История России. Московско-царский период. XVI век

Московское правительство — точнее, Годунов — очевидно, желало просто возвести в сан патриарха своего человека, то есть митрополита Иова, а никак не приезжего грека, не знавшего ни русского языка, ни русских внутренних отношений. Чтобы устранить последнего, оно поступило с обычной дипломатической ловкостью: Иеремии предложили быть русским патриархом и жить в древнем стольном Владимире-Залесском. Иеремия не соглашался на это условие и говорил, что патриарх должен жить при государе, то есть в Москве. Ему отвечали, что царь не хочет обидеть своего отца и богомольца митрополита Иова, удаляя его из Москвы. После долгих переговоров, конечно сопровождавшихся щедрыми дарами и обещаниями, Иеремия наконец отказался от своего намерения остаться в России и согласился поставить для нее патриарха из русских архиереев. Созвали духовный собор, который совещался о чине поставления патриарха и избрал трех кандидатов на сие достоинство: митрополита Иова, архиепископов Новгородского Александра и Ростовского Варлаама, предоставляя окончательный выбор государю. Но этот выбор был известен заранее: государь указал на Иова. Торжественное посвящение его в патриарха происходило 26 января 1589 года в Успенском соборе; оно совершено было Иеремией в сослужении с русскими архиереями. Впрочем, чин поставления патриаршего мало чем разнился от обычного у нас митрополичьего. По окончании обряда царь говорил новому патриарху речь; сей последний отвечал ему также обычным словом. После того происходил пир в государевом дворце. Во время обеда Иов встал из-за стола и, в сопровождении большой свиты и хора певчих, отправился на осляти вокруг Старого города (Кремля), причем осенял крестом и кропил святой водой городские стены; после того воротился во дворец и опять занял свое место за столом. На другой день была торжественная трапеза у патриарха Иова. Тут снова при подаче третьей яствы он вышел из-за стола и, сев на осля, объехал вокруг города Большого каменного (или Белого города, только что построенного); причем часть пути его осля вел за повод сам Борис Федорович Годунов.

Спутник Иеремии, архиепископ Елассонский Арсений, описывая церемонии и пиры, которыми сопровождалось учреждение патриаршества, много говорит о роскоши и великолепии московского двора и с особым восторгом рассказывает о приеме обоих патриархов и других архиереев, происходившем 27 января у государя в Золотой палате, откуда они перешли в покои царицы Ирины. Он восхищается ее красотой и приятной речью, говорит о ее жемчужной короне с 12 зубцами, в ознаменование 12 апостолов, и унизанной жемчугом бархатной одежде; после нее стояли царь и Борис Годунов, а потом многие боярыни в белых как снег одеяниях, со сложенными на поясе руками. Между прочими подарками она вручила Иеремии драгоценную чашу, обильно украшенную жемчугом и самоцветными камнями, и просила его молить Бога о даровании ей наследника Русской державы. В Москве не жалели тогда дорогих камней, серебряных сосудов, шелковых тканей и соболей для раздачи иноземным гостям; чем, конечно, и приводили их в восхищение. Вообще московскому двору недешево обошлось исполнение его давнего желания относительно русской патриаршей кафедры.

Возвышение московского архипастыря повело за собой и возвышение некоторых других архиереев, чтобы достойным образом обставить новую патриаршую кафедру. А именно четыре архиепископии были возведены в достоинство митрополий: Новгородская, Казанская, Ростовская и Крутицкая; а шесть епископов получили титул архиепископский: Вологодский, Суздальский, Нижегородский, Смоленский, Рязанский и Тверской. Кроме того, установлено быть семи или восьми епископиям, большая часть которых вновь учреждена, каковы: Псковская, Ржевская, Устюжская, Белозерская, Коломенская, Брянская, Дмитровская. Вселенский патриарх еще несколько месяцев оставался в Москве и уехал, осыпанный щедрыми подарками и снабженный царской грамотой к султану Мураду. А спустя два года, то есть в мае 1591 года, в Москву прибыл тырновский митрополит Дионисий за милостыней и с грамотой, которой патриархи Антиохийский и Иерусалимский, совместно с Цареградским и целым освященным собором, подтверждали учреждение русского патриарха; причем ему назначено было пятое место, то есть после всех четырех восточных патриархов. Москва была не очень довольна последним условием, ибо желала получить третье место на том основании, что считала себя Третьим Римом.

Хотя с переменой сана власть русского архипастыря в действительности оставалась такая же, как и прежде, и отношения его к царской власти почти не изменились, однако новый титул имел немаловажное значение. Русская церковь отныне сделалась вполне самостоятельной церковью и независимым от Царьграда патриархатом, чем возвысилась и в собственных глазах, и во мнении других христианских народов. Изменились и церковные отношения между Западной и Восточной Русью, то есть Литовской и Московской. Возобновление особой Киевской митрополии, как мы видели, произвело разделение Русской церкви на две части. Теперь, с учреждением патриархата, западнорусские митрополиты уже не могли считать себя равными с московскими архипастырями, и если не de facto, то de jure восстановлялось до некоторой степени русское церковное единство. Наконец, возвышение титула сопровождалось некоторыми новыми преимуществами в обряде и облачении: московский патриарх носил теперь митру с крестом наверху, бархатную мантию зеленого или багряного цвета; его церковный амвон, вместо прежних восьми ступеней, возвышался на двенадцати и так далее, что придавало первосвятительскому богослужению более блеска и вселяло более уважения к особе архипастыря[60].

Учреждением патриаршества Борис Годунов, конечно, исполнил давнее желание русских людей, но вместе с тем он и лично для себя, для своих планов приобрел крепкую поддержку во главе Русской церкви, то есть в патриархе Иове, всем ему обязанном, а также и в других архиереях, им возвышенных. Имея, таким образом, опору в духовенстве, Борис Федорович старался расположить в свою пользу и другое могущественное сословие — военное. Поэтому он усердно радел об его имущественных интересах, то есть о его поместьях и вотчинах. Годунову в этих видах приписывают также прикрепление крестьян к земле, а следовательно, и водворение крепостного права в России. Но об этом прикреплении поговорим в своем месте; а теперь обратимся к другому событию.

Самым важным по своим последствиям событием сего царствования оказалась внезапная смерть девятилетнего царевича Димитрия, которого, как мы видели, отправили вместе с матерью и родственниками Нагими в его удельный поволжский город Углич. Тут он рос на попечении своей матери Марьи Федоровны Нагой, а в его маленьком уделе распоряжались ее братья, преимущественно старший из них, Михаил. Впрочем, никакой самостоятельности этот удел не имел, и самая семья Нагих жила под надзором царских чиновников, во главе которых был поставлен преданный Годунову человек, дьяк Михаил Битяговский. От него Нагие получали и деньги, назначенные московским правительством на содержание удельного княжеского двора. Михаил Нагой был человек преданный крепким напиткам и довольно буйный, и у него с Битяговским нередко происходили столкновения из-за означенных денег: Нагой требовал больше, чем выдавал ему Битяговский. Кроме того, Нагие смотрели на этого дьяка и его подьячих как на шпионов, приставленных к ним и доносивших в Москву об их поведении. Таким образом, жили они в обоюдной неприязни и подозрениях. Меж тем в Москве Годунов, его родственники и приверженцы косо смотрели на углицкого царевича, который по бездетности Федора Ивановича, вопреки своему рождению от пятой супруги, являлся возможным его преемником, и притом таким, от которого Борис Федорович и многие другие бояре не могли ожидать для себя ничего хорошего. Поэтому с их стороны заранее принимались разные меры против царевича, как будущего претендента на престол. Так, по внушению Бориса царь запретил поминать в церкви на ектении своего младшего брата как незаконного, чтобы унизить его в глазах народа. А между боярами пущены были слухи о жестокосердии мальчика, напоминавшем отца, о каких-то его выходках и угрозах против бояр. Рассказывали между прочим, будто он, однажды играя со своими сверстниками, велел им сделать из снега подобие человеческих фигур, назвал их именами известных бояр, самую большую фигуру именем Бориса Годунова; после чего своей маленькой саблей отрубил ему голову, а другим кому руку, кому ногу, приговаривая, что так-то будет им в его царствование. В действительности Димитрий был довольно болезненный мальчик; по крайней мере, известно, что он страдал иногда припадками падучей болезни; но помянутые басни, конечно, имели своей целью возбудить среди бояр опасения, а следовательно, желание устранить царевича и подготовить их к готовящемуся событию.

Это событие не замедлило.

До семьи Нагих тоже, в свою очередь, доходили какие-то слухи о замыслах и покушениях на особу царевича. Опасались, по-видимому, более всего Битяговских, Михаила, его сына Данилу и его племянника Никиту Качалова; не доверяли также главной мамке царевича Василисе Волоховой и ее сыну Осипу. Поэтому мать берегла Димитрия и никуда от себя не отпускала. И все-таки не уберегла. 15 мая 1591 года, в субботу, она была с сыном у обедни; а воротясь домой, пока до обеда позволила мальчику на минуту пойти во двор погулять в сопровождении трех женщин: мамки Волоховой, кормилицы Тучковой и постельницы Колобовой. Что именно затем произошло, в точности определить почти невозможно по крайнему разноречию свидетельств. Известно только одно: едва царевич успел сойти с лестницы или появиться во дворе, как раздались отчаянные крики сопровождавших его женщин. Прибежала мать и видит, что сын ее с перерезанным горлом бьется на руках у кормилицы в предсмертных судорогах. Не помня себя от горести и гнева, царица Марья схватывает полено и начинает бить мамку Волохову по голове, приговаривая, что это ее сын Осип вместе с Данилой Битяговским и Никитой Качаловым умертвили Димитрия. Сама ли она напала на эти имена под влиянием уже ранее волновавших ее подозрений, или их успела назвать кормилица, нам неизвестно.

В то же время, по распоряжению царицы, ударили набат в дворцовой церкви Спаса. А некоторые из сбежавшейся ее дворни бросаются по улицам города, стучат в ворота и кричат гражданам: «Что сидите? Царя у вас более нет!» Одними из первых прискакали во дворец со своего подворья братья царицы Михаил и Григорий Нагие. Последний по ее приказу бьет все ту же мамку Волохову. Но более всех свирепствует пьяный Михаил Нагой, который со слов своей сестры прямо обвиняет сбежавшемуся народу об убиении царевича тремя помянутыми злодеями и натравливает народ на кровавое возмездие. Тем временем дьяк Битяговский, услыхав звон и думая, что во дворце пожар, спешит туда же. Дорогой он пытается взойти на колокольню; но вдовый поп, обращенный в пономаря, прозванием Огурец, запер колокольню и продолжал звонить. Около дворца происходит жестокая суматоха. Прибежав сюда, Битяговский был встречен рассвирепевшей толпой и бранью Михаила Нагого; он спасается в так называемую брусяную избу; но толпа, успевшая уже вооружиться топорами, рогатинами, саблями и тому подобным, высекает двери избы, вытаскивает Битяговского и убивает его. Сын его Данила со своим товарищем Качаловым спасаются в дьячную или разрядную избу. Толпа выводит их оттуда и также убивает. Нашли и привели Осипа Волохова. Царица кричит, что он убийца царевича, и его умерщвляют. Некоторые слуги убитых и посадские, пробовавшие за них вступиться, подвергаются избиению. Всего побито двенадцать человек; их стащили в городской ров и там бросили.

В последующие дни главные зачинщики народного мятежа и убийств мало-помалу опомнились и с тревогой стали ожидать, как взглянет на их поступки правительство в Москве, куда посланы были вести о случившемся. Михаил Нагой, чувствуя себя более всего виноватым, вздумал было придать делу такой вид, будто убитые сами были нападающими и действовали с оружием в руках. По его распоряжению городовой приказчик Русин Раков положил на их тела ножи, сабли и рогатины, предварительно вымазав их куриной кровью. Но в Москве взглянули на углицкие события очень строго. Царь Федор Иванович плакал, узнав о смерти брата, и, по внушению Годунова, велел произвести тщательный розыск. В Углич отправлены были следователями князь Василий Иванович Шуйский, окольничий Андрей Клешнин и дьяк Елизар Вылузгин; с ними поехал еще митрополит Крутицкий или Сарский Геласий. Следователи произвели допросы Нагим, дворцовым служителям, мамкам царевича, разным посадским людям и представили царю обширный доклад о своем розыске. Из него видим, что только Михаил Нагой остался при своем показании, будто царевича умертвили Битяговский, Волохов и Качалов. Все же остальные лица, большей частью не бывшие свидетелями дела, в один голос повторяют, что царевич играл со своими сверстниками в тычку и тешился ножом; тут пришла на него падучая болезнь, и он тем же ножом заколол сам себя. Все эти показания отзываются как бы одним затверженным уроком; такое впечатление производит чтение сего следственного дела. Но что первоначально показывали спрошенные и как они пришли к такому единогласию, остается для нас темно и сомнительно. По всем признакам, следствие о смерти царевича было произведено способом преднамеренным и отчет о нем составлен недобросовестно.

Следственное дело было представлено на заключение духовного собора. Митрополит Иов от имени собора объявил, что Нагие с братьей виновны в напрасных убийствах, но что это дело земское и все в царской руке, а что их обязанность (духовенства) молить Бога о многолетии государя и государыни и о тишине междоусобной брани. Нагих разослали в заточение по дальним городам; самое царицу Марью постригли в Никольском монастыре на Выксе (близ Череповца). А угличан за убийство 12 человек осудили как мятежников против царской власти; до 200 человек были наказаны смертью или отнятием языка; часть граждан рассадили по темницам; а большую часть сослали в Сибирь и там заселили ими город Пелым. Самый колокол, звонивший набат, был отослан в Тобольск. Город Углич, дотоле торговый и людный, после того запустел. Но следственное дело не нашло доверия у современников. В народе упорно держался слух, что царевич был убит клевретами Бориса Годунова; этот слух нашел отголосок в русских летописях и в иностранных известиях того времени[61].

В связи с помянутым слухом, в народе распространялись вообще подозрительность и недоверие к действиям Б. Ф. Годунова, доходившие до нелепости. Так, в июне того же 1591 года в Москве произошел большой пожар, причем сильно пострадал Белый город. В народе пошла молва, что это Годунов велел поджечь город, чтобы отклонить царя Федора Ивановича от поездки в Углич, куда он будто бы собирался для личного расследования о смерти царевича Димитрия. А когда Борис стал слишком щедро помогать погорельцам, эту щедрость истолковали в смысле заискивания перед народом по причине все того же преступления. В июле месяце совершился известный набег на Москву Казы-Гирея, и нашлись люди, которые стали обвинять Годунова, будто он подвел хана, чтобы отвлечь общее внимание от смерти царевича Димитрия. Осторожный, сдержанный правитель старался ласками и щедротами приобретать народное расположение; поэтому царские милости при объявлении об них обыкновенно связывались с именем Годунова, то есть раздавались как бы по его ходатайству; а немилости являлись «по совету» с боярской думой. Но помянутая злая клевета сильно раздражила правителя, так что начались розыски; оговоренных пытали, резали им языки, морили в темницах. В 1592 году Ирина Федоровна разрешилась от бремени дочерью; царь и народ радостно приветствовали это событие. Но в следующем году маленькая царевна, названная Феодосией, скончалась, к великой горести родителей. И тут нашлись клеветники, которые обвинили Годунова в ее смерти. Любопытно, однако, как быстро исчезло с исторической сцены потомство Ивана III. В Рижской крепости, занятой поляками, проживала вдова титулярного ливонского короля Магнуса, Марья Владимировна, с маленькой дочерью своей Евдокией. Годунов обещанием разных благ убедил ее воротиться в Москву. Но тут ее заставили постричься в монахини, а ее дочь вскоре умерла, и смерть эту также приписали ненасытному честолюбию Бориса, расчищавшего себе путь к престолу устранением всех лиц, могущих иметь на него какие-либо притязания. Известный крещеный касимовский хан Симеон Бекбулатович, которого Грозный когда-то шутя поставил царем над земщиной, после смерти царевича Димитрия лишился зрения, и в этом несчастии молва, передаваемая нам летописцами, обвиняла Годунова!

