казань 11 000, Вологда 2000. Все эти суммы поступали в приказ, называвшийся Большим приходом. Туда же шли сборы с публичных бань и питейной торговли, то есть с кабаков, или «кружечных дворов», так как приготовление и продажа пива, меда и водки составляли исключительно право казны, были правительственной регалией. Кружечные дворы и сборы также ведались посредством выборных или верных голов и целовальников; причем за недоборы отвечали сами выбравшие их общины. В Большой приход доставлялись из других приказов и судебные пошлины. По словам того же иноземца, в гражданской тяжбе всякий проигравший ее платил казенной пошлины 10 % со всей суммы иска. Разбойный приказ доставлял сюда половину имуществ осужденных преступников. (Другая половина делилась между судьями и обвинителями.) Разрядный приказ передавал туда же остатки от сумм, назначенных на содержание войска, но не истраченных в мирное время, когда часть ратных людей распускалась по домам. Таким образом, итог косвенных налогов и пошлин, стекавшихся в Большой приход, по Флетчеру, простирался до 800 000 рублей. Следовательно, Дворцовый приказ, Четверти и Большой приход, по его вычислению, вместе собирали ежегодно чистого доходу 1 430 000 рублей, который они передавали в Кремлевское дворцовое казнохранилище, состоявшее под ведением главного царского казначея.

Сверх означенных доходов большую прибыль получал царь от дорогих мехов, которые в виде ясака собирались с пермских и сибирских инородцев. Меха эти отчасти продавались, отчасти менялись на привозные иноземные товары, как европейские, так и восточные, то есть турецкие, персидские, бухарские, армянские и прочие. Флетчер говорит, что «в прошлом году (по-видимому, 1588) из Сибири в царскую казну получалось с лишком 18 800 (470 сороков) соболей, 200 куниц и 180 чернобурых лисиц». К этому доходу надобно прибавить еще значительные суммы, составлявшиеся из частных имуществ, отбираемых на государя в случае опалы, и из других чрезвычайных поборов, взимаемых единовременно с архиереев, монастырей, чиновников и так далее по поводу какой-либо особой нужды, не говоря уже о военном времени.

Московские государи, начиная еще с Ивана Калиты, отличались вообще хозяйственной расчетливостью, бережливостью и наклонностью ко всякого рода приобретениям; а потому в течение времени при московском дворе скопились большие богатства и множество разных сокровищ. Особенно при этом дворе ценились и усердно приобретались золото, серебро, драгоценные камни, жемчуг, парча и разноцветные сукна. Иностранцы с удивлением рассказывают о множестве хранившейся в дворцовых кладовых дорогой утвари, то есть золотых кубках и чашах, массивной серебряной посуде, царских одеждах, унизанных жемчугом и дорогими камнями. Во время таких торжеств, как прием и угощение иноземных послов, из царских кладовых раздавались богатые одежды вельможам и стольникам; а по окончании пира они отбирались назад; причем строго взыскивалось за всякую порчу. В случаях неприятельского вторжения сокровища царские обыкновенно увозились далее на север, в Ярославль или на Белоозеро.

Иностранцы, писавшие в XVI столетии о России, которую они видели собственными глазами (отчасти Герберштейн, а более Поссевин и Флетчер), слишком темными красками рисуют хозяйственную и финансовую деятельность московских государей, говоря о какой-то их ненасытной алчности, о системе постоянного угнетения и разорения подданных, об изобретении новых налогов и выжимании соков из народа ради собственного обогащения. Такой взгляд, может быть, и то отчасти, оправдывался тиранским характером второй половины царствования Ивана Грозного; но вообще он несправедлив и объясняется тем, что иностранцы мало понимали и значение московского самодержавия, и характер исторически сложившихся гражданских отношений Древней Руси; они смотрели на нее со своей западноевропейской точки зрения и забывали, что эта Русь только что освободилась от варварского ига, которое в течение двух веков угнетало ее и уединяло от европейского образованного мира. Одновременно с постепенным освобождением шла на Руси тяжелая работа над созданием единого, прочного государства, созданием, которое требовало всех народных сил и средств и потому было впереди всех других общественных нужд и желаний. Сплачиваясь внутри, это государство продолжало вести неустанную борьбу с сильными и враждебными соседями. Государи московские, естественно, с особым рвением старались увеличить свою казну, свои доходы (государева казна в те времена не различалась от казны государственной); ибо они постоянно должны были заботиться об улучшении и развитии своих военных сил и средств. Понятно, что расходы на войско не только поглощали большую часть доходов, но иногда и превышали их, так что приходилось изыскивать новые источники для их покрытия[79].

Выше мы видели, что основную часть русского войска в данную эпоху составляло сословие землевладельческое или собственно помещичье, так называемые дворяне и дети боярские, обязанные пожизненно ратной службой. Они должны были выходить в поле по первому требованию на коне в полном вооружении и в сопровождении такого числа хорошо вооруженных людей, которое определялось количеством владеемой ими земли (по одному коннику с каждых 100 четвертей), или, как тогда выражались, «людно, конно и оружно». Дворяне и боярские дети, сообразно своим поместьям, были расписаны по городам, и эти отделы назывались «десятнями»; областные наместники вели списки зачисленных на службу или «верстанных» помещиков и их сыновей, подлежащих верстанию (так называемые «новики»). А все списки обязанного военной службой помещичьего сословия и его ведомство сосредоточивались в Разряде, то есть в Разрядном приказе. По этим спискам число дворян и детей боярских, получавших государево жалованье и обязанных по первому требованию выступить в поле, в XVI веке простиралось от 80 до 100 тысяч, как говорят о том некоторые иностранные известия. Но каждый помещик приводил с собой по нескольку своих вооруженных людей, и если он являлся только сам-третей, то есть если взять средним числом на каждого по два сносно вооруженных человека, то все количество московской конницы, в случае нужды выводимой в поле, определится приблизительно в 300 тысяч человек. Нелегко было в короткое время собрать (мобилизовать) это войско. Обыкновенно, когда угрожала война или нашествие неприятельское, из московских четвертных приказов рассылались повестки к областным наместникам, воеводам, городовым прикащикам, губным старостам и дьякам; они, в свою очередь, собирали помещиков и высылали их к известному дню на такую-то границу или вообще в назначенные места. Тут писцы, присланные из Разряда, по спискам проверяли собравшихся и отмечали тех, которые оказывались в «нетях», то есть неявившимися. Последним грозило строгое взыскание и даже отобранные поместья. Собравшиеся всадники распределялись по полкам. По окончании похода они распускались по домам, за исключением тех, которые назначались в гарнизоны пограничных городов и в полевую сторожу (на южных степных украйнах). Кроме того, время от времени производились общие смотры, на которые собирали дворян и детей боярских; причем переписывали их с людьми, конями и со всем их вооружением, чтобы знать, в каком количестве и в какой исправности они готовы выступить в поле. Военно-служилое сословие вооружалось и отправляло походы на свой счет; поэтому помещики обыкновенно в обозе (в кошу) имели особого коня или, смотря по состоянию и количеству прислуги, несколько коней с вьюком, то есть нагруженных съестными припасами и разными походными принадлежностями. Хотя дворяне и дети боярские затем и получали поместья, чтобы быть в состоянии отправлять царскую службу, однако кроме земли им в подмогу назначалось и денежное жалованье; смотря по его количеству, они распределялись на известные статьи.