Стремление Бориса Федоровича к престолу, по словам летописцев, выражалось и в его обращении к ведунам, которых он призывал и спрашивал о будущем. Черта, вполне согласная с суевериями того времени. Прибавляют, что эти волхвы будто бы предсказали Годунову, что он действительно будет царствовать, но не более семи лет; а Борис на сие воскликнул: «Хотя бы и семь дней, но только царствовать!» Подозрительность и клевета в отношении к нему достигли того, что некоторые сказания приписывают ему отравление самого Федора Ивановича, своего благодетеля, смерть которого ставила Бориса в положение трагическое. Ему оставалось только два исхода: или достижение трона, или падение, которое в лучшем случае привело бы его в монастырь, а в худшем на плаху. Конечно, он выбрал первый исход, и этим выбором многое объясняется в его поведении.

Болезненный Федор Иванович достиг только сорокалетнего возраста. Он тяжко занемог и скончался 7 января 1598 года. Так как с ним прекращался царствовавший род, то, естественно, все ожидали, какое распоряжение он сделает относительно престолонаследия. На этот счет существуют различные известия. По одним, перед смертью на вопросы патриарха и бояр, кому приказывает царство и царицу, он отвечал: «В сем моем царстве и в вас волен создавший нас Бог; как Ему угодно, так и будет; а с царицей моей Бог волен, как ей жить, и о том у нас улажено». Но, прощаясь наедине с Ириной, он, по тому же сказанию, «не велел ей царствовать, а повелел иноческий образ принять». По другим, более достоверным известиям, наоборот, он завещал престол своей супруге Ирине, а исполнителями своей духовной или своими душеприказчиками назначил патриарха Иова, двоюродного брата своего Федора Никитича Романова-Юрьева и шурина своего Бориса Федоровича Годунова. Когда звон большого Успенского колокола возвестил о кончине Федора, народ толпами устремился в Кремлевский дворец, чтобы проститься с усопшим государем; причем поднялся громкий плач и раздались многие стенания. Верим, что народная горесть была вполне искренняя; ибо давно уже Россия не испытывала такого сравнительно тихого и благополучного времени, как четырнадцатилетнее царствование Федора Ивановича, которое особенно выигрывало в общем мнении после столь бедственной второй половины царствования Ивана IV. При всем своем слабоумии, Федор за свою набожность и целомудренную жизнь, очевидно, был любим народом и почитаем почти за святого человека. А главное, вследствие прекращения царского рода русских людей удручали опасения за будущее. Более всех плакала и убивалась сама Ирина Федоровна. Кроме нежной привязанности к почившему супругу, она выражала глубокое горе о своей бездетности. По словам современника, причитая над телом супруга, она между прочим восклицала: «Увы мне, смиренной вдовице, без чад оставшейся… мною бо ныне единою ваш царский корень конец приял». На другой день, 8 января, последний государь из дому Владимира Великого с обычными обрядами был погребен в Архангельском соборе[62].

Бояре, чиновники и граждане беспрекословно присягнули Ирине Федоровне; таким образом, повторялся случай, бывший в малолетстве Грозного, с тем различием, что Ирина могла не только править государством подобно Елене Глинской, но и прямо царствовать. Но характер ее был совсем иной; весьма набожная и чуждая властолюбия, она уже привыкла руководствоваться в делах политических исключительно советами своего брата и теперь, по-видимому, имела только одно честолюбие, одно намерение: посадить его на престол Московского государства. С этим намерением вполне согласовалось ее дальнейшее поведение. На девятый день по кончине супруга Ирина удалилась в московский Новодевичий монастырь и там вскоре постриглась под именем Александры, предоставляя духовенству, боярам и народу избрать себе нового царя. По наружности управление государством перешло в руки патриарха Иова и боярской думы; но душой правительства по-прежнему оставался Борис Годунов, которому патриарх Иов был предан всем сердцем. А правительственные грамоты продолжали выдаваться «по указу» царицы Ирины.

Теперь, когда выступил на первый план вопрос об избрании царя, естественно, между знатнейшими русскими боярами находилось немало потомков Владимира Великого, которые еще живо помнили о своих удельно-княжеских предках и считали себя вправе занять праздный московский трон. Но никто из них не решался заявить какие-либо притязания, не имея для них никакой надежной опоры в народе. В последнее время ближе всех стояли к трону две боярские фамилии: Шуйские, или Суздальские, ведшие свой род от Александра Невского, и Романовы-Юрьевы, близкие родственники последних государей с женской стороны, двоюродные братья Федора Ивановича. Однако и они ясно видели, что их время еще не наступило. Законной царицей почиталась теперь Ирина Федоровна, а у нее был родственник еще более близкий, родной брат Борис; на его стороне были все выгоды и все обстоятельства. В его пользу действовали два самых могущественных союзника: патриарх Иов и царица-инокиня Александра; говорят, что первый разослал по России надежных монахов, которые везде внушали духовенству и народу о необходимости избрать в цари Бориса Годунова; а вторая тайно призывала к себе военнослужилых сотников и пятидесятников и раздавала им деньги, чтобы они в той же необходимости убеждали своих подчиненных. Но еще более сильным аргументом в пользу Годунова говорила его прошедшая деятельность и умное управление делами: народ привык к его управлению; а наместники и чиновники, лично им поставленные и возвышенные, естественно тянули общественное мнение в его сторону. Поэтому нет достаточных оснований отвергать следующий рассказ некоторых иностранцев. Когда Ирина удалилась в монастырь, то дьяк и печатник Василий Щелкалов вышел к народу, собравшемуся в Кремле, и предложил принести присягу на имя боярской думы. «Не знаем ни князей, ни бояр, — ответила толпа, — знаем только царицу, которой присягали; она и в черницах мать России». На возражение дьяка, что царица отказалась от правления и что государству нельзя быть без правительства, толпа воскликнула: «Да здравствует (или да царствует) брат ее Борис Федорович!» Никто не дерзнул противоречить сему восклицанию. Тогда патриарх с духовенством, боярами и народной толпой отправился в Новодевичий монастырь, куда, вслед за сестрой, часто стал удаляться и ее брат. Там патриарх начал просить царицу, чтобы она благословила своего брата на царство; просил Бориса принять это царство. Но последний отвечал решительным отказом и клятвенными уверениями, что ему никогда и на ум не приходило помыслить о такой высоте, как царский престол. Таким образом, это первое открытое предложение короны было отклонено Борисом. Но дело просто объясняется тем, что избрание царя должно было совершиться по приговору великой земской думы, собиравшейся из всех выборных людей всей Русской земли, и Борис только от нее мог принять свое избрание.

В феврале съехались в Москву выборные из городов и вместе с московскими чинами составили Земский собор. Число его членов простиралось свыше 450; большинство принадлежало духовному и военно-служилому сословию, которое было предано Годунову; да и самые выборы производились по распоряжению патриарха Иова и под надзором преданных Годунову чиновников. Следовательно, заранее можно было предвидеть, на ком остановится соборное избрание. 17 февраля, в пятницу, патриарх открыл заседание великой земской думы и в речи своей прямо указал на Бориса. Тотчас все собрание постановило «неотложно бить челом Борису Федоровичу и кроме него никого на государство не искать». После того два дня сряду, в субботу и воскресенье, в Успенском соборе служили молебны о том, чтобы Господь Бог даровал им государем Бориса Федоровича. А 20-го числа в понедельник на Масленой неделе патриарх и духовенство с народом отправились в Новодевичий монастырь, где подле сестры пребывал тогда Годунов, и со слезами молили его принять избрание. Но и на сей раз получили все тот же решительный отказ и все те же уверения. Тогда святейший патриарх Иов прибегает к крайним мерам, чтобы сломить упорство Бориса. На следующий день, 21 февраля, после торжественных молебнов по всем церквам столицы, он поднимает хоругви и иконы и идет крестным ходом в Новодевичий монастырь, призывая туда же не только граждан, но и их жен с грудными младенцами. Между собой патриарх и все архиереи уговорились, что если и на сей раз царица и брат ее откажутся исполнить народную волю, то отлучить Бориса от церкви, а самим сложить с себя архиерейские ризы, одеться в простое монашеское платье и запретить везде церковную службу.

Крестный ход был встречен в монастыре звоном колоколов; из монастыря вынесли икону Смоленской Богородицы. За ней вышел Годунов; пал ниц перед иконой Владимирской Богородицы и со слезами говорил патриарху, зачем он воздвигнул чудотворные иконы. Патриарх со своей стороны укорял его в противлении воле Божией. Иов, духовенство и бояре вошли в келию царицы и со слезами били ей челом, стоя на коленях; в то же время народ, толпившийся около монастыря, с плачем и рыданием падал на землю и также молил царицу дать своего брата на царство. Наконец инокиня Александра, глубоко тронутая этими мольбами, объявляет свое согласие и приказывает брату исполнить желание народа. Тогда и Борис, как бы приневоленный ею, со вздохом и слезами произносит: «Буди, Господи, святая Твоя воля!» После того все отправились в церковь, и там патриарх благословил Бориса на царство.

Трудно сказать, насколько во всех этих действиях было искренности с той и другой стороны и насколько тут участвовали лицемерие и заранее назначенные роли. С вероятностью, однако, можно предположить, что в общих чертах все делалось по тайному руководству самого Бориса и его близких клевретов. Есть известия, что приставы почти насильно сгоняли народ к Новодевичьему монастырю и принуждали его плакать и вопить; прибавляют, что клевреты, вошедшие с духовенством в келью царицы, когда сия последняя подходила к окну, из-за нее давали знак приставам, а те приказывали народу падать на колени; причем непокорных толкали в шею. Говорят также, что многие желавшие изображать плачущих слюной мазали себе глаза. Это со стороны народа. А со стороны Бориса неоднократные отказы объясняются сначала ожиданием избрания от великой земской думы, потом желанием придать своему согласию вид принуждения или подчинения настойчивой всенародной воле, а наконец, и самым русским обычаем, который требовал, чтобы всякая почесть, даже простое угощение, принимались не вдруг, а только после усиленных просьб. Рассказывают, что Шуйские едва не испортили всего дела: после отказа 20 февраля они стали говорить, что далее упрашивать Годунова не подобает и что надобно приступить к избранию другого царя. Но патриарх отклонил их предложение и устроил крестный ход на следующий же день. Рассказывают также, что бояре хотели избрать Годунова на условиях, ограничивающих его власть, и в этом смысле готовили грамоту, на которой он должен был присягнуть. Узнав о том, Годунов тем долее отказывался, чтобы при всенародных мольбах всякие ограничивающие условия сделались неуместными.

Согласись возложить на себя царское бремя, Борис Федорович, однако, не спешил ни коронованием своим, ни даже переездом в Кремлевский дворец. Он весь Великий пост и Пасху провел подле сестры в Новодевичьем монастыре и уже после того водворился на житье в царском дворце со своей семьей, то есть с женой Марией Григорьевной, дочерью Ксенией и сыном Федором; причем его въезд в Москву и водворение в Кремле были обставлены торжественными церковными церемониями и роскошным пиром. Опытный в делах политических, Борис хорошо понимал, что прочность его фамилии на престоле главным образом зависит от поддержки военно-служилого сословия; поэтому он и старался приобрести расположение сего сословия. Около того времени из Крыма пришли слухи, что хан Казы-Гирей готовится к новому набегу на Москву. Неизвестно, были ли эти слухи основательные или намеренно пущенные, во всяком случае, Борис ловко ими воспользовался. Он велел немедля ратным людям спешить на сборные места, а потом двинуть полки на берега Оки, к Серпухову, куда и сам прибыл в начале мая, окруженный блестящим царским двором. Тут он лично осматривал и устраивал собравшуюся огромную рать. Говорят, будто она простиралась до полумиллиона человек, будто никогда еще Россия не выставляла такого многочисленного войска. Помещики, то есть дворяне и дети боярские, старались показать особое усердие перед новым царем и почти все явились с полным числом вооруженных людей; а бояре изъявляли свое усердие тем, что на время отложили свои местнические счеты и беспрекословно занимали указанные им места. Несколько недель царь провел в военном стане под Серпуховом, щедро угощая ратных людей и осыпая их разными милостями. Наконец пришло известие, что хан, услыхав о царских приготовлениях, отменил свой поход; вместо грозной орды явились от него послы с мирными предложениями. Этих послов провели к царю сквозь обширный, многолюдный лагерь, в котором раздавалась частая стрельба из орудий; послы татарские уехали, напуганные видом русского могущества. А вслед за тем и Борис воротился в Москву, распустив ратников по домам и оставив необходимые для сторожевой службы отряды. Служилые люди разъехались, весьма довольные новым царем и ожидая от него впредь таких же для себя милостей. Годунов въехал в столицу с большим торжеством как бы после великой победы; патриарх с духовенством и народом вышел к нему навстречу и произнес благодарственную речь, прославляя его за освобождение христианства от угрожавшей напасти.

Только 1 сентября, то есть в день Нового, 1599 года, совершилось венчание Бориса на царство с обычными обрядами, в Успенском соборе. Царь и патриарх говорили друг другу приветственное слово. Но что было вне обычая и потому поразило современников, это, в ответ на патриаршее благословение, неожиданно и громко произнесенный Борисом следующий обет: «Отче великий, патриарх Иов! Бог свидетель, что не будет в моем царстве нищаго и сираго! — Взяв себя за ворот сорочки, он прибавил: — И последнюю рубашку разделю с ними!» Очевидно, притворное его смирение не выдержало до конца; вознесенный на царскую высоту, к которой стремился, и упоенный полным успехом, Борис дал волю охватившему его радостному чувству, на минуту забылся и торжественно произнес невыполнимое обещание. Иностранцы прибавляют, что он сверх того дал еще обет в течение пяти лет никого из преступников не казнить смертью, а только ссылать. Подобные обеты тем ярче бросались в глаза, что рядом с ними выдана была крестоцеловальная запись, которая хотя и не противоречила понятиям и обычаям времени, но слишком отзывалась недоверием к подданным со стороны царя, обличая его подозрительность, суеверие и робость. Присягавший по этой записи, кроме обещания помимо царя Бориса и его детей никого другого на Московское государство не искать (в том числе и Симеона Бекбулатовича), между прочим, клялся также никакого лиха не учинять над государем, царицей и его детьми ни в еде, ни в питье, ни в платье или в чем другом, никакого лихого зелья или коренья не давать, ведунов и ведьм на государское лихо не добывать, по ветру никакого лиха государю и его семейству не посылать, следу их волшебством не вынимать, а если узнает о чьих-либо таковых замыслах, о том доносит без всякой хитрости и так далее[63].

Царское венчание сопровождалось роскошными пирами во дворце, угощением народа и многими милостями, каковы: пожалование разных лиц в высшие чины, то есть в бояре, окольничие и прочее, выдача служилым людям двойного годового жалованья, льготы торговым людям в платеже пошлин, а крестьянам и инородцам в податях и оброках и так далее. Ближе к престолу, разумеется, стали довольно многочисленные родственники Годунова; из них Дмитрий Иванович Годунов пожалован в конюшие, а Степан Васильевич в дворецкие. Борис старался также разными способами примирить со своим избранием и старые боярские фамилии, которые считали за собой больше прав на сие избрание. Между прочим, он породнился с Шуйскими и с Романовыми: брат князя Василия Ивановича Шуйского Димитрий был женат на царской свояченице, то есть на младшей дочери Малюты Скуратова Екатерине Григорьевне; а Иван Иванович Годунов женился на сестре Романовых Ирине.

Первые годы царствования Бориса Годунова были как бы продолжением времени Федора Ивановича, что совершенно естественно; ибо правление оставалось в тех же руках. Внутри государства опытный и деятельный правитель много трудился над поддержанием благочестия, гражданского порядка и правосудия и действительно показывал заботу о бедных, вообще низших классах населения. Он сокращал число кабаков, вновь дозволил некоторые случаи перехода крестьян от одного помещика к другому, строго наказывал воров и разбойников. Умный Борис хорошо сознавал отсталость русского народа в образовании сравнительно с народами Западной Европы; поэтому мы видим у него повторение некоторых попыток к сближению с нею, напомнивших первую половину царствования Грозного. Уже прежде заявив себя покровителем англичан и других иностранцев, Борис в свое царствование продолжал оказывать им особое внимание. Так, немецкие купцы, выведенные Грозным из ливонских городов и поселенные в Москве, где они сильно бедствовали, получили от нового царя взаймы по 300 и по 400 руб. без процентов и дозволение вести торговлю с разными льготными условиями; причем они причислены были к московской гостиной сотне, то есть прямо к высшему разряду туземного торгового сословия. Затем всех приезжавших в Москву немцев из Ливонии и Германии Борис весьма ласково принимал в свою службу, назначал им хорошее жалованье и давал поместья с крестьянами. Эти немцы обыкновенно поступали в иноземный отряд царской гвардии. Подозрительный Борис, по-видимому, рассчитывал на преданность этого отряда более, чем на своих русских телохранителей. Кроме того, он поручал набирать за границей в русскую службу врачей, рудознатцев и разных мастеров. Он думал даже о заведении в Москве высшей школы с иностранными учителями, где русские юноши могли бы учиться также иностранным языкам. Но это намерение возбудило неудовольствие; духовенство говорило, что чужие языки могут возбудить расколы в Русской церкви и нарушить ее мир. Некоторые ревнители старины обращались к патриарху Иову и спрашивали его, зачем он молчит, видя такие затеи. Но смиренный, преданный Борису Иов, не решаясь противоречить ему, отвечал на подобные вопросы вздохами и слезами.

Не успев привести в исполнение мысль о высшем училище, царь выбрал нескольких молодых людей и отправил их учиться разным языкам и наукам в Любек, в Англию, во Францию и Австрию. Любопытно, что эта первая отправка русских учеников за границу окончилась полной неудачей: все они там и остались, и никто не вернулся на родину. Впрочем, виной тому могло быть наступившее потом Смутное время. Как бы то ни было, но явное пристрастие Бориса к иноземцам встретило неудовольствие у многих русских людей; хотя между придворными, как всегда, немало нашлось таких льстецов, которые в угоду царю стригли свои бороды, и, по насмешливому выражению современника, «в юноши пременяхуся»[64].

Внешняя политика в царствование Бориса была еще более мирная, чем в предшествовавшее царствование. По отношению к западным соседям это была политика, можно сказать, робкая. В то время начались уже враждебные действия между Сигизмундом III и его дядей Карлом, который занял шведский престол помимо прав племянника. Но Борис не воспользовался такими благоприятными обстоятельствами для приобретения хотя части Ливонии, за которую было пролито столько русской крови. Вместо энергических мер, он прибег к дипломатическим: поляков стращал союзом со шведами, а последних союзом с поляками и, конечно, ничего не достиг подобными бесполезными хитростями. Со стороны Сигизмунда в 1600 году для переговоров о прочном мире прибыло в Москву посольство, во главе которого был поставлен искусный дипломат литовский канцлер Лев Сапега. Посольство это по обыкновению окружили приставами и держали как бы в плену, не позволяя никаких сношений с посторонними лицами, тянули переговоры около года и, не добившись никаких уступок относительно Ливонии, заключили двадцатилетнее перемирие. Точно так же велись бесполезные переговоры со шведами, от которых Борис не сумел воротить и одной Нарвы, столь важной для внешней русской торговли. Успели только подкупить нескольких нарвских граждан, чтобы те отворили ворота и помогли русским завладеть городом. Но заговор был открыт, и участники его подверглись казни.

Во время переговоров с поляками и шведами Борис думал употребить то же средство, которое так неудачно Грозный испытал с Магнусом, то есть сделать из Ливонии вассальное государство, посадив там иностранного принца, женатого на русской царевне. С этой целью Борис (в 1599 г.) призвал в Москву принца Густава, который был сыном сверженного с престола шведского короля Эрика XIV и изгнанником скитался по Европе. Как двоюродный брат Сигизмунда III и племянник Карла IX, Густав являлся опасным соперником тому и другому. Годунов хотел выдать за него свою дочь Ксению и до приобретения Ливонии назначил ему в удел Калугу с несколькими городами. Но Густав оказался человеком совершенно неподходящим. Во-первых, он не согласился покинуть католичество и принять православие, а во-вторых, не хотел расстаться с одной замужней немкой. За такое упрямство у него отняли Калугу и дали ему разоренный Углич; впоследствии, в Смутное время, он умер в Кашине (в 1607 г.).

Неудача с Густавом не охладила в Борисе рвение породниться с европейскими царствующими домами, в видах возвышения собственного рода. Он усердно искал невесты для своего сына Феодора и жениха для дочери Ксении. Феодор был еще очень юн и мог ждать; а красавица Ксения была старше его и близилась к поре девической зрелости. Второго жениха для нее отыскали там же, где найден был Магнус, то есть в датской королевской семье. С Данией уже давно тянулись у нас переговоры по поводу русско-норвежской границы в Лапландии. Этими переговорами воспользовались и сообщили королю Христиану IV о желании Бориса иметь своим зятем его младшего брата, герцога Иоанна. Московское предложение было охотно принято; ибо, кроме благополучного разрешения споров о Лапландии, Дания приобрела союзника против своей соперницы Швеции. Иоанну обещана в удел Тверская область; однако переговоры о перемене религии встретили упорный отказ; Борис согласился оставить зятю его протестантское исповедание и позволил ему построить кирху в Москве и в Твери. II августа 1602 года в Ивангороде принца Иоанна встретили московский боярин Михаил Глебович Салтыков и думный дьяк Афанасий Власьев, которые проводили его до Москвы; путешествие это обставлено было всевозможными почестями; по городам для принца и его датской свиты устраивали торжественные встречи и роскошные угощения. А самая торжественная встреча оказана ему была, конечно, при въезде в Москву. Первый царский прием герцога происходил в Золотой палате в присутствии всего блестящего двора; затем последовал пир в богато убранной Грановитой палате. Герцог, по нашим обычаям того времени, еще не мог видеть своей невесты; она же вместе с матерью смотрела на него из тайника, или смотрильной палаты, устроенной около верхней части Грановитой. Жених был красивый, статный молодой человек; он очень понравился царевне Ксении. Борис осыпал нареченного зятя дорогими подарками. Приступая к такому важному делу, как свадьба дочери, он по обычаю отправился с семьей своей на богомолье в Троицкую лавру. Но в его отсутствие жених тяжко заболел; причиной тому были усердные московские угощения и неумеренность принца. Царь поручил его лечение своим медикам-иноземцам, обещая им великие награды, и приказывал всем молиться о спасении принца. Но все было напрасно. 29 октября 1602 года Иоанн скончался. Борис и особенно его дочь были неутешны. Погребение отправлено с великой пышностью; набальзамированное тело принца похоронили под каменным сводом в лютеранской кирхе в Немецкой слободе. (Впоследствии при Михаиле Федоровиче, по просьбе Христиана IV, тело было отпущено в Данию.) Нашлись враждебные Годунову люди, которые обвинили его и в смерти нареченного зятя: он будто бы велел отравить принца, ибо опасался, чтобы тот впоследствии, опираясь на народную привязанность, не стал оспаривать престол у царевича Федора Борисовича. Это, несомненно, нелепая клевета. Но поводом к ней могло послужить то обстоятельство, что в самой среде, близкой к царю, были недовольные его намерением выдать дочь за еретика, то есть за иноверца. Такое неудовольствие особенно высказывал Семен Годунов, ведавший Аптекарским приказом, а следовательно, и придворными медиками, которым он будто бы по мере возможности препятствовал в успешном лечении принца.

Королева Английская Елизавета не без ревности следила за дружескими сношениями московского двора с датским и австрийским. Радея о торговых выгодах англичан в России, она отправляла Борису льстивые грамоты, оказывала особые почести его послам и даже предлагала найти его сыну невесту, а его дочери жениха из знатных фамилий, родственных английскому королевскому дому. По смерти герцога Иоанна Борис вспомнил об этом предложении и возобновил о нем переговоры; но случившаяся вскоре кончина Елизаветы (в 1603 г.) прекратила их в самом начале. В то же время царь обращал свои искания жениха и невесты в отдаленное Закавказье, к единоверным владетелям Грузии. Мы видели, что уже в царствование Федора Ивановича владетель кахетинский Александр предлагал свое подданство Москве. При Борисе он возобновил свое предложение; царь отправил к нему послом думного дворянина Татищева, имевшего также поручение поискать в Грузии жениха и невесту. Кроме того, по просьбе Александра царь велел московским воеводам выступить из Астрахани и Терской крепости, занять Тарки и в них укрепиться. Сначала предприятие удалось; шамхал снова бежал, и русские начали строить крепость в Тарках. Но между тем Александр Кахетинский, угрожаемый шахом Аббасом, признал себя его вассалом и дозволил своему сыну Константину принять магометанскую веру. Шах Аббас хотя и находился в дружеских сношениях с Москвой и даже прислал Борису в подарок старинный персидский трон, украшенный золотом и дорогими камнями, однако старался отклонить Грузию от связей с Россией. По его тайному приказу омусульманившийся царевич Константин умертвил своего отца Александра и занял его престол. Тогда Татищев покинул кахетинский двор, уехал в Карталинию и тут владетелю ее Юрию предложил вместе с подданством Борису отпустить в Москву прекрасную десятилетнюю дочь Елену и молодого родственника своего Хоздроя; первая предназначалась в невесты Федору Борисовичу, а второй мог сделаться женихом Ксении. Но прежде чем это предложение было приведено в исполнение, обстоятельства наши в Дагестане переменились. Изгнанный шамхал Тарковский получил помощь от турок; с ним соединились многочисленные скопища кумыков, лезгин, авар и осадили Тарки, где русскими начальствовал престарелый воевода Бутурлин. Видя трудность удержаться в недостроенной крепости, он покинул ее, выговорив себе свободное отступление. Но на пути русские вероломно были окружены горцами и почти все пали в неравном бою; тут погибло их от шести до семи тысяч. События эти произошли в конце Борисова царствования, и Татищев воротился в Москву уже после его кончины[65].

Уже усердные розыски подходящих к его видам жениха и невесты показывают, до какой степени Годунов любил своих детей и заботился об их будущности. В сыне своем он, как говорится, души не чаял, воспитывал его с особым тщанием и старался обогатить его ум сведениями, полезными будущему царю России. Чтобы возбудить к нему любовь народа, Борис выставлял его иногда заступником и миротворцем. А чтобы упрочить за ним престолонаследие и показать народу его участие в правительственной деятельности, царь не только на торжественных приемах сажал сына рядом с собой, но и поручал ему иногда вместо себя принимать иностранных послов; в подобных торжественных случаях ответы царские говорились от имени отца и сына. Очевидно, Борис давал своему юному сыну значение соправителя — обычай не новый в Московском государстве, которое наследовало его еще от Византии.

Но все старания Бориса о прочности своей династии на московском престоле оказались тщетными. У него достало ума и ловкости, чтобы подняться на эту высоту; но требовалось еще более умения (и, прибавим, счастья), чтобы на ней удержаться. Борису недоставало тех именно качеств, которые особенно бывают любезны народу, а именно: открытого, мужественного характера, великодушия и находчивости. (Этими качествами, как известно, обладал его современник Генрих IV, родоначальник Бурбонской династии во Франции.) Вместо того чтобы постоянно помнить о своем царском достоинстве, показывать более доверия и уметь прощать, Борис все более и более обнаруживал мелочную завистливость и подозрительность, робость и суеверие. Мы видели, какими клятвенными записями он думал оградить себя и свое семейство от всяких замыслов и покушений. Нечто подобное повторяется и в его указе о заздравной чаше. Прежде чем выпить эту чашу, надобно было теперь произносить особую молитву о здоровье и счастье царского величества и его семейства, о даровании ему славы «от моря до моря», о нескончаемости его потомства на «российском царствии» и тому подобное. Опасаясь постоянно козней от бывших своих соперников, знатнейших бояр, Борис хотел тщательно следить за их поступками и даже словами; а потому поощрял шпионство и доносы. А сии последние скоро настроили его к таким действиям, которые окончательно лишили его народного расположения.

В числе бояр, пострадавших от подозрительности Бориса, находился известный Богдан Бельский, когда-то его товарищ и приятель, удаленный из Москвы в начале Феодорова царствования и потом возвращенный из ссылки. Озабоченный постройкой крепостей на южной украйне против крымцев, Борис между прочим послал Бельского строить там город Борисов. Вдруг царю донесли, что Бельский щедро награждает и угощает ратных людей, а бедных оделяет деньгами, запасами и платьем; за что те и другие его прославляют. Доносили также о следующей будто бы повторяемой им похвальбе: «Борис царем в Москве, а я в Борисове». Этого было достаточно, чтобы Годунов распалился гневом на Бельского, приказал его схватить, лишить имущества и посадить в тюрьму в дальнем городе. Один иностранец (Бруссов) прибавляет, будто Годунов велел своему иноземному медику выщипать у Бельского его густую бороду, вероятно в отместку за то, что он не любил иноземцев и был ревнителем старых русских обычаев. Пострадали при сем и те дворяне, которые находились вместе с Бельским при постройке города. В то же время свирепствовали опалы и на других знатных бояр, большей частью по доносам их слуг и холопей. Между прочим, слуга князя Шестунова донес на своего хозяина. Хотя обвинение оказалось не важным и Шестунова оставили в покое, но доносчик был щедро награжден: на площади перед всем народом объявили, что царь, за его службу и радение, жалует ему поместье и зачисляет его в сословие детей боярских. Разумеется, такое поощрение доносов возымело свое действие, и слуги бояр начали часто возводить на своих господ разные обвинения; а затем и вообще доносы умножились до такой степени, что жены начали доносить на мужей, дети на отцов. Обвиняемых брали под стражу, пытали, томили в тюрьмах. Печаль и уныние распространились по всему государству. Но были и такие боярские слуги, которые, боясь Бога, не хотели клепать на своих господ и не подтверждали на суде возводимые на них обвинения. Таких людей подвергали жестоким пыткам, жгли их огнем и резали им языки, если не могли вымучить из них желаемых показаний.