В сем отношении имеем любопытный памятник от 50-х годов XVI столетия. Это так называемая «Боярская книга» 1556 года, или собственно перепись (хотя и не вполне сохранившаяся) дворян и детей боярских, по преимуществу собиравшихся на смотр под Серпуховом с обозначением их кормлений, вотчин и поместий, а также их вооружения, количества людей и следующего им денежного оклада, на основании которого они разделены, по-видимому, на 25 статей. Из названной книги видно, что полное русское вооружение того времени составляли: стальной искусной работы шелом (с остроконечной верхушкой), железный доспех, иногда сплошной из булатных досок или «зерцало», а чаще всего кольчужный разных видов и наименований, как то: «пансырь» — просто кольчужный кафтан, «юмшан» или «юшман», покрытый стальными дощечками на груди и спине, «бехтерец» и «куяк» — в том же роде, то есть с дощатыми латами (это брони восточного типа, но искусно изготовляемые русскими мастерами); далее стальные «наручи» и «наколенки», сабля, копье, саадак с луком и колчан со стрелами. Сверх доспеха надевались еще или нарядная приволока бархатная, или ферязь, тоже бархатная; а подлатником служил атласный «тегиляй», подбитый ватой или шерстью кафтан. Состоятельный всадник сидел на резвом аргамаке, то есть на хорошем турецком или ногайском коне; а запасного коня слуги для него вели в поводу. Но уже сами дворяне и боярские дети тут далеко не все записаны с этим полным вооружением. У иных вместо дорогого шелома видим простую железную или медную шапку («мисюрька», «прилбица»), иногда с «бармицею» или кольчужной сеткой, спускавшейся на плечи. Хотя и редко, но встречаются даже дети боярские совсем «без доспеху», в одном тегиляе. Еще более разнообразия находим в вооружении их людей; тут только немногих видим в полном вооружении. Обыкновенно на голове у них шапки, и не только металлические, но и хлопчатобумажные, а на теле надеты толстые или тонкие тегиляи; сидят они на меринах, вооружены иные саблями и луками, иные копьями, а другие простыми рогатинами; изредка встречается даже пешая прислуга. Но вообще заметна наклонность вывести в поле (по крайней мере на смотр) людей в большем числе, нежели следовало по количеству владеемой земли; ибо за лишних («передаточных») людей прибавлялось денежное жалованье; при сем, однако, строго принималось в расчет их достаточное или недостаточное вооружение.

Как наглядный пример таких точных расчетов передадим из помянутой книги следующее место: «Иван Иванов сын Кобылин Мокшеев: съехал с Ладоги на середокрестье 7062 года, держал (за собой это кормление в качестве судьи или волостеля) год. В Серпухове (на смотру) поместья сказал за собой 22 обжи с полуобжею; а вотчины не сыскано. Сам на коне в полном доспехе, в юмшане и в шеломе и в наручах, и в наколенках о дву конь; людей его в полк 4 человека, один в пансыре и в шеломе о дву конь; 3 человека в тегиляях в толстых, на двух шеломы, а на третьем шапка медяна с копьями; 3 человека с вьюками. А по уложению взять с него с земли человека в доспехе, и он передал трех человек в тегиляях, а не додал одного шелома; а по новому окладу ему на его голову по 25-й статье 6 рублев, да на человека с земли 2 рубля, да на передаточных людей 11 рублев, а не додати ему за шелом одного рубля». Иностранцы упоминают еще о кистенях и длинных ножах, которые служили русским вместо кинжалов.

Итак, главная сила русского войска в эту эпоху состояла в многочисленной дворянской коннице, которая снабжалась отчасти своими домашними конями, а отчасти татарскими, которых ногайцы ежегодно в большом количестве пригоняли на продажу в Москву. Рядом с конницей выступало и пешее ополчение; оно набиралось из посадских людей и крестьян и называлось посохою, так как эта ратная повинность раскладывалась на тяглое население по количеству сох (а в некоторых местностях по количеству дворов); число ратников от сохи определялось каждый раз особо по мере надобности. Так, в полоцком походе Ивана IV в 1563 году участвовало более 80 000 посохи. Иначе посошные ратники назывались людьми «даточными». Выставляя известное количество ополченцев, как посадские люди, так крестьяне черные и монастырские производили между собой денежную разверстку или разрубку, чтобы снабдить этих ратников вооружением и содержать их на время похода; иногда корм на них отпускался натурой, причем посошные люди выставляли также известное количество подвод, а в случае нужды и лодок. Вооружение посохи было обыкновенно самое недостаточное; немногие ратники снабжены были пищалями, саблями и копьями; большая часть ограничивалась топорами и рогатинами. На войне посоха не всегда участвовала в полевых сражениях. Она употреблялась преимущественно для осады и обороны крепостей, а также для разных работ, каковы расчистка пути, копание рвов, постройка мостов, перевозка тяжестей, подвозка провианта и тому подобное. Впрочем, в числе посохи находились и конные ополченцы, выставляемые наиболее зажиточным населением, например Новгородом и Псковом.

Военная несостоятельность подобного народного ополчения, рядом с появлением у наших западных соседей постоянного войска, снабженного огнестрельным оружием, побудила московское правительство завести у себя также настоящую пехоту, вооруженную ручницами, то есть ручными пищалями или ружьями. Первоначально такая пехота, по-видимому, появилась в Новгороде и Пскове; ибо при Василии Ивановиче и в малолетство Грозного упоминаются новгородские и псковские «пишальники»; потом в царствование Ивана IV такое войско стало называться «стрельцами» и было значительно умножено. В Москве находилось несколько тысяч стрельцов, поселенных в особой слободе за Москвой-рекой, насупротив Кремля. При особе царя всегда был отряд стрельцов, входивший в состав дворцовой стражи и следовавший за ним в его походах и поездках («стремянные стрельцы»). Мало-помалу около других городов, особенно на украйнах, явились такие особые слободы, заселенные стрельцами. Это войско набиралось из вольных охочих людей и содержалось на счет казны; сверх денежного и хлебного жалованья, стрельцы наделялись также землей, имели право заниматься мелкой торговлей и промыслами. Кроме гарнизонной службы, в мирное время они вообще отправляли полицейскую службу и держали караулы в столице. Они вооружены были тяжелым неуклюжим ружьем или самопалом с пулей очень малого калибра, саблей и бердышом или секирой на длинной рукояти. Все число стрельцов в конце XVI века можно определить приблизительно в 15 000 человек. Они делились на приказы по 500 человек в каждом; приказами начальствовали головы; а под ними были сотники, пятидесятники и десятники.

Другим отделом постоянного войска являются городовые и станичные казаки; ибо рядом со стрелецкими слободами в украинских городах распространяются и казацкие слободы. Известно, что эти казаки представляли легковооруженные отряды, отчасти конные, отчасти пешие; а на свое содержание, кроме денежного и хлебного жалованья, они также получали земельные участки и угодья. Вольные казаки, донские и отчасти днепровские, выставляли иногда вспомогательные отряды московскому царю, который нередко посылает им денежные подарки, хлеб, порох и свинец.

Почти одновременно с появлением постоянной стрелецкой пехоты выдвигается на передний план в московском войске и «наряд», или артиллерия. Хотя первые упоминания о ней относятся еще к XIV веку, ко времени Димитрия Донского, но то были только немногие крепостные или неподвижные орудия, железные, скрепленные такими же обручами. Особые старания о заведении артиллерии прилагает Иван III, который, как известно, приглашал иноземных мастеров для литья пушек; одновременно с ними, несомненно, работали и русские мастера — литейщики. Василий III усердно продолжал это дело; он также имел при себе итальянских и немецких литейщиков, которые, кроме пушек и пищалей, отливали и железные ядра; но рядом с ними употреблялись еще и каменные ядра. Порох, или так называемое зелье, русские выделывали у себя дома; в Москве на Сивцевом Вражке был большой пороховой завод уже при Василии III. При Иване IV, кроме орудий и снарядов, приготовленных в Москве, иностранцы, преимущественно англичане, стали привозить много пушек, ядер и всяких огнестрельных снарядов морем через Нарву, а потом, когда Нарва была потеряна, через Архангельск. В XVI столетии появляется у нас значительная полевая и осадная артиллерия; русские выучились действовать ею довольно искусно и часто стали употреблять пушки и пищали как при осаде городов (например, Смоленска и Казани), так и в открытых битвах. Во второй половине сего столетия иностранцы даже удивляются многочисленности русской артиллерии и указывают на большое количество медных красивых пушек, собранных в царской Оружейной палате. Один немецкий посол (Кобенцель) доносил императору Максимилиану II, что у московского государя наготовлено до 2000 всяких орудий. Мы видели, как успешно действовала русская артиллерия при обороне Пскова против Стефана Батория и как в 1591 году нашествие крымского хана Казы-Гирея на Москву было отбито преимущественно действием наряда. Сохранившиеся до нашего времени образцы показывают, что орудия эти были вообще очень разнообразны по своей форме и величине; иногда они достигали огромных размеров. Так, в царствование Федора Ивановича русским мастером Андреем Чеховым (Чоховым) отлита была знаменитая московская Царь-пушка.