В особенности Борис и его доверенные клевреты добирались до Романовых-Юрьевых, которые казались ему наиболее опасными по своей близости к последним царям Владимирова дома и по народному к ним расположению. Клевретам Годунова удалось подговорить некоего Бартенева, дворового человека и казначея одного из пяти братьев Никитичей — как их тогда называли — именно Александра. Летописец рассказывает, что Семен Годунов дал Бартеневу мешки с разными кореньями; тот подбросил их в кладовую Александра Никитича, а потом явился с доносом на своего господина, у которого будто бы припасено какое-то отравное зелье. Послали обыскать кладовую и, конечно, нашли означенные мешки. Делу постарались придать большую огласку: мешки привезли на двор к патриарху и коренья высыпали в присутствии многих людей. Братьев Романовых взяли под стражу; взяли также их родственников и приятелей князей Черкасских, Репниных, Сицких и других. Их слуг подвергли пыткам, стараясь вымучить от них нужные показания, но большей частью безуспешно. Обвиненных долго судили. В июле 1601 года последовал приговор. Старшего из братьев Романовых Феодора Никитича, которого как самого даровитого и предприимчивого опасались более всех, постригли под именем Филарет и сослали в Антониев Сийский монастырь, в Холмогорском краю; жену его Ксению Ивановну, урожденную Шестову, также постригли, под именем Марфа, и сослали в Заонежье; Александра Никитича сослали в Усолье-Луду около Белого моря, Михаила Никитича в Пермский край, Ивана Никитича в Пелым, Василия Никитича в Яренск; их родственников и друзей также разослали по разным монастырям и городам. Трое из братьев не выдержали суровой ссылки и многих притеснений от своих приставов и вскоре скончались, именно: Александр, Михаил и Василий. Остались в живых Филарет и Иван. Последний вместе с князем Черкасским возвращен был в Москву. Но Филарет Никитич оставался в заточении; к нему приставлены шпионы, которые должны были доносить обо всех его речах. Филарет вначале был осторожен, и приставу Воейкову в это время не приходилось доводить до сведения царя какие-либо откровения со стороны постриженника. «Только когда жену вспомянет и детей, — писал пристав, — то говорит: Малый мои детки! маленьки бедныя остались; кому их кормить и поить? Так ли им будет теперь, как им при мне было? А жена моя бедная! жива ли уже? Чай, она туда завезена, куда и слух никакой не зайдет. Мне уж что надобно? Беда на меня жена и дети: как их вспомнишь, так точно рогатиной в сердце толкнет. Много они мне мешают; дай Бог слышать, чтобы их ранее Бог прибрал. И жена, чай, тому рада, чтобы им Бог дал смерть; а мне бы уж не мешали; я бы стал промышлять одною своею думою; а братья уже все, дал Бог, на своих ногах». Спустя три года (в 1605 г.) пристав Воейков уже жалуется на сийского игумена Иону за то, что он делает разные послабления старцу Филарету. А о последнем доносит, что он «живет не по монастырскому чину, смеется неведомо чему, и говорит про мирское житье, про ловчих и про собак, как он в мире жил, и к старцам жесток, бранит их и бить хочет, и говорит им: увидите, каков я впредь буду». Эта перемена в поведении Филарета, вероятно, находилась в связи с изменившимися обстоятельствами: в то время и на отдаленный север, конечно, уже достигли слухи об успехах самозванца и ожидания близкой гибели Годуновых.

К унынию, распространенному опалами, пытками, ссылками и даже казнями (вопреки обещанию, данному во время царского венчания), прибавились и физические бедствия. В 1601 году настал страшный голод вследствие чрезвычайно дождливого лета, которое не дало хлебу созреть, и раннего мороза, который его окончательно побил. Голод был до того силен, что люди щипали траву, подобно скоту, или ели сено; тайком ели даже человеческое мясо и во множестве умирали. Борис хотел милостями привлечь народ и велел раздавать деньги бедным людям. Но эта мера вызвала еще большее зло: в Москву двинулись жители окрестных областей и гибли голодной смертью на улицах или по дорогам. К голоду присоединилась моровая язва. В одной Москве, говорят, погибло около полумиллиона. Только хороший урожай 1604 года прекратил наконец бедствие. Около этого времени, чтобы дать работу черным людям, царь велел сломать деревянный дворец Грозного и на его месте возвел новые каменные палаты в Кремле. (В 1600 г. окончена им знаменитая колокольня Ивана Великого.)

В связи с голодом и мором умножилось и другое бедствие: страшные разбои. Многие бояре и дворяне, не имея чем кормить слуг, распустили своих холопей; от других господ или от опальных семей холопы разбегались сами. Эти голодные, бродячие толпы составляли многочисленные разбойничьи шайки, которые особенно свирепствовали на Северской украйне. Они появились под самой Москвой, под начальством удалого атамана Хлопки Косолапа. Царь принужден был выслать против них значительное войско с воеводой Иваном Басмановым. Только после упорного боя царское войско разбило и рассеяло разбойников, потеряв при этом своего воеводу. Хлопко был взят в плен и повешен со многими товарищами (1604 г.)[66].

Множество недовольных, порожденное подозрительной политикой Годунова, и помянутые физические бедствия значительно подкопали прочность его престола и подготовили умы к торжеству самозванца.

X

Юго-Восточные окрайны и покорение Сибири

Украинные оборонительные линии и военная колонизация. Степные города. — Цареборисов. — Города поволжские. — Шляхи и засеки. — Степные сторожи. — Устав о сторожевой станичной службе. — Украинное население. — Вольное казачество. — Грабежи на Волге. — Строгановы и их колонизационная деятельность. — Сибирское ханство. — Род Тайбуги и Чингизид Ку чум. — Прибытие волжских атаманов в Строгановские городки. — Поход на Каменный Пояс. — Взятие стольного города Сибири. — Немилостивая царская грамота Строгановым. — Казацкое посольство в Москве. — Подкрепление. — Неудачи. — Гибель Ермака и его значение. — Вторичное завоевание Сибирского ханства. — Упорство Кучума и его судьба. — Московская колонизационная политика

Двухвековое хозяйничание татарских орд в пустынных и степных пространствах нашего юго-востока широко раздвинуло эти пространства за счет окрайных русских земель. Хотя собственные кочевья этих орд располагались в степях, примыкавших к нижнему течению Волги, Дона и Днепра, однако набеги хищников и постоянно грозившая от них опасность образовали широкую пустынную полосу земли между кочевыми ордами и населенными русскими украйнами, далеко отодвинув сии последние к северу. Но со времени освобождения Восточной Руси от ига и после упадка Золотой Орды возобновляется движение со стороны русского народа на юго-восточные пространства и начинается весьма постепенное, медленное занятие вышеназванной пустынной полосы, частью лесной, а частью степной. Это занятие совершилось посредством колонизации, преимущественно военной. Московское государство построением городов и острожков и устройством укрепленных линий выдвигает на юг и восток свое военно-служилое сословие. Но долго еще, до самого конца XVI века, первую или внутреннюю оборонительную линию для столицы и вообще государственного центра от набегов Крымской орды и ногаев составляют река Ока и расположенные по ней или по ее притокам города: Нижний, Муром, Касимов, Переяславль-Рязанский, Кашира и Серпухов. За этой внутренней выступала вторая линия, передовая или украинная, на востоке начинавшаяся от реки Суры, а на западе упиравшаяся в Десну. Эта линия шла по украйнам мещерским, рязанским и северским, большими изломами и выступами, и имела разветвления, особенно в западной своей части, то есть в Северской украйне. Она заключала в себе города: Алатырь, Темников, Кадом, Шацк, Ряск (Ряжск), Данков, Пронск, Михайлов, Епифан, Дедилов, Тулу, Мценск, Новосиль, Орел, Рыльск, Путивль и Новгород-Северский. За этой передней или украинной линией начиналось упомянутое выше пустынное пространство, в котором постепенно там-сям появлялись городки и острожки; умножаясь в числе, они потом связывались в новые пограничные черты или линии, которые отодвигали далее на юг и восток прочно занятые пределы Московского государства. Так, при Федоре Ивановиче возобновлены древние города Курск на Семи (Сейм), Елец на Быстрой Сосне и вновь построены в области верхнего Дона и Донца Ливны, Воронеж, Оскол, Валуйки и Белгород. Эти города составили уже так называемую Польскую (т. е. степную) украйну.

Достигнув престола, Борис Годунов выдвинул еще далее в степь южный угол этой польской черты построением Царебориства (Царёва-Борисова) на Осколе, почти у впадения его в Донец. Постройка города поручена была известному Богдану Бельскому и Семену Алферьеву. Сохранился наказ, данный по сему поводу названным воеводам, и другие документы, которые сообщают нам любопытные подробности о способах постройки и содержания пограничных городов в то время. А именно:

В 1599 году, за неделю до Ильина дня должны были собраться в Ливнах служилые и мастеровые люди, назначенные для основания нового города; тут были дворяне, дети боярские, станичники, стрельцы, казаки, плотники, кузнецы, пушкари и прочие. Воеводы осмотрели их, снабдили порохом, свинцом, ядрами, сухарями, толокном, крупой и двинули к городу Осколу. Здесь они посадили пешую рать на суда, которые нагрузили также съестными и военными припасами. Взято было и все нужное для церковного строения — образа, антиминсы, книги, ризы. Суда поплыли Осколом, а конница пошла рядом с ними по обоим берегам, высылая разъезды в степь и всячески оберегая себя от нападения татар и черкас (украинских казаков). Придя к устью Оскола, воеводы остановились подле того места, которое заранее было осмотрено и выбрано для города двумя служилыми людьми, Чулковым и Михневым. Тут они предварительно поставили острожек, укрепленный рвом и пушками; и потом велели нарубить соснового и дубового леса и после молебствия с водосвятием приступили к постройке самого города, который должны были назвать Цареборисовом. Вновь построенный пункт оказался тщательно укрепленным. Сосновая стена собственно города или кремля заключала до 380 сажен в окружности и была двойная, в 4 сажени высоты. Отступя от нее на несколько сажен, около города шел земляной вал, насыпанный между подпорами из бревен, досок, кольев и плетня, и сверх всего этого обложенный дерном. Местами в нем были поставлены башни; за валом шел глубокий ров; а за ним расположены слободы стрельцов, казаков и пушкарей; около слобод срублен острог в две сажени высоты.

Этим не ограничивалось укрепление города: в 7 верстах от него в поле поставлены тройными рядами надолбы; внутри этого пространства во время опасности пасся скот горожан и могли поместиться будущие окрестные крестьяне со своими стадами. В городе воздвигли два храма, Троицкий и Борисоглебский, снабженные полным причтом. Изнутри города на случай осады выкопан тайник, ведший к реке. Гарнизон его составляли около 3000 ратных военнослужилых людей, которые в назначенные сроки сменялись партиями, приходившими из других, более безопасных украинных городов. Известно, какой печальной участи подвергся от подозрительного Бориса главный строитель этого города оружничий Богдан Бельский. После ссылки Бельского Годунов продолжал заботиться о Цареборисове и вообще придавал ему важное значение. Но в наступившую вскоре Смутную эпоху этот город, слишком далеко выдвинутый в степь и не успевший развить собственное оседлое население, был покинут ратными людьми и на время запустел.

Новопостроенный город, как мы видим, обыкновенно окружался разными слободами, каковы: пушкарская, стрелецкая, казачья и другие; это обстоятельство показывает, что московское правительство, выводя русскую военную колонизацию в украинных пространствах, принимало меры, чтобы эта колонизация пустила там прочные корни и утвердила центры, около которых развивались бы местное население, земледельческая и промышленная деятельность. В мирное время те же служилые люди обрабатывали отводимые им, ближайшие к городу, поля и луга. Впоследствии к ним присоединялись новые переселенцы из внутренних областей, которые строили в этой местности деревни и починки, а во время сильной военной тревоги спешили со своими семействами, имуществом и стадами укрываться за городскими укреплениями, увеличивая собой число их защитников.

Одновременно с делом русской военной колонизации на южной или Польской украйне происходило такое же колонизационное движение в восточной или Волжской полосе. Только здесь оно пока направлялось почти исключительно вдоль самой реки Волги. После покорения царств Казанского и Астраханского московское правительство прежде всего воздвигло русские твердыни в самых их столицах, то есть в Казани и Астрахани; а затем принялось последовательно и настойчиво возводить города по приволжским краям в видах внешней обороны и прочного закрепления за собой всего течения этой великой реки.

Построение первых городов направлено было против беспокойных инородцев бывшего Казанского царства, в особенности против мятежных черемисов; в их стране на правом нагорном берегу Волги, выше Казани, между Васильсурском и Свияжском были основаны Козмодемьянск и Чебоксары. А ниже Казани, также при Иване Грозном, были построены Тетюши на правом же волжском берегу и Лаишев на Каме, недалеко от ее впадения в Волгу. Два последних города, кроме обуздания местных инородцев, имели своей задачей защиту края от набегов ногайских татар. Не представляя такой сплоченной силы, как Крымская орда, ногаи были и менее воинственны. Однако их набеги и движения причиняли немало забот московскому правительству, в особенности при их наклонности возбуждать к мятежу и подавать руку помощи бунтовавшим приволжским инородцам. Для обороны от их вторжений оно выбрало на Волге и Каме преимущественно те пункты, где издавна существовали перевозы, то есть где совершалась обычная переправа татар на левый берег. В таких именно пунктах и были построены Лаишев и Тетюши. При Федоре Ивановиче против ногаев строится город Самара, на левой стороне Волги, при впадении в нее реки Самары, то есть на оконечности Самарской луки. Вслед за Самарой, ниже на Волге возникает Царицын, там, где Волга сближается с Доном, или на так называемой Переволоке, и Саратов — почти на середине расстояния между Самарой и Царицыном. Построением этих трех городов область Казанская связана с Астраханской, и важный судовой путь по Волге приобрел более безопасности как от кочевых татарских орд, так и от шаек воровских казаков.

Понятно, что появление подобных укрепленных мест весьма не нравилось степным хищникам; их набеги в пределы Московского государства встречали теперь немалые затруднения; а еще более затруднений должны были они испытывать, когда возвращались из этих набегов, обремененные добычей и пленниками: московские отряды, вооруженные огнестрельным оружием, выходили из городов и преграждали им путь в каком-либо тесном месте или при переправе через реку. Когда Борис Годунов воцарился в Москве, крымский хан Казы-Гирей прислал ему грамоту, в которой убеждал его не строить городов в степи и приводил такие доводы: доселе он отговаривал турецкого султана посылать рать на Московское государство за дальностью расстояния, а теперь, когда султан узнает, что московские города подошли близко, то, пожалуй, пошлет рать; да и татар теперь трудно будет удерживать от задирания русских, так как города последних стоят недалеко. Казы-Гирею отвечали, что турецкая рать Москве не страшна, а города поставили в поле против воров черкас и донских казаков, которые грабили московских и крымских послов и гонцов. Еще прежде того, при Федоре Ивановиче, когда на Волге построена была Самара, ногайский князь Урус со своими мурзами потребовал от астраханских воевод, чтобы Самара была снесена, а иначе грозил ее разорить. Ему также отвечали, что город поставлен для оберегания самих ногаев от воровских казаков.

Так как самой естественной задержкой для татарских набегов служили речные переправы или «перелазы», то крымцы старались обходить сколько-нибудь значительные реки и для сего пользовались водоразделами. Поэтому главным путем их вторжения в Московское государство был так называемый Муравский шлях. Он шел от Крымского перешейка или Перекопа на север по возвышенному кряжу, который разделяет сначала бассейны Донской и Днепровский, потом Донской и Окский, и упирался в город Тулу или, точнее, в тульскую оборонительную засеку. Засеками назывался собственно срубленный лес, наваленный вдоль оборонительной черты с проходами, которые оберегались ратными людьми; а в местах открытых и ровных эти засеки соединялись между собой рвом с валом и частоколом, в которых местами также были проходы или ворота с бойницами; речные броды и перелазы в такой оборонительной черте забивались сваями и дубовыми кольями. От Муравского шляха, как ветви, отделялись другие шляхи, а именно Изюмский и Калмиусский. Изюмский шлях начинался у верховьев Орели, пересекал Донец и шел далее по водоразделу Донца и Оскола; а Калмиусский направлялся еще восточнее. На сем последнем и были расположены помянутые выше польские или степные города Дивны, Оскол, Валуйки и Цареборисов. Кроме этих главных дорог с юга в Россию, существовало много других, которыми также пользовались татарские хищники, особенно когда они вторгались мелкими партиями; таковы, прозванные потом, шляхи Бакаев или Свинный, Сагайдачный, Ромодановский и другие.

Чтобы наблюдать за военными движениями татар в степи и вовремя получать известия об их вторжениях, на московских юго-восточных украйнах издавна учреждена была сторожевая, станичная и полевая служба. Начало ее восходит к XIV веку, к эпохе Димитрия Донского; а распространение к XV, особенно ко времени Ивана III. Но вполне развилась она в XVI веке при Иване Грозном. Московские сторожевые отряды рассеяны были по степям. Они выходили из украинских крепостей под начальством своих сотенных голов и располагались стоянкой где-нибудь в укрытом месте, откуда высылали разъезды по всем направлениям, высматривали степные шляхи и сакмы, добывали языков, то есть перехватывали татар, от которых можно было получить вести, и давали знать украинским воеводам о приближении хищных крымцев, ногаев или казанцев. Эти сторожевые или подвижные станицы предшествовали построению полевых украинских городков и острожков и намечали их места; а с размножением сих укреплений они получали в них новые опорные пункты и сами выдвигались все далее и далее в юго-восточные степи и дубровы. Около 50-х годов XVI века московские сторожи и станицы охватывали все пустынное юго-восточное пространство от Алатыря и Темнинова до Рыльска и Путивля. Благодаря им немало крымских и казанских вторжений встретили своевременный отпор со стороны предупрежденных московских воевод.

Сторожевая и станичная служба находилась в ведении Разрядного приказа. Чтобы дать ей более порядка и лучшее устройство, Иван IV в январе 1571 года назначил главным ее начальником знаменитого воеводу князя Михаила Ивановича Воротынского; в помощники ему дал князя Тюфякина и известного дьяка Ржевского для сторожи со стороны крымцев, а Юрия Булгакова — со стороны ногаев. Воротынский и его помощники собрали все хранившиеся в Разряде росписи сторожам и станицам, вызывали в Москву самих станичников и делали им подробные расспросы. После того они написали новый устав для этой службы, который и был утвержден царем. Вот некоторые образцы правил, заключавшихся в сем уставе: «Сторожам стоять в местах усторожливых и ездить по урочищам направо и налево по два человека… два раза на одном месте кашу не варить (т. е. огонь не раскладывать); а где кто полдневал, там не ночевать»; если сторожи подстерегут приход татар, то посылают своих ближайших товарищей с вестями в украинские города; сами же должны следовать за татарами и по их сакмам (т. е. по ширине и торности конской дороги) и по станам смекать, какое их число, а потом посылать с новыми вестями других своих товарищей. Станицы в определенные сроки сменяют друг друга; если же которые не дождутся смены и уйдут, а в это время случится татарский набег, то виновным назначена смертная казнь. Сторожи, которые простоят лишнее время по неприбытию других им на смену, берут с последних в свою пользу пеню по полуполтине на человека в день. Если каких сторожей люди, посланные от воевод и голов с дозором, найдут стоящих небрежно и неусторожливо или не доезжающих до назначенных урочищ, тех бить кнутом. Сторожи выезжали на службу с запасными конями («о дву конь») и коней должны были иметь «добрых», а не «худых». Станичная служба начиналась с весны с апреля, продолжалась до декабря, то есть восемь месяцев, и была разделена на 8 станиц; а так как срок для каждого караула был двухнедельный, то каждой станице приходилось выезжать на сторожу два раза в год. Кроме служилых людей, именно детей боярских и казаков, в северские сторожи прежде допускались и наемные севрюки, то есть жители Северщины; но так как эти севрюки обыкновенно стоят неусторожливо и вовремя не усматривают приход татар или приезжают с ложными вестями и производят напрасную тревогу, то впредь запрещено принимать их в сторожевую службу.

Прежде нежели было закончено введение нового устава, а также сделаны проверка и более целесообразное распределение сторожевых станиц на самых местах их службы, совершилось известное нашествие Девлет-Гирея на Москву летом того же 1571 года. После него поэтому новый устав был введен с особым тщанием и сторожевая служба приведена в лучший порядок, о чем ясно свидетельствует неудачное нашествие того же Девлет-Гирея в следующем, 1572 году. После опалы и смерти князя Воротынского начальником сторожевой службы Иван IV назначил своего родственника боярина Никиту Романовича Юрьева, который, в свою очередь, сделал в сторожевой службе некоторые сообразные с обстоятельствами перемены, усилил дозор за станичниками и выдвинул их разъезды еще далее в степи. Но так как эти слишком дальние разъезды (иногда на несколько сот верст от украинских городов) препятствовали своевременной доставке вестей, то при Федоре Ивановиче видим обратное стремление: разъезды по возможности сокращать, а занимать степи построением городков и острожков. С умножением украинских городов умножались и сторожевые станицы; ибо в каждом новопостроенном городе учреждалось известное количество сторож, которые по очереди совершали определенные для них разъезды.

Итак, постепенное закрепление степной окрайны за Московским государством совершалось в XVI веке преимущественно посредством военной колонизации, то есть посредством служилого сословия, так как мирному населению пока еще не было места в этой полосе, подверженной постоянным военным тревогам. Состав украинского служилого сословия представляется довольно разнообразный. Высший его слой составляли дворяне и дети боярские; но число их было невелико сравнительно с остальными низшими классами, каковы стрельцы, казаки, пушкари, затинщики, воротники, засечные сторожа и прочие. Так, обращаясь к помянутому основанию Цареборисова, мы видим, что с Богданом Бельским и Семеном Алферовым отправлено было 46 дворян и 214 детей боярских, а стрельцов, казаков и других разрядов около 2700 человек. Дворяне, дети боярские и часть казаков составляли конницу; из них назначались и станичные разъезды; стрельцы и остальные казаки составляли пехоту, а пушкари, затинщики и воротники артиллерию. Хотя правительство старалось заменить денежное жалованье раздачей всем служилым людям ближних к новопостроенному городу (и никому тогда не принадлежавших) пахотных полей, дубров, сенных покосов и других угодий на поместном праве; но, пока эти земли не могли быть обрабатываемы, украинные служилые люди получали на свое содержание денежное и хлебное довольствие. Только с построением новых городов, еще далее выдвинутых в степь, население прежних, вместе с большей степенью безопасности, получало возможность обращаться к обработке земель и высылать в окрестные места земледельческие деревни и починки, которые, благодаря плодородию почвы, скоро поднимали местное благосостояние[67].

В этой русской колонизации, в этом обратном движении русского народа на юго-восточные украйны, когда-то занятые славянскими племенами, но отнятые у них половцами и татарскими ордами, весьма важную роль играет казачество.

Начало казачества на Руси восходит к временам татарского ига, если не ранее (так как предшественниками его можно считать древнерусские вольные дружины бродников). Но самое имя его, несомненно, перешло к нам от татар, у которых казаками называлась, в противоположность большим и знатным родам, наиболее бедная часть народа, обреченная на бесприютное скитальческое существование; вообще оно означало низший разряд ордынцев. Это имя связывалось у нас с бездомками, бобылями, чернорабочими ватагами и тому подобными людьми; но главным образом оно сосредоточилось на известном военно-служилом классе, представлявшем легковооруженный и наиболее подвижной отдел войска. Впервые такое военно-служилое сословие встречается около половины XV века на Рязанской украйне, вооруженное копьями, рогатинами и саблями. А в XVI веке мы видим его распространенным уже по всем южно-русским украйнам. Оно составляет часть гарнизона в украинских городах и отправляет службу отчасти пешую, отчасти конную; последнюю особенно в качестве сторожевых разъездов или станиц. Это так называемые городовые казаки, которые получают за свою службу от правительства денежное и хлебное жалованье, а иногда и земельные наделы. Рядом с этими городовыми вскоре появляются и вольные казаки. То были люди, ушедшие далеко в степь, полуоседлые и не признававшие над собой никакой государственной власти. Они соединялись в отдельные ватаги или станицы, которые располагались преимущественно по берегам рек, обильных рыбой, и заводили некоторое хозяйство. Управлялись они своими выборными ватаманами (атаманами) и своим общинным кругом (род древнерусского веча). Ватаги вольных казаков наполнялись самыми смелыми людьми, которых тянуло в степное приволье или которым почему-либо тяжело было оставаться на родине. Тут были люди разных состояний, преимущественно из тех же городовых казаков, а затем беглые крестьяне и холопы, искавшие личной свободы. Но, выдвигаясь на самые крайние пределы пустынной полосы в близкое соседство с татарскими ордами, вольное казачество, естественно, должно было вооруженной рукой отстаивать от них свое существование, а при удобном случае оно само переходило в наступление и нападало на отдельные отряды или становища татарские, грабило их и разоряло. Таким образом, вольное казачество являлось самым передовым оплотом и вместе двигателем русской колонизации в южных степях.

Это казацкое колонизационное движение с самого начала приняло два главных направления: с одной стороны на нижний Дон и Волгу, с другой на нижний Днепр. Относительно движения на Дон имеем любопытный наказ, данный Иваном III в 1502 году великой княгине Рязанской Агриппине (управлявшей по малолетству своего сына Ивана), по поводу обратного проезда турецкого посла через рязанские земли. Великий князь Московский наказывает ей дать послу провожатых сотню и более; а ее деверь удельный рязанский князь Федор должен был выставить еще 70 человек. «Да на сотню десятка три своих казаков понакинь», — говорит наказ. Это, очевидно, рязанские городовые казаки, которые тут же далее противополагаются коренному военно-служилому сословию: «И ты бы у перевоза десяти человекам ослобонила нанявшись казакам, а не лучшим людям». Провожатые должны были сопутствовать послу только до Рясской переволоки, заключавшейся между притоками Оки и Дона. «А ослушается кто, и пойдет самодурью на Дон в молодечество, их бы ты, Аграфена, велела казнити», — прибавляет Иван III. Ясно, что тут под молодечеством разумеется вольное донское казачество, в которое уходили преимущественно городовые казаки и другие ратные люди, вероятно, те, которые были недовольны тягловой службой или убегали от наказания за какую-либо вину. К концу XVI века вольное казачество своими поселками или станицами охватило уже среднее и нижнее течение Дона, и главным его средоточием, по-видимому, является укрепленный городок или станица Раздоры, расположенная при впадении Донца в Дон.

Дон сделался рассадником казачества по всему юго-восточному пространству; отсюда оно распространилось на Терек и на Волгу, а с Волги потом и на Яик. Считаясь большей частью номинально в подданстве Москвы, а в сущности не признавая над собой никакой государственной власти, донское и волжское казачество нередко занималось разбоем и потому сделало небезопасным торговые пути, как сухопутные, так и в особенности судовые. Причем оно не разбирало татарские, персидские и бухарские караваны от русских и грабило даже московских послов, отправляемых в мусульманские страны. Своими речными походами оно напоминало древних новгородских повольников. Московское правительство при случае пользовалось казацкой силой в борьбе с кочевниками; подарками и наградами старалось привлечь атаманов на свою службу; а когда крымцы или ногаи приносили жалобы на грабежи и нападения казаков, отвечало, что они ему неподвластны и воюют на свой страх. Так, казаки однажды взяли и пограбили ногайский городок Сарайчик на Яике, а в другой раз пограбили турецко-татарский город Азов. Когда же казацкие грабежи становились слишком дерзки, обращаясь отчасти на царские караваны, и вызывали горькие жалобы союзных Москве ногайских князей, то выведенное из терпения московское правительство посылало воевод со значительными отрядами для того, чтобы ловить и вешать грабительские шайки.

Во вторую, бедственную половину царствования Ивана IV, в 70-х годах XVI столетия, особенно усилились казацкие грабежи на Волге, так что этот важный торговый путь сделался тогда крайне небезопасным. Обыкновенно казацкая шайка где-либо в укрытом природой месте поджидала подходящие по Волге караваны и потом неожиданно нападала на них, на своих легких ладьях. Такими удобными притонами наиболее славилась тогда Самарская лука с ее береговыми утесами и пещерами, закрытыми дремучим бором. Поперек этой луки течет на север небольшая речка Уса, которая в южной части луки сближается с Волгой. Тут при устье речки с вершины волжских утесов казацкие сторожевые наблюдали приближение судовых караванов, шедших сверху. Завидев караван, казаки или тотчас бросались на него, или переплывали по реке Усе на южную сторону луки и успевали переволакивать свои челны в Волгу, пока караван огибал луку. Из казачьих атаманов, занимавшихся такими грабительскими подвигами, особенно сделался известен Иван Кольцо. Государь Иван Васильевич, разгневанный дерзкими грабежами царских караванов и послов, отправил на разбойников рать и велел казнить их смертью. Воеводы действительно захватили многих казаков и перевешали. Но часть их с некоторыми своими атаманами успела уйти вверх по Волге и по Каме; в числе этих атаманов были Ермак и Кольцо. Здесь, на Каме, они вошли в связи с Строгановыми[68], богатыми пермскими промышленниками и землевладельцами.