Кроме собственных русских войск, во время походов под царскими знаменами шли вспомогательные отряды разных восточных инородцев, каковы мордва, черемисы, а главным образом легкая конница из служилых и наемных татар, касимовских, темниковских, казанских и ногайских, вооруженных большей частью только луком и стрелами. В конце XVI века встречаем в Москве небольшой наемный отряд (в 300 человек) из разных иноземцев; тут были немцы, шотландцы, датчане, шведы, греки и прочие. Упоминается еще наемный отряд из нескольких тысяч черкас, то есть малороссийских казаков.

Что касается до внешнего порядка, в котором выступала в поход русская рать, то в этом отношении видим различие с предыдущей эпохой. Еще при Иване III сохранялось старое деление рати на 4 полка: большой, передовой, правая и левая рука. В XVI веке видим уже пять частей: к прежним четырем прибавился сторожевой полк (арьергард). Иногда встречается еще отдельный легкоконный полк яртоульный, употреблявшийся для разведок. Воевода большого полка считался главным начальником и всех остальных воевод, которые обязаны были ежедневно являться к нему с донесениями. Воевода каждого полка имел у себя товарища или второго воеводу, а иногда и двух товарищей. Особый воевода с товарищем состоял «у наряду», то есть начальствовал артиллерией. Воеводы обыкновенно назначались из бояр окольничих и думных дворян. Под воеводами начальствовали головы, бывшие из дворян первой статьи; а под ними сотники, пятидесятники и десятники, назначавшиеся из боярских детей. Вообще при распределении людей на отряды господствовала древняя десятичная система. Деление на пять полков соблюдалось как при многочисленном войске, например в 30, 40, 50 тысяч и более, так и при рати в 5–10 тысяч. Когда сам царь принимал участие в походе, то рать собиралась возможно более многочисленная; притом его сопровождал особый полк, состоявший из бояр, окольничих и других придворных чинов, из царских жильцов, московских дворян и детей боярских, стремянных стрельцов, служилых татарских отрядов и так далее. Этим полком начальствовали особые «дворовые» воеводы. В походах же небольших и не важных встречается деление только на три полка: большой, правая и левая рука.

На южных украйнах почти ежегодно на осень высылалась рать «для бережения» от набегов крымских татар. Численностью своей она простиралась обыкновенно до 20 000 человек или свыше того и подразделялась на две рати, береговую и украинную: первая располагалась вдоль берега Оки, опираясь на Коломну, Каширу, Серпухов, Калугу; а вторая размещалась в области украинных или польских (полевых) городов, каковы Тула, Пронск, Дедилов, Донков (Данков), Мценск, Новосиль и прочие. При сем каждая рать делилась по обыкновению на пять полков; начальники береговой рати считались выше и назывались «большими воеводами»; а начальники полевых полков назывались «украинными воеводами» и назначались из менее знатных людей. Согласно с укоренившимся обычаем местничества, самое назначение воевод должно было строго сообразоваться с тем, чтобы степени их родовой знатности соответствовали взаимному отношению должностей. Уложением 1550 года было разъяснено, что первый воевода большого полку выше всех других, всякий второй воевода (товарищ) меньше своего первого, воеводы передового и сторожевого полку равны между собой; они меньше воевод правой руки, но выше левой и так далее. При всем старании правительства установить лестницу старшинства должностей счеты все-таки путались иногда, в особенности по отношению к товарищам или вторым воеводам разных полков. При сем даже и против таких лиц, как зять царя Никита Романович, поднимались родовые счеты со стороны других бояр. Так, в 1574 году известный крещеный татарский царевич Симеон Бекбулатович доносил из Новгорода царю Ивану Васильевичу, что «списков не емлют», то есть не берут списков людям своего полку и тем как бы отказываются от своего назначения двое воевод: князь Андрей Репнин и князь Василий Тюфякин. Репнин объявил неудовольствие на то, что он назначен другим воеводой правой руки, тогда как Никита Романович другой воевода в большом полку; а князь Тюфякин, назначенный вторым в левой руке, просит «дать счет» ему с князем Григорием Долгоруким, вторым в сторожевом полку. Государь велел обоим списки взять; причем дело Репнина обещал разобрать, когда «служба минется», а Тюфякину велел написать, «что ему меньше князя Григория быти (можно)». Известно, что при всем своем деспотизме Иван IV постоянно должен был считаться с этим явлением, столь вредным в военном отношении, послужившим источником многих наших неудач и поражений.

Особенно затруднителен был в случае больших походов выбор главного воеводы, которого приходилось брать из представителей весьма немногих знатнейших родов, хотя бы эти представители были люди малоспособные. Таковыми именно являются во второй половине XVI века князь Иван Дмитриевич Бельский, после его смерти князь Иван Федорович Мстиславский, а за ним его сын Федор Иванович. Один иностранец (Флетчер) в конце XVI века выдает за правило, будто московское правительство намеренно назначало в главные воеводы людей весьма знатных, но малоспособных, чтобы к своей великой породе они не прибавили еще и расположения войска; так что могли бы сделаться опасными. Посему, для успеха в ратном деле, придавали главному воеводе товарищем кого-либо из бояр, известных своим мужеством, опытностью и даровитостью; этот второй воевода и был, в сущности, душой и руководителем военных действий. Хотя главная причина такого назначения воевод коренилась в системе местничества; однако до некоторой степени нельзя отрицать и справедливости приведенного известия, особенно по отношению к Ивану IV, столь подозрительному в эпоху опричнины, и потом к Борису Годунову, как правителю, опасавшемуся выдвигать талантливых соперников себе между боярами. Действительно, на местах вторых воевод мы встречаем в эту эпоху таких доблестных вождей, как князья Михаил Иванович Воротынский, почтенный высшим титулом слуги государева, Иван Петрович Шуйский, Андрей Иванович и Дмитрий Иванович Хворостинины.

Каждый воевода или каждый полк имел свое знамя с изображением какого-либо святого, большей частью Георгия Победоносца. К воеводскому седлу прикреплялся небольшой котлообразный барабан или набат, и на походе воевода ударял в него плетью, когда нужно было отстранить кого-либо, поравнявшегося с воеводой или загородившего ему дорогу; ибо походы войска совершались без соблюдения стройного порядка, беспорядочной толпой. Наблюдали только, чтобы каждый полк шел отдельно. За воеводами возили на конях 10 или 12 крупных медных набатов, столько же медных труб и несколько гобоев. Один из барабанов подавал знак, когда нужно было садиться на коней или слезать с них; а перед сражением и при начале его принимались греметь все барабаны, трубы и гобои, чтобы возбудить воинственный жар.