Предки Строгановых, по всей вероятности, принадлежали к тем новгородским фамилиям, которые когда-то колонизовали Двинскую землю, а в эпоху борьбы Новгорода с Москвой перешли на сторону последней. Они имели большие владения в Сольвычегском и Устюжском крае и нажили великие богатства, занимаясь здесь соляным промыслом, а также ведя торговлю с соседними инородцами пермяками и югрой, у которых выменивали дорогие меха. Главное гнездо этой фамилии находилось в Сольвычегодске, в соседстве с зырянами Малой Перми. О богатствах Строгановых свидетельствует известие, что они помогли Василию Темному выкупиться из татарского плена; за что, в свою очередь, получили от великих князей Московских разные пожалования и льготные грамоты. При Иване III известен Лука Строганов; а при Василии Ивановиче внуки этого Луки Строганова получают дозволение населить один пустынный участок в Устюжском уезде. Продолжая заниматься соляным промыслом и торговлей, Строгановы в то же время являются самыми крупными деятелями на поприще заселения северо-восточных земель. В царствование Ивана IV они распространяют свою колонизационную деятельность и на Прикамский край, то есть на Великую Пермь, которая была присоединена к Московскому государству при Иване III. В то время главой сей замечательной семьи является Аникий, внук помянутого Луки; но, вероятно, он уже был стар, и деятелями выступают собственно его три сына: Яков, Григорий и Семен. Они выступают уже не простыми, мирными колонизаторами закамских стран, но с правами иметь свои военные отряды, строить крепости, вооружать их собственными пушками и на свой счет и страх отражать набеги враждебных инородцев, ногайских и сибирских татар, вогуличей, остяков, башкир и тому подобных. Таким образом, Строгановы представляли род феодальных владельцев на нашей восточной окраине. Московское правительство, только что покорившее Казань и Астрахань и озабоченное тогда на юге борьбой с крымцами, а на северо-западе начавшейся войной с Ливонией, охотно предоставляло предприимчивым людям все льготы и права на оборону северо-восточных пределов.

В 1558 году Григорий Строганов бьет челом Ивану Васильевичу о следующем: в отчине государя в Великой Перми по обеим сторонам Камы реки от Лысвы до Чусовой лежат места пустые, леса черные, реки и озера дикие, острова и наволоки, необитаемые и никому не отписанные. Челобитчик просит пожаловать Строгановым это пространство, обещая поставить там город, снабдить его пушками, пищалями, пушкарями и воротниками, чтобы оберегать государеву отчину от ногайских людей и от иных орд; просит дозволения в этих диких местах лес рубить, пашню пахать, дворы ставить, людей неписьменных и нетяглых призывать, варницы заводить и соль варить. Царь велел навести справки, и оказалось, что места сии действительно лежат впусте и доходу в казну никакого не приносят. Тогда грамотой от 4 апреля того же года царь пожаловал Строгановым земли по обеим сторонам Камы на протяжении 146 верст от устья Лысвы до Чусовой, с просимыми льготами и правами, и позволил заводить слободы, населяя их людьми нетяглыми, исключая воров и разбойников; освободил их на 20 лет от платежа податей и от земских повинностей, а также от суда пермских наместников; так что право суда над слобожанами принадлежало тому же Григорию Строганову, а сам он является подсудным только суду царскому непосредственному. Эта царская грамота любопытна еще тем, что на ней подписались окольничие Федор Иванович Умного и Алексей Федорович Адашев. Отсюда можем догадываться, что энергичная деятельность Строгановых на нашей северо-восточной украйне является не без связи с деятельностью лучшего советника первой половины сего царствования. Григорий Строганов построил городок Канкор на правой стороне Камы, при впадении в нее речки Пастырки. Спустя шесть лет он испросил позволения построить другой городок, на 20 верст ниже первого на Каме же, на Орловском наволоке, наименованный Кергеданом (но впоследствии он назывался Орлом). Эти городки были обнесены крепкими стенами, вооружены огнестрельным нарядом и имели гарнизон, составленный из разных вольных людей: тут были русские (в том числе казаки), литовцы, немцы и татары. Когда учредилась опричнина, Строгановы просили царя, чтобы их города были причислены в опричнину, и эта их просьба была исполнена.

В 1568 году старший брат Григория Яков Строганов бьет челом царю об отдаче ему на таких же основаниях всего течения реки Чусовой и двадцативерстное расстояние по Каме ниже устья Чусовой. Царь согласился на его просьбу; только льготный срок был теперь назначен десятилетний (следовательно, он кончался в одно время с предыдущим пожалованием). Яков Строганов поставил острожки по реке Чусовой и завел слободы, которые оживили этот безлюдный дотоле край. Вскоре начались и военные их действия для обороны края от соседних инородцев. Так, в 1572 году в земле Черемисской вспыхнул бунт; толпа черемисов, соединясь с остяками и башкирами, вторглась в Прикамский край, разграбила на Каме суда и побила несколько десятков торговых людей. Строгановы послали на черемисов своих ратных людей, которые и усмирили бунтовщиков. Но черемисов поднимал против Москвы сибирский хан Кучум; он же запрещал остякам, вогулам и югре платить ей дань. Посему в следующем, 1573 году племянник Кучума Магметкул приходил с войском на реку Чусовую и побил много остяков, московских данщиков; причем убил и царского посла (Чабукова), ехавшего в Киргиз-Кайсацкую орду. Однако он не посмел напасть на строгановские городки и ушел обратно на Каменный Пояс (Уральский хребет). Извещая о том царя, Строгановы просили разрешения распространить свои поселения за Поясом, построить городки по реке Тоболу и его притокам и заводить там слободы с теми же льготами, которые им даны на Каме и Чусовой, а они, со своей стороны, обещали не только оборонять московских данщиков остяков и вогулов от царя Кучума, но воевать и подчинять государевой дани самих сибирских татар. Грамотой от 30 мая 1574 года Иван Васильевич исполнил и эту просьбу Строгановых, на сей раз с двадцатилетним льготным сроком, причем дозволил разыскивать медную, свинцовую и горючую серу.

Но такое дело, как перенесение военных действий за Уральский хребет и покорение Сибирского царства, уже превышало собственные средства братьев Строгановых. Около десяти лет их намерения с этой стороны оставались одними намерениями, пока на сцену действия не явились помянутые выше казацкие вожди со своей дружиной.

Царство Сибирское является одним из многих осколков обширной империи Чингисхана. Оно выделилось в особое ханство из среднеазиатских татарских владений довольно поздно, по-видимому, не ранее XV века — в ту же эпоху, когда слагались особые царства Казанское и Астраханское, Хивинское и Бухарское, особые орды ногайские и киргиз-кайсацкие. Сибирская орда, по-видимому, находилась в ближайшем родстве с Ногайской ордой. Она называлась прежде Тюменской, Ишимской и Шибанской. Последнее название указывает на то, что здесь господствовала та ветвь Чингизидов, которая происходила от Шейбани, одного из сыновей Джучи и, следовательно, Батыева брата, и которая властвовала в Средней Азии или Туркестане. Одна отрасль этих Шейбанидов основала особое царство в степях Ишимских и Иртышских и распространила его пределы на север и восток до Уральского хребта и реки Оби. При Иване III, как мы видели, шейбанский хан Ивак, подобно крымскому Менгли-Гирею, враждовал с золотоордынским ханом Ахматом и даже был его убийцей; следовательно, является также союзником московского князя. Но Ивак, в свою очередь, был убит своим соперником в собственной земле. Дело в том, что от Шибанской орды, еще прежде того, отделилась часть татар под предводительством одного знатного бека Тайбуги. В малом виде тут повторилось то же, что было в великой Волжской орде, от которой отделилась Ногайская, с потомством Эдигея во главе. Но так же, как в Ногайской орде, преемники Тайбуги назывались не царями или ханами, а только князьями, то есть беками; ибо и тут право на высший титул принадлежало только потомству Чингизову, то есть Шейбанидам. Преемники Тайбуги удалились со своей ордой далее на север, на берега Иртыша, где средоточием ее сделался городок Сибирь, лежавший пониже впадения Тобола в Иртыш, и где она подчинила себе соседние земли остяков, вогулов и отчасти башкир. Ивак был убит одним из преемников Тайбуги. Между сими двумя родами шла жестокая вражда, и каждый из них искал себе союзников между сильными соседями, именно: в Бухарском царстве, в Киргизской и Ногайской ордах и, наконец, в Московском государстве.

Этими внутренними междоусобиями и объясняется та готовность, с которой князь сибирских татар Едигер, потомок Тайбуги, признал себя данником московского царя Ивана IV. В 1555 году послы Едигера явились в Москву и, поздравив Ивана IV со взятием царств Казанского и Астраханского, били челом, чтобы он принял Сибирскую землю под свою защиту и брал бы с нее дань. Ясно, что Едигер искал у Москвы поддержки в своей борьбе с Шебанидами. Иван Васильевич действительно принял сибирского князя и его землю под свою руку, наложил на него дань по тысяче соболей в год и отправил к нему Димитрия Непейцина, которому велел привести к присяге жителей Сибирской земли и переписать черных людей; число их, по донесению сибирских послов, простиралось до 30 700 человек. В последующие годы со стороны Москвы возникло неудовольствие на то, что определенная дань не была доставлена сполна; хотя Едигер оправдывался тем, что его воевал шибанский царевич, который много людей увел в плен. Этот шибанский царевич был не кто иной, как столь известный Кучум, внук хана Ивака. Получив помощь или от киргиз-кайсаков, или от ногаев, Кучум одолел соперника, убил самого Едигера и брата его Бекбулата и завладел Сибирским царством (около 1563 г.). Вначале он также признал себя данником московского государя и учинил присягу на верность перед московским посланцем. Московское правительство признало за ним титул царя (хана), как за прямым потомком Шейбанидов. Но потом, когда он прочно утвердился в Сибирской земле и распространил магометанскую религию между своими татарами, Кучум не только перестал платить дань, но и начал ряд враждебных действий против нашей северо-восточной украйны; причем принуждал соседние с ней поколения остяков, вместо Москвы, платить дань ему самому. По всей вероятности, происходившие в то время тяжелые и неудачные для нас войны на западе за Ливонию не остались без влияния на сию перемену отношений на дальнем северо-востоке.

По словам одной Сибирской летописи, в апреле 1579 года Строгановы послали грамоту к казацким атаманам, разбойничавшим на Волге и Каме, и приглашали их к себе в Чусовые городки на помощь против сибирских татар и других восточных инородцев. Братья Яков и Григорий Аникиевы около того времени умерли. Место их заступили их сыновья: Максим Яковлевич и Никита Григорьевич. Эти-то двоюродные братья или, по крайней мере, Максим Яковлевич и его дядя Семен Аникиевич обратились с помянутой грамотой к волжским казакам. На их призыв откликнулись пять атаманов: Ермак Тимофеев, Иван Кольцо, Яков Михайлов, Никита Пан и Матвей Мещеряк, которые и прибыли к ним со своими сотнями летом того же года. Главным вождем этой казацкой дружины явился первый из названных атаманов, Ермак, которого имя вскоре приобрело такую громкую известность, наравне с его старшими современниками, Кортесом и Писарро.

Наши скудные источники не дают точных сведений о происхождении и предыдущей жизни этого замечательного исторического лица. Имеем только одно темное, хотя, может быть, и не лишенное исторической основы, предание о том, что дед Ермака был посадский человек города Суздаля, занимавшийся извозом и по обстоятельствам удалившийся из своего родного города; что сам Ермак, в крещении Василий (по другим, Герма), родился где-то в прикамской стране, отличался телесной силой, отвагой и даром слова; в молодости работал в стругах, ходивших по Каме и Волге, а потом пошел в разбой и сделался атаманом шайки[69]. Во всяком случае, нет никаких прямых указаний на то, чтобы Ермак принадлежал собственно к донскому казачеству; скорее это был уроженец Северо-Восточной Руси, хорошо знавший ее пути, промыслы и население, закаленный в борьбе с суровой северной природой, своей предприимчивостью, опытностью и удалью вполне воскресивший тип древнего новгородского повольника. Такими же качествами обладало и большинство его товарищей.

Казацкие атаманы пробыли два года в Чусовых городках и в это время помогали Строгановым обороняться от беспокойных инородцев. Так, когда мурза Бегбелий с толпой вогуличей напал на строгановские деревни и починки, то казаки разбили их и взяли в плен самого Бегбелия. В течение этого времени казаки сами предпринимали разные поиски против вогуличей, вотяков и пелымцев и таким образом приготовили себя к последующему большому походу на Кучумово ханство.

Трудно сказать, кому именно принадлежал главный почин в этом предприятии. Одни летописи всецело приписывают его Строгановым, которые будто бы послали казаков покорять Сибирское царство. Другие говорят, что казаки, с Ермаком во главе, по собственному замыслу, самостоятельно предприняли этот поход, причем угрозами заставили Строгановых снабдить их всеми нужными для того запасами, съестными и огнестрельными. С вероятностью можно предположить, что почин был обоюдный, но со стороны казаков более добровольный, со стороны же Строгановых более вынужденный обстоятельствами. Казацкая дружина, прибывшая в Чусовые городки, была не такого характера, не таких привычек, чтобы долгое время могла спокойно нести скучную сторожевую службу, покорно подчиняться местным купцам-землевладельцам и довольствоваться скудной добычей в соседних инородческих краях. Много требовалось искусства и терпения сдерживать эту буйную толпу от обид и грабежей, которые она причиняла самим местным жителям. По всей вероятности, она скоро сделалась бременем для собственного края. А между тем преувеличенные известия о широком речном раздолье за Каменным Поясом, о богатствах, собранных Кучумом и его татарами со слабых, невоинственных сибирских народцев, и, наконец, жажда удалых подвигов, которыми можно было бы смыть с себя тяжкие прошлые грехи, — все это возбудило сильное желание идти в малоизведанную страну и попытать там счастья. Подобным настроением, конечно, руководились в особенности атаманы и более всех Ермак Тимофеевич; судя по его последующей предводительской роли, он-то, вероятно, и был главным двигателем всего предприятия и склонил самих Строгановых способствовать ему. Последние избавлялись, таким образом, от беспокойной толпы казаков и приводили в исполнение давнюю мысль свою собственную и московского правительства, о перенесении борьбы с сибирскими татарами в их собственную землю за Уральский хребет и наказании хана, переставшего платить дань Москве.