Иностранцы, наблюдавшие русских ратников, удивляются их физическому закалу и терпению, с которыми они переносили всякие труды и лишения, то есть голод, холод, усталость и тому подобное. К этому закалу, впрочем, русские люди с детства приготовлялись своим суровым, можно сказать спартанским, воспитанием. О продовольствии своей армии правительство заботилось очень мало; только иногда в лагерь доставлялся хлеб на казенный счет; разумеется, старались собирать съестные припасы с местных жителей; но по редкости населения, особенно в пограничных краях, и при опустошениях, производимых войной, такие сборы были слишком недостаточны. Поэтому главным средством продовольствия служили те запасы, которые ратные люди брали с собой из дому; обыкновенно они рассчитывали на несколько месяцев, и, кроме того, если было возможно, подвозились на театр войны из дворянских имений их холопами или крестьянами. Обычную пищу простых ратных людей составляли сухари и толокно, то есть поджаренная овсяная мука, разведенная водой; лук и чеснок служили им любимой приправой. Помещик имел с собой запасы ветчины или другого какого копченого или соленого мяса, соленой и сушеной рыбы, круп, пшеничной муки, соли, сыру и тому подобного. В его вьюке находились медный котелок и прочая походная посуда; а трут и огниво давали ему возможность развести огонь на привале. В случае нужды господин довольствовался тем же, что ели его слуги; если он съедал их скудные запасы, то слуги иногда голодали по нескольку дней. Точно так же неприхотливы были русские люди и относительно своего помещения; начальники имели палатки; а простые ратники делали себе шалаши из прутьев и покрывали их войлоками; иногда пригибали к земле ветви кустарника, раскидывали над ними свои епанчи и таким образом укрывались от непогоды. Один иноземец (Ад. Климент) приблизительно такими риторическими чертами изображает закал русских ратников: «Эти люди невероятно способные терпеть стужу и голод. Когда земля белеет глубокими снегами и закоченела, скованная жестоким морозом, наш сармат, разостлав свою епанчу на сучьях с той стороны, откуда свирепствует ветер или метель, разводит небольшой костер. Обитатель снегов, он добывает воду из замерзшей речки и, смешав ее с овсяной мукой, устраивает свое пиршество. После такого роскошного ужина он ложится у огня, распростершись на окоченелой почве. Сия почва служит ему периной, а пень или камень изголовьем». Разумеется, наиболее знатные и богатые начальники брали с собой в поход многих холопей, обильные съестные припасы и располагались в просторных украшенных шатрах; к своему столу они нередко приглашали своих подчиненных.

Как терпеливы и неприхотливы были люди, такими же качествами отличались и их кони. Обыкновенно это были мерины небольшого роста, но крепкие и чрезвычайно выносливые. На походе они довольствовались подножным кормом. Поэтому когда войско становилось лагерем, то оно занимало большое пространство, оставляя между палатками и шалашами пустые места для пастьбы лошадей. Они были не подкованы, на легких уздах; могли без отдыха бежать 7 или 8 часов; могли не иметь никакого корму по целым суткам и все-таки служили до 20-летнего возраста.

Русские всадники, по восточному обычаю, сидели на высоких седлах с короткими стременами, так что легко могли оборачиваться во все стороны и натягивать лук; зато, при слишком согнутых ногах, редко выдерживали сильный удар копья и не падали на землю. Шпоры были только у немногих, а для принуждения коня служила ременная плеть, висевшая на мизинце правой руки. Конец повода зацеплялся за палец левой руки. Иностранцы с похвалой отзываются об искусстве русских, с которым они в одно и то же время держат в руках саблю, лук, узду и плеть и управляются с ними в сражениях. Некоторые иностранцы (например, Гваньини) также удивляются телесной силе московских ратников и не советуют схватываться с ними в рукопашную борьбу; ибо между ними часто встречаются такие, которые в одиночку без всякого оружия выходят на медведя и одолевают его. У ратников не было недостатка ни в храбрости, ни в чрезвычайной преданности своему государю. И однако, те же иностранцы очень неодобрительно отзываются о боевых качествах русского войска вообще. Оно отлично обороняло укрепленные места благодаря своей стойкости; умело также и брать их с помощью пушек или продолжительной, упорной осады; но в открытом бою, в чистом поле не могло равняться со своими западными соседями, потому что слишком отстало от них в военном искусстве. Недостаток этого искусства оно старалось заменить числом, подобно всем восточным ополчениям, состоящим преимущественно из конницы. При нападении русская конница, испуская оглушительные крики, бросалась на неприятеля беспорядочной толпой и старалась подавить его первым натиском; но не выдерживала долгой схватки и если встречала дружный отпор, то возвращалась назад. Герберштейн замечает о нашей коннице, что, вступая в битву, она как бы говорила неприятелям: «Бегите, или мы побежим». Тот же наблюдатель прибавляет, что в случае неудачи русский ратник все свое спасение полагает в быстром бегстве; но если он захвачен неприятелем, то не защищается и не просит пощады, а молча покоряется своей участи; тогда как турок в таком случае бросает оружие, умоляет о жизни и протягивает руки вверх, как бы предоставляя связать себя и обратить в рабство; татарин же, напротив, сбитый с коня, продолжает отчаянно обороняться зубами, руками и ногами до последнего издыхания. Конечно, этот отзыв о характере трех народов справедлив только в своей основе, но вообще является преувеличением. Сравнительно с конницей более стойкости в открытом бою обнаруживала русская пехота; в особенности она дралась хорошо, если могла воспользоваться какой-либо опорой, например лесом, оврагом, обозными телегами и тому подобным.

Итак, русская рать XVI столетия, превосходившая боевыми качествами азиатские и вообще восточные народы, по отношению к западным европейцам представляла собственно превосходный материал, которому недоставало только обработки, чтобы не уступать в военном отношении никому в мире. Русское племя по характеру своему одно из самых воинственных на земном шаре. Эту черту оно, несомненно, доказало своей долгой историей, наполненной многими и упорными войнами, добровольными подвигами удали и молодечества по отношению к соседям и своей постоянной готовностью вступить в борьбу с кем бы то ни было. Та же черта ясно сказывалась (и сказывается) в наклонности русского человека по всякому поводу давать волю своим рукам; известно также, что жестокий кулачный бой всегда составлял любимую забаву русской молодежи. По свидетельству одного иноземца первой половины XVI века, этот бой иногда делался до того горячим и упорным, что на месте оставалось несколько мертвых тел. Воинственность сказалась и в наших богатырских былинах, и в древнем народном обычае решать свои споры «полем», то есть судебным поединком, который только во второй половине XVI века стал выходить из употребления благодаря церковному осуждению и усложнившемуся гражданскому процессу (особенно допущению наемных бойцов). А что касается до другого качества, необходимого для хорошей боевой армии, до способности к строгому подчинению или к так называемой дисциплине, то и это качество русский народ доказал целой своей историей. Но московское правительство в XVI веке, при всех своих заботах об умножении военно-служилого сословия, о введении огнестрельного оружия (огненного боя), об укреплении городов и тому подобное, все еще не пришло к сознанию о необходимости постоянных военных упражнений и постоянного, сколько-нибудь правильного обучения ратному строю. В мирное время ратные люди часто собирались на сторожевую службу и на смотры; но не видно, чтобы они обучались военным построениям, правильным, быстрым движениям и оборотам, а также и самому искусству владеть оружием. Не видно также и особого старания о введении единообразного вооружения в разных частях. Сам Иван IV, столь много воевавший и обнаруживший помянутые выше заботы, по-видимому, совсем не радел о сколько-нибудь сносном обучении войска и систематической подготовке его к бою, ограничиваясь в этом отношении старыми отжившими приемами и ратными обычаями, на которые более всего наложила свою печать татарская эпоха, татарское влияние. Для развития боевых качеств и чувства воинской чести недоставало также и достаточных поощрений, то есть хорошей системы повышений и наград за отличия. Начальным людям за успешное дело давались золотые монеты или медали и куски шелковых материй на платье — вот обычные немногие награды того времени, за исключением, конечно, земельных пожалований[80].

С окончательным отделением западнорусских епархий в особую митрополию в XV веке число восточнорусских или московских епархий простиралось до восьми: Московско-Владимирская, Новгородско-Псковская, Ростовская, Суздальская, Муромо-Рязанская, Тверская, Коломенская, Пермско-Вологодская; девятую составила Сарская или Сарайская, так как с разрушением Сарая епископ Сарский и Подонский переселился в Москву на Крутицы и не имел особой епархии, а владел рассеянными в разных местах монастырями и имуществами. В XVI веке из вновь завоеванных земель на средней и нижней Волге образовалась десятая епархия, Казанская. При учреждении патриаршества, как мы видели, Псковская епархия была выделена из Новогородской, устроено еще несколько епископских кафедр, некоторые прежние епископии возведены в достоинство архиепископий, а прежние архиепископии в митрополии.

Учреждение патриаршества имело более внешнее значение. Оно окончательно установило полную автономию Русской церкви или ее независимость от константинопольского патриарха и возвысило московского первосвятителя на степень, равную с древними восточными патриархами. Но внутренняя зависимость нашей иерархии от верховной власти не только не изменилась, а еще более упрочилась с развитием царского самодержавия. При таком развитии власть московского митрополита, а потом патриарха по отношению к другим русским епископам была незначительна и имела только характер старшинства. Высшим духовным авторитетом на Руси, как и в прежние века, представлялся съезд или собор иерархов. Московский митрополит был естественным председателем на соборе, а за его отсутствием или при выборе нового митрополита место председателя занимал старший по нем иерарх, преимущественно архиепископ Великого Новгорода. Совершившееся недавно объединение государственное, конечно, вызывало настоятельную потребность и в более тесном объединении церковном; ибо в эпоху удельной раздробленности областная иерархия неизбежно вырабатывала многие черты местных отличий и неодинаковых обычаев. Поэтому мы видим, что в XVI веке особенно часто собираются церковные соборы, и собираются, очевидно, по желанию самой государственной власти. Кроме разных вопросов, касавшихся внутреннего благоустройства Русской церкви и упорядочения ее обрядовой стороны (примером чему в особенности служит собор Стоглавый), соборы эти созывались частью по вопросу о поземельных владениях духовенства, поднятому в конце княжения Ивана III, частью по поводу разных ересей, которым толчок дало известное движение так называемых жидовствующих.

Что касается до вопроса о праве духовенства владеть населенными землями, против которого восставали Нил Сорский и его последователи, то, несмотря на вышеуказанные попытки Ивана III и Ивана IV к ограничению этого права, в конце концов оно осталось почти непоколебимым. Иосифу Волоцкому и его ученикам нетрудно было отстоять вообще церковное и в частности монастырское землевладение потому, что оно наиболее соответствовало условиям и потребностям Московского государства, русской общественности и религиозности того времени. Точно так же характер внутреннего управления и церковного суда в каждой епархии вполне соответствовал современному гражданскому строю. Так, на службе при архиерее мы видим множество светских людей, каковы бояре, дети боярские, дьяки, подьячие и целый сонм низших служебных служителей, то есть приветчиков, доводчиков и прочих. В делопроизводстве здесь укрепилось то же приказно-дьяческое начало, как и в других отраслях государственного управления. Низшее духовенство, то есть священники и монахи, составляют по отношению к архиерею сословие тяглое, обложенное в его пользу разными податями и поборами. Но меж тем как городские и сельские священники безропотно подчинялись архиерейскому тяглу, сколько-нибудь значительные монастырские общины нередко стремились освободиться от епархиальной власти и поставить себя под непосредственное покровительство самого царя. Наглядный пример такого стремления мы видели в деятельности Иосифа Волоцкого. Архиереи по-прежнему творят в епархии свой суд и собирают свои доходы посредством десятильников, которые прежде избирались из архиерейских бояр, а в XVI веке назначаются из архиерейских боярских детей; своим боярам и детям боярским архиереи раздавали поместья из церковных земель; кроме того, они пользовались известной частью от судебных пошлин. В XVI веке, при развитии московской государственности, верховная власть обратила свое внимание на служилых архиерейских людей и ограничила прежнюю самостоятельность архиерейского двора. Так, уже в Стоглавом соборе были изданы постановления, вследствие которых назначение архиерейских бояр и дьяков стало происходить с царского утверждения, и они, таким образом, входили уже в общий состав государственных чиновников. Стоглавый собор строго предписал архиерейским десятильникам ограничиваться своими полицейскими обязанностями и не вмешиваться в дела собственно духовные, например в наблюдение за церковным благочинием, для которого учреждены были особые поповские старосты. Но предписания эти часто не исполнялись, и вообще низшее духовенство, особенно белое, много страдало от притеснений и вымогательств со стороны десятильников и их слуг, этого мирского воинства, состоявшего на службе архиереев.

Белое духовенство, при недостатке грамотности, еще не могло получить характер отдельного, наследственного сословия, а набиралось по-прежнему из вольных людей, обученных грамоте. Прихожане обыкновенно сами выбирали себе какого-либо мирянина в священники и за своей порукой представляли его архиерею для наставления. Для сего, кроме грамотности, требовались известный возраст, именно не менее 30 лет (дьякону не менее 25 лет) и некоторые нравственные качества, то есть чтобы избираемый не был пристрастен к пьянству, игре в зернь и не был судим за уголовные преступления и тому подобное. Приходская община обязывалась доставлять избранному ей священнику и церковному причту известное количество съестных припасов, пахотной земли и лугов. Но духовенство церквей кафедральных и вообще соборных не подлежало выбору мирян, а назначалось непосредственно высшей духовной властью и получало на свое содержание как ругу, то есть определенное жалованье и довольствие из казны, так и земельные наделы или разные церковные доходы и пошлины.

Сильный толчок, данный историческими обстоятельствами к размножению русских монастырей в эпоху татарского владычества, продолжал действовать с той же силой и в эпоху последующую. Числом вновь основанных обителей (насчитываемых до 300) эта эпоха даже превосходит предшествующую. Главные причины размножения монастырей были приблизительно те же, что и прежде, а именно: развитие аскетизма и стремление к подвигам благочестия, возбуждаемое соревнованием к прославленным святым инокам, идеальное представление об иночестве как об ангельском чине — с одной стороны, и желание найти тихий, спокойный приют от мирских тягостей и бедствий — с другой. Но более всего этому движению способствовала та легкость и беспрепятственность, с которой возможно было всякому иноку уйти из какой-либо обители в глухую, никем не занятую, по преимуществу лесную, пустыню, там срубить себе келью или часовню. К такому отшельнику потом присоединялось несколько других иноков, и вот основание новому монастырю уже положено; он начинал расширяться и процветать, в особенности если удавалось найти ему покровителей и вкладчиков или выхлопотать себе разные пожалования и льготы у правительства. Богатые и знатные люди, не говоря уже о князьях и лицах царствующего дома, нередко основывали свои монастыри, обеспечивали их земельными имуществами и ругой. Большие и знаменитые обители часто высылали от себя как бы колонии, то есть заводили в своих обширных владениях новые монастырьки, во всем себе подчиненные. Впрочем, иногда вновь основанные пустыни, чтобы найти себе защиту от притеснений и помощь в средствах существования, сами приписывались к большим монастырям, то есть подчинялись им. Место для основания нового монастыря иногда обозначалось явленной иконой, которую внезапно находили на дереве в лесной чаще. Впрочем, далеко не все подобные начинания приводили к успешному окончанию дела. Многие вновь основанные монастырьки, не поддержанные благочестивыми ревнителями, или по небрежению своих основателей, или по другим неблагоприятным обстоятельствам, существовали недолгое время, и поселившиеся в них иноки расходились в разные стороны. Привычка к бродяжничеству, вместе с употреблением крепких напитков, по-прежнему составляла оборотную сторону нашего монашества, несмотря на неоднократные запрещения и охуждения со стороны духовной и светской власти. Так, по этому поводу на Стоглавом соборе от самого царя сделано было следующее заявление: «Старец по лесу келью поставит или церковь срубит, да пойдет по миру с иконою просить на сооружение, и у меня земли и руги просить, а что собрав, то пропьет, а в пустыне не в Бозе совершается, а как прежние пустыни о Бозе строили преподобнии отцы прежние, вселялись в пустынях утаяся миру, не тщеславием, и великие труды полагали руками своими» и прочее.

Хотя в укоризнах Ивана IV, неоднократно обращавшихся к монашеству, слышится обычный преувеличенный припев, что прежде все было лучше; однако на сей раз предпочтение старине оправдывается и самым историческим сравнением двух эпох. Если со второй половины XV века до конца XVI число вновь основанных в Северо-Восточной Руси монастырей является гораздо большим, зато, по общественному положению и по своей славе, мы почти не находим таких, которые могли бы равняться с Троице-Сергиевым, Кирилло-Белозерским, Соловецким и некоторыми другими, возникшими в татарскую эпоху. Только одна обитель по своему значению приблизилась к названным сейчас средоточиям русского иночества. То был монастырь Иосифов Волокамский; а рядом с ним некоторой известностью в свое время пользовался Даниил Переяславский (Переславля-Залесского). Оба их основателя, Иосиф Волоцкий и Даниил Переяславский, были постриженники Пафнутиева Боровского монастыря. (Сей последний сиял славой своего основателя и подвижника Пафнутия; но его устроение, подобно Соловецкой обители, относится к концу предыдущей, т. е. татарской, эпохи.) Оба они пользовались особым покровительством и почитанием великого князя Василия Ивановича. Так, Даниила Переяславского он призывал в восприемники своих сыновей, Иоанна и Юрия. Иосиф Волоцкий и его ученики, как известно, особенно выдвинулись своей борьбой с ересью жидовствующих и своей защитой монастырского земледелия. Из Иосифова монастыря вышли потом и такие видные иерархи XVI века, как московский митрополит Даниил, казанский архиепископ Гурий, коломенский епископ Вассиан Топорков, тверской Акакий, рязанский Леонид и некоторые другие.