Как бы то ни было, Ермак с товарищами принялся нагружать суда всеми нужными запасами. Строгановы снабдили казаков провиантом, необходимым для дальнего пути, а именно: ветчиной, толокном, мукой, крупой, солью, а также ружьями, пищалями, свинцом и порохом. Мало того, дали им еще 300 человек из собственных ратных людей, в числе которых, кроме русских, были наемные литовцы, немцы и татары; дали им также провожатых и толмачей, знавших сибирские пути и языки. Казаков налицо было 540. Следовательно, число всего отряда простиралось свыше 800 человек. Отправляясь в такой дальний и трудный поход, казаки сознавали, что его успех был бы невозможен без строгого военного порядка (дисциплины); потому за нарушение его атаманы установили разные наказания: так, блудников положено публично мыть и потом сажать на три дня в оковы, а ослушников и беглецов топить в реке. Предстоявшие труды и опасности напомнили казакам о церкви Божьей и сделали их богомольными; говорят, что Ермака сопровождали три священника и один монах, которые ежедневно совершали божественную службу. Приготовления к походу потребовали немало времени; так что самый поход начался довольно поздно, уже в сентябре 1581 года. Помолясь Богу, воины сели на суда и при звуке военных труб и сопелей отплыли вверх по Чусовой. После нескольких дней плавания они вошли в ее приток, речку Серебрянку, и достигли волока, который отделяет систему реки Камы от сибирских рек, именно от Обской системы. Пришлось употребить немало трудов и усилий, чтобы перебраться со всеми тяжестями через этот волок и спуститься в ближайшую речку Жеравлю; только немногие наиболее легкие лодки удалось перетащить, а некоторые застряли на самом волоке. Наступило уже ненастное, холодное время, реки стали покрываться льдом, и где-то около этого волока казаки должны были зазимовать. Они поставили себе острожек, откуда одна их часть на лыжах и нартах предпринимала поиски в соседние вогульские края за съестными припасами и всякой добычей; а другая строила новые лодки и изготовляла все нужное для весеннего похода. Когда наступило половодье, дружина села на суда и Жеравлею спустилась в речку Баранчу, Баранчею в Тагил, а Тагилом выплыла в Туру, приток Тобола, и, таким образом, вступила в пределы Сибирского ханства. На берегах Туры стоял остяцко-татарский юрт Чингиди (Тюмень), которым владел или родственник Кучума, или просто его данник местный князек Епанча (или Епанза). Тут произошла первая, упоминаемая в сибирских летописях, битва, которая окончилась совершенным поражением и бегством епанчинских татар. Турой казаки вошли в реку Тобол и там на устье Тавды имели некоторое удачное дело с татарами. Беглецы татарские принесли Кучуму вести о пришествии русских воинов; причем (по словам сибирских летописей) оправдывали свое поражение действием незнакомых им ружей, которые считали особыми луками: «Когда русские стреляют из луков своих, тогда от них пашет огонь, и дым великий исходит, и гром грянет как будто с небеси; стрел не видно, а раны наносят смертельные, и никакими ратными сбруями невозможно от них ущититься: куяки наши, и бехтерцы, и пансыри, и кольчуги все пробивают навылет». Вести эти сильно опечалили Кучума и смутили его, тем более что разные знамения, если верить народному преданию, уже предрекали ему приход русских людей и падение его царства. Между прочим, оно рассказывает следующее. На Иртыше против устья Тобола был песчаный островок, и окрестные жители будто бы не раз видели, как на этот островок выходили два зверя, один из Иртыша, другой из Тобола, и бились между собой. Первый большой, белый, косматый, подобный волку, а второй небольшой, черный, похожий на гончего пса; второй убивал первого и обратно уходил в воду; но и первый через несколько времени вставал и скрывался в воде. Когда донесли Кучуму об этом явлении, он вопросил волхвов и гадателей и те объяснили ему, что большой зверь означает его царство, а малый русского воина, который придет и возьмет его царство. (Любопытные черты сходства с преданиями о завоевании Мексики Кортесом.)

Сибирский хан, однако, не теряет времени и спешит принять деятельные меры для своей обороны. Он собирает повсюду своих князей и мурз с татарами, кроме них еще толпы подвластных остяков и вогулов и посылает их под начальством своего близкого родственника, храброго царевича Магметкула навстречу казакам. А сам между тем устраивает земляные укрепления и засеки около устья Тобола, под так называемой Чувашевой горой, чтобы преградить доступ к своей столице, городку Сибири, расположенному, как сказано, на Иртыше, несколько ниже впадения в него Тобола.

Последовал ряд кровопролитных битв, в которых обе стороны дрались с большим упорством. Магметкул сначала встретил казаков около урочища, именуемого Бабаслны. Тут казаки вышли на берег и вступили в сражение. Ни конница татарская, ни стрелы, ни копья неприятельские не устояли против мужества казаков и их пищалей. Магметкул бежал назад, к засеке под Чувашевой горой. Казаки поплыли далее по Тоболу и дорогой овладели улусом Карачи или главного советника Кучумова, где нашли склады меду и всякого добра, принадлежавшего хану. Достигнув устья Тобола, они сначала уклонились от помянутой засеки, повернули вверх по Иртышу, взяли на его берегу городок мурзы Атика и расположились тут на отдых, обдумывая дальнейший план действия. Большое скопище неприятелей, укрепившихся под Чувашевом, заставило их призадуматься. Собрался казачий круг для решения вопроса: идти ли вперед или воротиться. Некоторые голоса советовали отступить. Но более мужественные и энергичные восстали против такого совета, напоминали данный перед походом клятвенный обет стоять всем за один и скорее пасть до единого человека, чем со срамом бежать назад. Притом уже наступала глубокая осень, скоро реки должны были покрыться льдом, и обратное плавание делалось крайне опасным. Нет сомнения, что самым красноречивым и самым решительным противником был Ермак, который сумел ободрить товарищей и вдохнуть в них единодушную решимость победить или умереть. 23 октября рано поутру казаки, помолясь Богу, вышли из городка. При кликах «С нами Бог!», «Господь помози рабом своим!» они ударили на засеку, и начался самый упорный бой. Неприятели встретили нападающих тучей стрел и многих переранили. Несмотря на отчаянные приступы, казаки не могли одолеть укрепления и начали изнемогать. Тогда татары, считая себя уже победителями, сами в трех местах разломали засеку и сделали вылазку. Но тут в отчаянной рукопашной схватке казаки показали, насколько они крепче неприятелей духом и телом; татары были побеждены и бросились назад; вслед за ними русские ворвались в засеку и водрузили на ней свои знамена. Остяцкие князьки первые покинули поле боя и со своими толпами ушли домой. Царевич Магметкул, раненый, спасся в лодке на другую сторону Иртыша. Кучум со своими мурзами и уланами наблюдал за битвой с вершины горы и приказывал муллам читать молитвы, призывая на помощь Аллаха и Магомета. Увидев бегство всего войска, он и сам поспешил в свою столицу Сибирь; но не остался в ней, ибо уже некому было оборонять ее; а, захватив с собой, что можно из своего добра, бежал на юг, в Ишимские степи. Узнав о бегстве Кучума, 26 октября 1582 года, в День св. Димитрия Солунского, Ермак с казаками вошел в пустой город Сибирь; здесь они нашли ценную добычу, которую разделили между собой, в том числе много золота, серебра, разных тканей и особенно мехов собольих, лисьих и куньих. Спустя несколько дней жители начали возвращаться: первым пришел остяцкий князек со своими людьми и принес Ермаку и его дружине дары и съестные припасы; затем мало-помалу возвращались и татары с женами и детьми.

Итак, после неимоверных трудов и почти баснословных подвигов казаки водрузили русские знамена в столице Сибирского царства. Хотя огнестрельное оружие и давало им сильное преимущество перед туземными народцами, однако, при оценке их подвига, нужно иметь в виду, что на стороне врагов было огромное численное превосходство: по словам летописей, русские воины имели против себя будто бы в 20 и даже в 30 раз большее количество неприятелей. Только необычайная крепость духа и тела помогли казакам одолеть столько врагов. А эти дальние походы по незнакомым рекам и странам при всех переменах сурового северного климата показывают, до какой степени Ермак и его товарищи были людьми бывалыми, закаленными в лишениях, привычными к такого рода трудам и к борьбе с северной природой.

Завоеванием Кучумовой столицы, однако, война далеко еще не кончилась. Сам Кучум нисколько не считал для себя потерянным свое царство, которое наполовину состояло из кочевых татарских улусов и бродячих инородцев; соседние степи, куда казаки не могли за ним следовать, представляли ему надежное убежище; отсюда он мог делать внезапные нападения на казаков, и потому борьба с ним затянулась потом на довольно продолжительное время. Особенно опасен был предприимчивый царевич Магметкул, скоро успевший оправиться от своих ран. Уже в ноябре или декабре того же года он подстерег небольшой отряд казаков, беспечно занимавшихся рыбной ловлей на ближнем Абалацком озере, и нечаянным нападением почти всех перебил. Это была первая чувствительная потеря, которая очень огорчила Ермака и всю его дружину. Ермак начал изыскивать средства к отмщению. Наконец следующей весной от одного преданного ему татарина он узнал, что Магметкул расположился станом на реке Вагае (левый приток Иртыша между Тоболом и Ишимом), верст за сто от города Сибири. Посланный против него отряд казаков, в свою очередь, внезапно напал ночью на его стан и многих татар убил, а самого царевича захватил в плен живым. Потеря храброго царевича нанесла сильный удар Кучуму и на некоторое время обезопасила казаков от его предприятий. Но число их уже сильно убавилось; военные запасы истощились, тогда как предстояло еще много трудов и битв, чтобы докончить покорение Сибирской земли и упрочить там русское владычество. Поэтому была настоятельная нужда в русской помощи.

Уже вскоре по взятии города Сибири Ермак и его товарищи отправили к Строгановым вести о своих успехах; а потом с теми же вестями послали в Москву к самому царю Ивану Васильевичу атамана Ивана Кольцо с несколькими казаками и с дорогими сибирскими соболями, а также с просьбой прислать им царских ратных людей на помощь.

Меж тем как доблестная казацкая дружина завоевывала Москве новое татарское царство, в Пермском краю произошло событие, которое повлекло на Строгановых гнев Грозного царя и новую опалу на товарищей Ермака. Пользуясь тем, что в Пермском краю оставалось мало ратных людей, какой-то пелымский (вогульский) князь пришел с толпами остяков, вогулов и вотяков, доходил до Чердыни, то есть до главного города этого края, а потом обратился на Камское Усолье, Канкор, Кергедан и Чусовские городки, выжигая окрестные села, погосты и посады и забирая в плен крестьян. Строгановы едва отстояли от неприятелей свои городки. Чердынский воевода Василий Пелепелицын, может быть, и без того недовольный привилегиями Строгановых и их неподсудностью себе, воспользовался этим нападением для их обвинения. В своем донесении царю Ивану Васильевичу всю вину претерпевшего Пермским краем опустошения он свалил на Строгановых: они-де без царского указа призвали в свои остроги воровских казаков, на вогуличей и вотяков посылали и их задрали, с сибирским султаном ссорили русских людей; когда же пришел пелымский князь, государевым городам своими ратными людьми не помогли; а Ермак с товарищами, вместо того чтобы оборонять Пермскую землю, пошел воевать на вогулов, остяков и татар. Вследствие этого донесения Строгановым отправлена из Москвы немилостивая царская грамота, подписанная дьяком Андреем Щелкаловым и помеченная 16 ноября 1582 года. Этой грамотой повелевалось Строгановым впредь казаков у себя не держать, а волжских атаманов, Ермака Тимофеевича с товарищами, прислать в Пермь (т. е. Чердынь) и Камское Усолье, где они должны стоять не вместе, а разделясь; у себя же позволялось оставить не более ста человек с одним атаманом. Если же этого повеления не будет в точности исполнено и опять над пермскими местами учинится какая беда от вогулов и сибирского султана, то на Строгановых будет наложена «большая опала». В Москве, очевидно, не знали ничего о сибирском походе и требовали присылки в Чердынь Ермака с казаками, которые в это время уже располагались на берегах Иртыша в средоточии Сибирского ханства. Понятно, что, получив сию грамоту, Строгановы были «в великой печали». Они понадеялись на данное им прежде разрешение заводить городки за Каменным Поясом и воевать сибирского султана, а потому и отпустили туда казаков, не сносясь ни с Москвой, ни с пермским воеводой. Недолго, однако, длилась их печаль. Вскоре подоспела радостная весть от Ермака с товарищами об их необыкновенной удаче. С этой вестью Строгановы лично поспешили в Москву. А потом прибыло туда же и казацкое посольство во главе с опальным атаманом Кольцо (когда-то осужденным на смерть за разбои). Разумеется, об опалах не могло быть более и речи. Государь принял атамана и казаков очень ласково, наградил деньгами и сукнами и опять отпустил в Сибирь, послав атаманам и казакам свое милостивое слово и многие подарки за верную службу. Говорят, что Ермаку он послал шубу со своего плеча, серебряный кубок и два панциря. На подкрепление им он потом отправил князя Семена Волховского и Ивана Глухова с несколькими сотнями ратных людей. Пленного царевича Магметкула царь велел привезти в Москву, где он потом был пожалован вотчинами и занял место между служилыми татарскими князьями. Строгановы были награждены новыми торговыми льготами и еще двумя земельными пожалованиями, Большой и Малой Солью[70].

После взятия в плен Магметкула казаки стали более обеспечены со стороны Кучума, который в то время был отвлечен и возобновившейся борьбой с соперником своим, то есть с родом Тайбуги. Они употребили это время на то, чтобы докончить покорение (собственно обложение данью) остяцких и вогульских волостей, входивших в состав Сибирского ханства. Из города Сибири они ходили по Иртышу и Оби и, между прочим, на берегах последней взяли остяцкий город Казым, причем пленили местного князька; но тут на приступе они потеряли одного из своих атаманов, Никиту Пана. Вообще число завоевателей сильно убавилось; едва ли их осталась и половина; с нетерпением ожидали они помощи из России. Только осенью 1584 года наконец приплыли на стругах Волховской и Глухов; но они привезли с собой не более 300 человек — помощь слишком недостаточная для того, чтобы упрочить за Россией завоевание такого обширного пространства, когда на верность только что покоренных местных князьков еще нельзя было положиться и когда наш главный, непримиримый враг Кучум еще жил и действовал во главе своей татарской орды. Казаки с радостью встретили московских ратных людей и привезенные им царские подарки. Но приходилось разделить с пришедшими свои и без того скудные съестные запасы; наступившей зимой от недостатка продовольствия открылась смертность в городе Сибири. Тогда же умер и князь Волховской. Только весной, благодаря обильному улову рыбы и всякой дичи, а также хлебу и скоту, доставленным от окрестных инородцев, миновало бедствие и русские оправились от голодного времени. Так как князь Волховской, по-видимому, был назначен сибирским воеводой, которому казацкие атаманы должны были сдать город и сами подчиниться, то смерть его избавляла горсть русских людей от неизбежного впоследствии соперничества и несогласия начальников; ибо едва ли атаманы охотно отказались бы от своей самостоятельности и своей первенствующей роли в новозавоеванной земле. Со смертью Волховского соперничество устранялось; Ермак снова и окончательно стал во главе соединенного казацко-московского отряда.

Доселе русское дело в Сибири шло вообще хорошо и удача сопровождала почти все предприятия Ермака. Но — как это обыкновенно бывает в жизни и отдельных исторических лиц, и целых народов — счастье наконец стало изменять; наступили невзгоды, и дела приняли дурной оборот. Продолжительная удача ослабляет постоянную напряженную предосторожность и порождает беспечность; а сия последняя, в свою очередь, ведет за собой бедственные неожиданности. Так было и в Сибири с ее первыми завоевателями.