Из монастырей, основанных в эту эпоху, заслуживают упоминания в самой Москве и ее окрестностях: Новоспасский (куда Иван III перевел придворный Спасский монастырь), Николаевский на У греши, Новодевичий, созданный Василием Ивановичем в память взятия Смоленска. В Тверском краю: Троицкий Калязинский, основанный преподобным Макарием близ города Кашина, на земле знатного человека Ивана Коляги, который сам постригся в этом монастыре и сообщил ему свое имя; Троицкий Селижаров при слиянии Селижаровки с Волгой. В Смоленском Свято-Троицкий Болдинский, основанный близ Дорогобужа преподобным Герасимом при великом князе Василии Ивановиче. Под Казанью в память павших под ней русских воинов основан Иваном IV Успенский Зилантов. В Новгородско-Псковской земле: Троицкий Александро-Свирский, основанный преподобным Александром близ реки Свири, в княжение Василия III; Тихвинский Успенский, устроенный повелением Ивана IV на месте явления Тихвинской иконы Богоматери; Сырков, на реке Веряжи, сооруженный богатым новогородцем Сырковым в честь Сретения иконы Владимирской Богородицы; Псково-Печерский, как мы видели, новоустроенный известным московским дьяком Мисюрем Мунехиным. В Двинской области Антониев Сийский, основанный преподобным Антонием, который был родом из местных крестьян. В Белозерском краю явилась Нилова пустынь, устроенная на реке Соре Нилом Майковым, известным противником монастырского землевладения и проповедником скитского жития; а в Вологодском Корнилиев-Комельский, основанный также в конце XV или в начале XVI века ростовским уроженцем Корнилием Крюковым. Оба подвижника, Нил Сорский и Корнилий Комельский, вышли из знаменитого Кирилло-Белозерского монастыря, который в той стороне служил рассадником иночества. В Пермском краю, при впадении речки Пыскорки в Каму, усердием фамилии Строгановых был сооружен Преображенский Пыскорский монастырь, а в Вятском — Трифонов Успенский; на построение последнего жители Вятки просили разрешения у царя Ивана IV на том основании, что если кто в старости или болезни пожелает постричься, то негде, так как у них совсем не было монастырей.

Почти все сколько-нибудь значительные монастыри русские по своему внутреннему устройству были общежительные, за исключением епархии Новгородской; но и там Макарий, в бытность свою архиепископом Великого Новгорода, старался ввести общежитие, что ему и удалось до некоторой степени. Иногда основатель и игумен вновь учрежденного монастыря, по примеру Феодосия Печерского, Кирилла Белозерского, Ефросина Псковского, писал для него устав, снабженный более или менее строгими правилами, касавшимися церковной службы, трапезы, братских трудов, монастырского хозяйства и других сторон иноческого быта. Таковы уставы Иосифа Волоцкого, Нила Сорского, Корнилия Комельского, Герасима Болдинского и некоторые другие. Но сама жизнь вырабатывала общие черты монастырского быта независимо от сих уставов. В общежительных монастырях, хотя во главе общины стоял игумен и настоятель и ничто не должно было совершаться без его благословения; однако власть его была ограничена соборными старцами, которые составляли при нем монастырский совет; а хозяйственная часть сосредотачивалась в руках келаря. Последний ведал монастырскими вотчинами, доходами и всякими сборами, для чего имел многих помощников; а для управления селами под его ведением состояли посылаемые туда особые старцы, называвшиеся «посельскими» или «приказными». Все эти власти были выборные, то есть выбирались самой монастырской общиной. Только в обители, состоявшие под непосредственным царским покровительством, игумен назначался самим царем. Хотя прием в монастырскую братию был свободный, но обыкновенно принимались только те, кто вносил известный вклад деньгами и другим имуществом; а принятые без вклада «Бога ради» не считались действительными членами монастырской общины. Эти-то последние и составляли бродячий элемент, нередко переходя из одного монастыря в другой. Стоглав, однако, предписывает принимать иноков, постриженных в другом монастыре и «приходящих с верою и со страхом Божиим», а вновь поступающих постригать, не требуя от них за то никакой денежной платы. Вооружаясь против пьянства, Стоглав запрещает держать в монастырях горячее вино, хмельное пиво и мед; но не возбраняет фряжские вина и умеренное питие и, кроме того, дозволяет послабление для князей, бояр и дьяков, которые постригаются в немощах или при старости и дают великие вклады, села и вотчины: их можно не принуждать к хождению в трапезу, а допускать им ядение по келиям; для них следует держать разные квасы, сладкие (медвяные), черствые и кислые, и не возбранять присылки им от родственников. Это послабление получило потом широкое применение в эпоху опричнины, когда многие знатные люди постригались по принуждению или сами искали в монастырях убежища от опал и казней. Поэтому Иван IV в своем известном послании к игумену Кирилло-Белозерскому Козьме не совсем был прав, укоряя его и братию в отступлении от древних монашеских правил ради Ионы Шереметева и других знатных постриженников. Такое отступление было ранее предрешено им самим вместе с отцами Стоглавого собора.

Тот же Стоглав обнаруживает, что разные другие злоупотребления и дурные обычаи, несмотря на неоднократное воспрещение, продолжали существовать в XVI веке. Например, еще на Московском соборе 1503 года запрещено было совместное житие чернецов и черниц в одной обители. Стоглавый собор заявил, что это правило соблюдается далеко не везде, и вновь запретил существование таких мужеско-женских монастырей. Однако и после того изредка встречается несоблюдение сего правила.

Каковы бы ни были недостатки русского монастырского быта в ту эпоху, с его слишком материальными и экономическими интересами, наше монашество представляло все-таки могучую духовную силу в лице лучших своих представителей. Сами иноземцы, писавшие о России того времени, при всем старании своем указывают на темные стороны нашего быта, нередко отдают справедливость глубокому религиозному чувству и аскетизму русских монахов. Монастыри наши еще продолжали быть главными хранителями книжного образования, рассадниками грамотности и некоторых искусств (например, живописи или собственно иконописи). Их хозяйственная деятельность представляет также некоторые хорошие черты, сравнительно с той же деятельностью других классов общества; монастырские села и деревни были наиболее зажиточные, благодаря не одним льготам, которые выхлопатывали себе монастыри, но также их домовитости и усердию в защите своих крестьян от разных обид и притеснений. Большие монастыри воздвигали каменные храмы с дорогой утварью и окружали себя прочными каменными стенами; так что некоторые из них оказались достаточными не только для охраны монастырских богатств от внутренних врагов, то есть разбойников, но и для обороны от внешних неприятелей, следовательно, приобрели характер надежных государственных оплотов; каковыми особенно явились Псково-Печерский, Троицкая лавра, Соловецкий монастырь, Калязин, Тихвинский и некоторые другие. А на далеких северных и восточных окраинах монастыри продолжали быть передовыми двигателями русской колонизации и русского православия между финскими и чудскими народцами. На последнем поприще в XVI веке особенно известны два подвижника: преподобные Феодорит и Трифон, просветители лопарей, достойные подражатели св. Стефана Пермского.

Первыми насадителями христианства посреди диких обитателей Лапонии, по всей вероятности, были иноки ближайшей к ней Соловецкой обители, которая имела земли и вотчины на западных побережьях Белого моря. Уже в первой половине XIV столетия некоторые новообращенные лопари неоднократно обращаются и в Москву к государю, и к новгородскому владыке, как к своему епархиальному архиерею, с просьбой прислать им священников и антиминсы для их крещения и для совершения божественной службы; просят также о построении церквей. Из таких соловецких иноков-миссионеров особенно выдвинулся своими подвигами Феодорит, ростовский уроженец, который на устье реки Колы устроил собственный монастырь во имя Троицы и дал ему общежительный устав. Отсюда он проповедовал Евангелие окрестным лопарям на их родном языке, на который перевел некоторые молитвы. Но иноки собственного монастыря изгнали его за строгость, с которой он требовал от них исполнения монастырских правил. Феодорит потом был некоторое время игуменом суздальского Евфимиева монастыря; а в 1557 году был отправлен Иваном IV в Константинополь за подтвердительной патриаршей грамотой на царское венчание. Последние годы свои он провел в вологодском Прилуцком монастыре и оттуда дважды предпринимал странствование в Лапонию для продолжения там своих апостольских подвигов. Другой проповедник Евангелия и современник его Трифон, торжсковский уроженец, проник еще далее в страну дикой Лони, где не раз жизни его угрожала опасность от его главных противников лопарских жрецов, или так называемых кебупов. На реке Печенге он основал небольшую обитель тоже во имя Троицы. Он побывал в Москве и тут в 1556 году выхлопотал у Ивана IV для Печенгского монастыря жалованную грамоту на разные земли, рыбные ловли и другие угодья. Продолжая свои миссионерские труды, Трифон дожил до глубокой старости.

Оба этих подвижника начали свою просветительскую деятельность в то время, когда Новгородскую архиепископскую кафедру занимал знаменитый потом митрополит Макарий, который и сам много трудился для борьбы с грубыми суевериями у финских народцев, рассеянных по его обширной епархии и, несмотря на давнее обращение в христианство, упорно державшихся многих языческих обрядов и верований. В этом отношении любопытна его окружная грамота 1534 года, обращенная к священникам Вотской пятины, отправленная к ним с домовым иеромонахом владыки Ильей и двумя владычными боярскими детьми. Из этой грамоты узнаем, что населявшие сию пятину инородцы, чудь, ижора и корела, вместо христианских храмов продолжали ходить в свои прежние мольбища, приносили там языческие жертвы; поклонялись деревьям и камням; к новорожденным призывали жрецов, или так называемых арбуев, которые и давали им имена; умерших хоронили в лесах и курганах; браки заключали без церковного венчания и тому подобное. Укоряя местных священников за их нерадение к своей духовной пастве, владыка приказывает им, собрав своих прихожан, вместе с иеромонахом Ильей выжигать языческие мольбища и заповедные деревья, кропить освященной водой жилища и жителей, наставлять их в вере, а непокорных арбуев передавать боярским детям для препровождения в Новгород на суд церковный и гражданский. Илья, по-видимому, успешно исполнил возложенное на него поручение, объехал многие вотские погосты, воспрещал языческие обряды, восстановлял православие и крестил некрещеных. Но в действительности, конечно, не так легко было побороть старые народные привычки и верования, и они продолжали существовать. О том свидетельствует другая окружная грамота, посланная спустя лет двенадцать преемником Макария, владыкой новгородским Феодосием, к духовенству той же Вотской пятины с софийским соборным священником Никифором и двумя детьми боярскими. Эта грамота повторяет те же укоризны и предписывает те же меры для истребления язычества[81].

Господство языческих обрядов и верований на севере России посреди финских инородцев, еще не укрепившихся в христианстве, нисколько не удивительно, если обратить внимание на то, что и в срединных областях государства, в самом коренном его населении, продолжало существовать двоеверие, то есть рядом с христианской верой еще в полной силе живы были языческие обычаи и поверья. Истинное учение церкви слишком мало отражалось на народной нравственности, и господство православия выражалось по преимуществу внешним образом, то есть развитием внешней церковной обрядности.

Все иностранные свидетельства того времени согласно отдают справедливость глубокому религиозному чувству русского народа и его горячей привязанности к своей православной церкви, которую он считал самой лучшей из всех и самой искренней. Но привязанность эта выражалась чисто внешним образом: преимущественно почитанием икон, строгим соблюдением всех постов и постных дней, неукоснительным посещением церковной службы, терпеливым долгим стоянием на ней, усердными земными поклонами и крестными знамениями, возжиганием свеч и тому подобным. Проходя или проезжая мимо храма, каждый русский считал обязанностью остановиться, обнажить голову и помолиться. Не только во всех комнатах дома, но даже на площадях, на городских воротах и на больших дорогах ставились кресты и иконы, перед которыми прохожие также крестились и совершали поклоны. Богатые люди обыкновенно устраивали у себя образную, то есть особую моленную комнату, стены которой увешаны были распятиями и иконами, в золотых и серебряных окладах с драгоценными камнями; перед ними теплились лампады и восковые свечи. Придя в чужой дом, русский человек прежде всего искал глазами иконы, молился им, а потом уже обращался с приветствием к хозяину. Молились не только встав с постели или отходя ко сну, перед пищей и после нее; но и всякое дело, всякую работу начинали крестным знамением; а перед более важным предприятием призывали священника, чтобы отслужить молебен. Молились обыкновенно, перебирая в своих руках четки, которые всегда имели при себе. Особым поклонением пользовались некоторые иконы, почитавшиеся чудотворными. Точно так же чтились мощи святых, и для поклонения им предпринимались далекие странствования. Что же касается самого учения Церкви, ее догматов, внутреннего смысла церковных обрядов, в этом отношении царило невежество не только в народной массе, но и между самими ее пастырями, по их малограмотности и неумению отличать существенное от не важного, догмы от обряда, подлинные книги Священного Писания от подложных сочинений и так далее.

Невежество пастырей и паствы естественно способствовало распространению множества всякого рода суеверий. При недостатке истинного благочестия и самое развитие обрядовой стороны, под влиянием этих суеверий, доходило до уродливых, противоцерковных явлений и обычаев. Яркую картину таких суеверных обычаев и неблагочестия вообще рисуют перед нами записи известного Стоглавого собора, свидетеля наиболее достоверного и до некоторой степени беспристрастного.

При всей религиозности своей, молящиеся не всегда соблюдали порядок и тишину при богослужении; чему подавали пример сами священники и причетчики, которые иногда отправляли службу пьяные, беспорядочно не по чину одетые, бранились, сквернословили и даже дрались между собой. Смотря на них, миряне заводили между собой праздные разговоры и всякое глумление. Многие стояли в церкви в тафьях (татарских ермолках) и в шапках. Миряне приносили в храм для освящения пиво, мед, квас, брагу, хлебы, калачи и другие съестные припасы, а причетчики все это ставили в алтаре на жертвенник. Мало того: если дитя родилось в сорочке, то эта сорочка приносилась к попам, и они держали ее на престоле до шести недель; или во время освящения церкви миряне приносили попам мыло, чтобы те держали его на престоле тоже до шести недель. Такое неблагочестие, разумеется, делалось от излишнего усердия, от веры, затемненной невежеством. Некоторые церковные обряды и даже таинства совершались с сильной примесью старых языческих обычаев. Так, когда свадебный поезд отправлялся в церковь для венчания, священник с крестом идет, а перед ним бегут гусляры, органники и скоморохи с музыкой и веселыми песнями. Большую роль при сем обряде, как и в других случаях, играли волшебства и гадания. Волхвы и колдуны производили наговоры и заклинания; гадали и предсказывали по звездам, по граянию ворон и тому подобное на основании разных гадательных книг, каковы «Альманах», «Аристотелевы врата», «Рафли», «Воронограй», «Шестокрыл», «Звездочет». Особенно прибегали к таким гаданиям и заклинаниям в случае тяжбы; в надежде на них смело поддерживали свое неправое дело и выходили в поле, то есть на судебный поединок. Что касается скоморохов, то ремесло их в те времена, очевидно, процветало: большими ватагами, иногда в 60–100 человек, ходили они по деревням и увеселяли народ, а при случае грабили у крестьян имущество по клетям и занимались разбоем по дорогам. Но не одни скоморохи, по селам и погостам ходили ложные пророки и пророчицы, мужики, старые бабы, жены и девки; с распущенными волосами, босые и почти нагие, они неистовствовали, били себя в грудь и рассказывали, будто им явилась святая Пятница и святая Настасия, и запрещали народу работать в среду и пятницу. А некоторые монахи и монахини, даже простые мужики и бабы странствуют бесчинно с иконами по торжищам, рассказывают свои сны, пророчествуют, собирают на сооружение храма или на какой-либо выкуп. В Троицкую субботу по селам и погостам сходились мужчины и женщины на жальниках (так назывались кладбища в Новгородской земле) и громко плакали над покойниками; а когда скоморохи придут и начнут свои бесовские игры, те же плакальщики и на тех же жальниках принимались плясать, бить в ладоши и петь «сатанинские песни». Здесь мы видим явные следы языческих погребальных игрищ. Самые необузданные игрища по-прежнему происходили в навечерие Рождества Христова, Богоявления Господня и особенно накануне весеннего Иванова дня. Тут сходились мужчины, женщины и девицы и проводили ночь в песнях, плясках и непристойных забавах, причем «бывало отрокам осквернение, а девицам растление». Когда же рассветало, народ шел к реке, где с криком и смехом омывался водой, а потом расходился по домам и засыпал мертвым сном. Точно так же в первый понедельник после Петрова поста ходили в рощи и творили там разные потехи. А в четверг рано поутру жгли солому и выкликали покойников. Некоторые невежественные попы в этот день клали соль под престолом и держали ее до четверга Святой недели; потом эту соль раздавали для врачевания людей и скота. В числе бесстыдных обычаев Стоглав указывает на то, что во Пскове в общественных банях моются вместе мужчины и женщины, и даже иноки.

Такова картина языческих суеверий и грубых нравов, которую раскрывает перед нами Стоглав. Впрочем, вследствие самой своей задачи указать на церковные непорядки и дурные нравы, чтобы принять меры к их исправлению, собор естественно должен был выдвигать их на передний план и ярко очерчивать. В общем же ходе исторической жизни русского народа помянутые явления не должны заслонять собой другие, лучшие его качества и могут быть рассматриваемы как его оборотная сторона. Далее, приведенные черты едва ли относились сплошь ко всем областям Московской Руси; кажется, в большинстве случаев тут разумеются северные, то есть Новгородско-Псковские земли, в населении своем сильно проникнутые инородческим, то есть все тем же чудским или финским, элементом. На эти земли по преимуществу мог указывать близко знакомый с ними председатель собора митрополит Макарий, бывший архиепископ Великого Новгорода и Пскова.

Затем, не все черты народных нравов являются нам в таком же мрачном виде, в каком изображают их записи Стоглавого собора, смотрящие на народную жизнь прямо с монашеской или аскетической точки зрения. Например, вместе с непристойными игрищами, безмерным пьянством и азартными играми они как бы осуждают и всякие песни, гусли и сопели, всякую пляску, также игру в зернь или тавлеи, грохотание над бочками и корчагами, ученых медведей и тому подобное, относя все это к разным видам так называемого еллинского беснования, запрещенным вселенскими соборами. Наравне с народными увеселениями Стоглав, например, смотрит как на великий грех на продажу и употребление в пищу колбасы, а также тетеревей и зайцев, пойманных силками, подводя их под статью Шестого Вселенского собора об удавлении. Очевидно, ко многим чертам русской народной жизни Стоглав относится с точки зрения собственно церковно-византийской. При сем собор русских иерархов относит к запрещениям Вселенских соборов и такие обычаи, которых эти соборы совсем не запрещали. Так, он вменяет в великий грех бритье бороды и пострижение усов как обычай латинский и еретический; а если при том русский человек перенимает и одежду иноверных земель, то в нем по наружности нельзя узнать православного. К подобным обычаям Стоглав относится почти с таким же негодованием, как и к явлениям действительно порочным и гнусным, например к содомскому греху, в те времена, по-видимому, довольно распространенному. Не всегда удачное и правильное усвоение византийских воззрений русской иерархией, однако, не должно уменьшать в наших глазах значение тех статей Стоглава, которые указывают на существование многих языческих суеверий, на грубость и распущенность народных нравов и крайний недостаток просвещения. Сами учители и пастыри народные в большинстве случаев имели смутное понятие о Священном Писании и главных догматах своей церкви. Наблюдательный иностранец (англичанин Флетчер) в конце XVI столетия замечает, что московские попы круглые невежды, поэтому никогда не говорят проповедей и не поучают своей паствы, да и сами епископы, которые их поставляют, знают Священное Писание не более того, сколько это нужно для отправления богослужения. По его рассказу, однажды разговаривая с каким-то монахом в Вологде, он раскрыл перед ним славянское Евангелие на первой главе от Матвея. Монах стал бегло читать. Но на вопрос, какая это часть Евангелия, и на другие подобные вопросы ответить не мог. Как же он может спастись? — спросил его иностранец. Монах ответил в таком общем у русских смысле, что если Богу угодно будет помиловать грешника за его веру и благочестие, то он будет спасен.

Тот же Стоглав указывает и на главную причину невежества народных пастырей: на отсутствие школ. Сами учителя грамотности, или так называемые «мастеры», по его свидетельству, «мало умеют и силы в божественном писании не знают, да учиться им негде». «А прежде всего, — прибавляет Стоглав, — училища бывали в Российском царствовании на Москве и в Великом Новгороде и по иным градам многие, грамоте писати и нети и чести учили; потому тогда и грамоте гораздых было много; писцы и певчие и чтецы славные были по всей земле». Но о каком прошлом времени тут говорится, трудно понять. (М. б., это смутное воспоминание о давно прошедшем, дотатарском, или преувеличенное представление о времени м. Киприана.) Выше мы видели, как за пятьдесят с небольшим лет до Стоглавого собора новгородский архиепископ Геннадий жаловался именно на безграмотность священников и невежество самих их учителей или мастеров. Как для надзора за церковным благочинием Стоглавый собор велел из священников назначать поповских старост и десятских, так и для распространения грамотности он приказывает белому духовенству и всем городам, с архиерейского благословения, избирать из своей среды добрых священников, дьяконов и дьячков, женатых и благочестивых и притом грамоте «гораздивых», и в их домах учинил училища, куда все православные христиане могли бы отдавать своих детей для научения грамоте. Здесь выборные священники, дьяконы и дьячки должны были учить их книжному письму, церковному и налойному чтению, псалмопению и «конарханию», а также страху Божию, беречь своих учеников во всякой чистоте и «блюсти их от всякого плотского растления, наипаче же от содомского греха и руко…». Из таких-то учеников потом должны были вырастать «достойные священнического чина». Нам известно, насколько осуществилось это благое постановление собора о церковных школах. Но, по всем признакам, если и осуществилось, то в весьма недостаточном размере, судя по тому, что жалобы на малограмотность духовенства, особенно сельского, продолжались еще очень долго; а иностранные наблюдатели второй половины XVI и в начале XVII века прямо говорят, будто «во всей Московии нет школ».

Рядом с малограмотностью Стоглав указывает и на другое зло, сопряженное с постановлением священников и причетчиков, — на мзду и подкупы, которые глубоко проникали во все слои русского общества. Уличане (прихожане) при выборе как священников и дьяконов, так и наемных церковнослужителей, дьячков, пономарей и просвирен брали с них деньги, например, с попа 15 рублей, а с иного по 20 и даже по 30 рублей, и потом уже шли с ним к владыке; а когда владыка в какую церковь назначит попа хотя и гораздого грамоте, но, если он многих денег не даст, уличане его не принимают. Тут, очевидно, разумеются порядки собственно новгородские, но, конечно, не чуждые и другим областям. А в церквах ружных, то есть независимых от прихожан, то же самое совершали владычные наместники (дело идет о Пскове), то есть назначали в попы и дьяконы не тех, которые были достойнее и грамотнее, а тех, которые им больше денег давали.