Один из местных князьков-данников, которому летописи дают звание Карачи, то есть бывшего ханского советника, задумал измену и прислал к Ермаку своих послов с просьбой оборонить его от ногаев (вероятно, Кучумовых союзников). Послы шертвовали, то есть присягнули в том, что не мыслят никакого зла против русских. Ермак и другие атаманы поверили их клятве. Иван Кольцо и с ним сорок казаков отправились в городок Карачи, были ласково приняты и потом — вероятно, во время сна, отдыха или пирушки — вероломно все умерщвлены. Весть об их гибели была тяжким ударом для русской дружины. Для отмщения за них послан был отряд с атаманом Яковом Михайловым; но и этот отряд (вероятно, попав в засаду) был также истреблен вместе со своим атаманом. После того окрестные инородцы легко склонились на увещания Карачи и подняли восстание против русских. С большой толпой татар и остяков он пришел под самый город Сибирь и осадил его. Весьма возможно, что он находился в тайных сношениях со своим бывшим ханом Кучумом и следовал его внушениям. Русская дружина, ослабленная помянутыми потерями, принуждена была запереться в городе и выдерживать осаду. Последняя затянулась, и русские начали уже испытывать сильный недостаток в съестных припасах: Карача надеялся выморить их голодом. Но отчаяние придает силы и решимости. В одну июньскую ночь казаки разделились на две части: одна осталась с Ермаком стеречь город, а другая с атаманом Матвеем Мещеряком незаметно вышла в поле и прокралась к стану самого Карачи, отдельно стоявшему за несколько верст от города. Тут много неприятелей было избито, в том числе и два сына Карачи; а сам он едва успел спастись бегством. На рассвете, когда в главном стане осаждавших узнали о вылазке казаков, толпы неприятелей поспешили на помощь Карачи и окружили малочисленную дружину казаков. Но последние огородились карачинским обозом и встретили врагов ружейным огнем. Наконец дикари не выдержали и рассеялись. Город освободился от осады; а вместе с тем окрестные племена снова признали себя нашими данниками и снабдили русских съестными припасами. После того Ермак предпринял удачный поход вверх по Иртышу для утверждения русского владычества в той стороне и, может быть, для поиска за Кучумом, который, как мы сказали, едва ли был чужд помянутому восстанию Карачи. Но изворотливый, неутомимый Кучум был неуловим в своих Ишимских степях и строил новые козни на погибель русским.

Едва Ермак воротился в Сибирь и расположился на отдых, как к нему приходит известие, будто караван бухарских купцов шел с товарами в город Сибирь, но где-то остановился, ибо Кучум не дает ему дороги! Прибытие бухарского каравана и вообще возобновление торговых сношений Сибири со Средней Азией было событием весьма желанным для казаков, собиравших богатые дани дорогими мехами, на которые они могли бы выменивать шерстяные и шелковые ткани, ковры, оружие, пряности, сухие фрукты и прочие предметы среднеазиатской промышленности. Ермак был обрадован вестью о караване и, в первых числах августа, лично с небольшим отрядом поплыл навстречу купцам вверх по Иртышу. Казацкие струги достигли устья Вагая, однако никого не было видно: ни бухарцев, ни Кучумовых татар. Ермак поднялся еще немного по Вагаю; та же пустыня. Он поплыл назад. В один темный, бурный вечер он пристал к берегу и тут нашел свою погибель. Подробности ее навсегда остались неизвестны для истории и сделались достоянием легенды; но уже сама по себе, касающаяся замечательного исторического лица, она заслуживает передачи, и тем более, что не лишена некоторой степени правдоподобия.

Вот что она рассказывает.

Казаки пристали собственно к острову, образуемому притоком или рукавом Иртыша; а потому, считая себя в безопасности, расположились тут станом и предались отдохновению, не поставив стражи. Утомленные трудным походом, все они погрузились в глубокий сон. А между тем Кучум был недалеко. (Самая весть о небывалом бухарском караване едва ли не была пущена им же для того, чтобы заманить Ермака в засаду.) Его лазутчики скрытно следили за всеми движениями казаков и донесли хану об их остановке на ночлег. У Кучума был один татарин, осужденный на смертную казнь. Хан послал его искать конского броду на остров, обещая помилование в случае удачи. Татарин перебрел реку или рукав ее и воротился с вестью о полной беспечности казаков. Кучум сначала не поверил и велел принести какое-либо доказательство. Татарин отправился в другой раз и принес три казацких пищали и три лядунки с порохом. Тогда Кучум посылает на остров толпу татар. При шуме дождя и завывании ветра татары неслышно прокрались к стану и затем принялись избивать сонных казаков. Легенда прибавляет, что проснувшийся Ермак бросился в реку к своему стругу, но попал в глубокое место; тут, имея на себе железную броню, он не мог выплыть и утонул. Как бы то ни было, при сем внезапном нападении весь казацкий отряд был истреблен вместе со своим вождем. Так погиб этот русский Кортес и Писарро, этот храбрый, «велеумный» атаман, как его называют сибирские летописи, из удалых разбойников силой обстоятельств и своих богатых дарований превратившийся в героя, которого слава никогда не изгладится из народной памяти[71].

Несомненно, что два важных обстоятельства помогли казацко-русской дружине при первом завоевании Сибирского ханства: с одной стороны, огнестрельное оружие, соединенное с закаленностью в военных трудах и лишениях; с другой — внутреннее состояние самого ханства, ослабленного междоусобиями двух соперничествующих родов, а также недовольством многих местных язычников против насильно вводимого Кучумом мусульманства; понятно, что сибирские шаманы с их кудесами и идольскими жертвами неохотно уступали свое место магометанским муллам. Но была еще третья важная причина успеха — это личность самого «начального» атамана Ермака Тимофеевича, его неодолимое мужество, опытность и знание военного дела, его предводительский талант, безыскусственное красноречие и железная сила характера. О последней ясно свидетельствует порядок и повиновение, то есть та воинская дисциплина, которую он сумел водворить в своей дружине между вольными казаками, с их буйными нравами, с их привычкой к разгулу и своеволию.

Гибель Ермака воочию подтвердила, что он действительно был главным двигателем и душой всего предприятия. Когда весть о ней достигла города Сибири, оставшаяся казацкая дружина не только горько оплакала потерю своего вождя, но и тотчас решила, что без него, при своей малочисленности, она не может держаться посреди ненадежных туземцев против сибирских татар, избавившихся от их главной грозы, то есть от Ермака. Казаки и московские ратные люди, в числе не более полутораста человек, немедленно покинули город Сибирь со стрелецким главой Иваном Глуховым и Матвеем Мещеряком, единственным оставшимся у них из пяти атаманов; дальним северным путем по Иртышу и Оби они отправились обратно за Камень. Едва русские очистили Сибирь, как Кучум послал сына Алея занять свой стольный город. Но он недолго здесь удержался. Выше мы видели, что владевший Сибирью князь Тайбугина рода Едигер и брат его Бекбулат погибли в борьбе с Кучумом. После Бекбулата остался маленький сын, по имени Сейдяк. Он нашел убежище в Бухаре, вырос там и теперь явился мстителем за отца и дядю. Получив помощь от бухарцев и киргизов, Сейдяк возобновил борьбу с Кучумом. Последний был побежден; Алей изгнан из Сибири, и сей стольный город перешел в руки Сейдяка.

Таким образом, татарское царство в Сибири было восстановлено, и завоевание Ермака казалось утраченным. Но это только казалось. Русские уже узнали дорогу в Сибирь, изведали слабость, разноплеменность этого царства и его естественные богатства; они уже считали его своим достоянием и не замедлили вернуться.

Ошибку Ивана IV, недостаточно оценившего трудное положение завоевателей в Сибири, спешило исправить следующее правительство Федора Ивановича, которое отправляет туда один отряд за другим. Еще не зная о гибели Ермака и уходе русской дружины из Сибири, московское правительство летом 1585 года послало ей на помощь воеводу Ивана Мансурова с сотней стрельцов и других ратных людей и — что особенно важно — с пушкой. На этом походе с ним соединился остаток первых завоевателей с атаманом Мещеряком. Найдя город Сибирь уже занятым татарами, воевода проплыл мимо, спустился по Иртышу до его впадения в Обь, остановился здесь на зимовку и поставил городок. Местные народцы думали, что они уже избавились от русского подданства, и нисколько не желали подчиниться ему снова.

Приходилось вновь начинать дело покорения; но на сей раз оно пошло легче и быстрее с помощью опыта и по проложенным путям. Окрестные остяки собрались вокруг русского городка и попытались взять его; но были отбиты. Тогда, по словам летописей, они принесли своего главного идола, пользовавшегося большим поклонением; поставили его под деревом и начали творить ему жертвы, прося помощи против христиан. Русские навели на него свою пушку; раздался выстрел, и дерево вместе с идолом было разбито в щепы. Остяки в страхе рассеялись и оставили русских в покое. Мало того, остяцкий князь Лугуй, который владел шестью городками по реке Оби, первый из местных владетелей отправился в Москву, где бил челом, чтобы государь принял его в число своих данников и не велел воевать его своим ратным людям, сидевшим на Усть-Иртыше. С ним обошлись ласково и наложили на него дань в семь сороков лучших соболей. Вслед за Мансуровым прибыли в Сибирскую землю воеводы Сукин и Мясной и начали с того, что на реке Туре, на месте старого городка Чингия, построили крепость Тюмень и в ней воздвигли христианский храм. А в следующем, 1587 году, после прибытия новых подкреплений, голова Данила Чуйков отправился из Тюмени далее, спустился по Тоболу до его устья и здесь на высоком берегу Иртыша основал Тобольск, в котором построил две церкви; этот город вскоре сделался средоточием русских владений в Сибири, благодаря своему выгодному положению в узле сибирских рек, то есть главных путей сообщения. Таким образом, вместо далеких и трудных походов первых завоевателей, московское правительство и здесь употребило обычную свою систему: распространять и упрочивать свое владычество на окраинах постепенным построением крепостей.

Тобольск явился неподалеку от прежнего средоточия Сибирского царства, то есть от города Сибирь. Такое соседство сильно стеснило татарского князя Сейдяка Бекбулатовича. Он попытался на открытую борьбу с русскими; собрал, сколько мог, войска и приступил к Тобольску. Но выстрелами из пищалей и пушек русские отразили приступы татар; а потом сделали вылазку и окончательно их разбили; причем сам Сейдяк был ранен и взят в плен. Этот бой замечателен еще тем, что в нем пал Матвей Мещеряк, последний из пяти известных атаманов. По другому известию, с Сейдяком покончили иным способом. Будто бы с одним киргиз-кайсацким царевичем и Карачой, бывшим Кучумовым вельможей, теперь перешедшим на сторону Сейдяка, сей последний задумал захватить Тобольск хитростью; для чего пришел с 500 человек и расположился на лугу подле города, под предлогом охоты. Догадываясь о его замысле, Чулков притворился его приятелем и пригласил его в гости, а также для переговоров о мире. Сейдяк с царевичем и Карачой вошел в город в сопровождении сотни своих татар, которых, однако, русские при въезде в город обезоружили. Во время пиршества, когда воевода пригласил своих гостей выпить за здоровье государя, те будто бы стали пить и поперхнулись. Тогда воевода объявил, что у них на уме недобрый замысел, и велел их схватить. После чего они были отправлены в Москву в 1588 году. (Полагают, что упомянутый здесь киргизский султан или царевич был не кто иной, как Ураз-Мухамед, который потом, в царствование Бориса Годунова, посажен ханом в Касимове.) После того стольный татарский город Сибирь был оставлен татарами и мало-помалу запустел.

Покончив с Сейдяком, русские воеводы принялись за Кучума, который оставался еще на свободе, кочевал в Барабинской степи и оттуда продолжал своими нападениями тревожить русских, упорно не признавая их владычества в своем бывшем ханстве. Он получал помощь от соседних ногаев, с князьями которых находился в близком свойстве, женив некоторых своих сыновей на их дочерях и выдав за них собственных дочерей. К нему же примкнула теперь и часть мурз осиротелого Тайбугина улуса. Летом 1591 года воевода князь Масальский ходил в Ишимскую степь близ озера Чили-Кула, разбил кучумовых татар и взял в плен его сына Абдул-Хаира. Но сам Кучум спасся и потом продолжал свои разбойничьи набеги. Чтобы обезопасить с этой стороны русские владения и стеснить движения Кучума, в 1594 году князь Андрей Елецкий с сильным отрядом двинулся вверх по Иртышу и близ впадения в него реки Тары заложил городок, названный именем этой реки. Новый город очутился почти в центре той плодородной и хорошо орошенной степи, по которой кочевала орда Кучума, угрозами и насилием собирая ясак с татарских волостей, расположенных по Иртышу и уже присягнувших на русское подданство. Город Тара действительно оказал большую пользу в борьбе с ним. Отсюда русские неоднократно предпринимали против него поиски в степи; били его татар, разоряли его улусы, перехватывали шедших к нему гонцов и торговцев, ногайских и бухарских, вступали в сношения с его мурзами, которых подарками и обещаниями льгот переманивали в наше подданство. При сем воеводы не раз посылали к нему с увещаниями, чтобы он прекратил свое сопротивление и покорился русскому государю, обнадеживая его царскими милостями. От самого царя Федора Ивановича отправлена была к нему увещательная грамота: она указывала на его безвыходное положение, на то, что два его сына в плену, друзья его оставили, Сибирь покорена, что сам Кучум сделался бездомным казаком, что государю стоит только послать на него свою большую рать, чтобы его уничтожить; но что государь готов все забыть, если Кучум явится в Москву с повинной; тогда в награду ему даны будут города и волости, а если пожелает, то и прежний его юрт, то есть самая Сибирь. Пленный Абдул-Хаир, по внушению московского правительства, также писал отцу и склонял его покориться, приводя в пример себя и брата Магметкула, которым государь пожаловал города и волости (в кормление). Ничто, однако, не могло склонить упрямого старика к покорности. В своих ответах он бьет челом Белому царю, чтобы тот отдал ему назад иртышский берег, а воевод русских просит воротить ему один конский вьюк, захваченный ими вместе с шедшими к нему послами; в этом вьюке находилось зелье для его больных глаз. С самого прихода Ермака он борется с русскими и Сибири им не отдавал: сами взяли. Помириться он готов, но только «правдою». И к этому он еще прибавляет наивную угрозу: «С ногаями я в союзе, и если с двух сторон станем, то плохо будет московскому владению».

Решили во что бы то ни стало покончить с упрямым, беспокойным стариком. В августе 1598 года воевода Воейков выступил из Тары в Барабинскую степь с отрядом в 400 человек казаков и служилых татар. Посланные вперед лазутчики добыли языков (вестей), по которым узнали, что Кучум с 500 своей орды ушел на верхнюю Обь, где у него посеян хлеб. Воейков шел день и ночь и 20 августа на заре внезапно напал на Кучумово становище. Татары защищались отчаянно, но должны были уступить превосходству «огненного боя» и потерпели полное поражение; одни из них пали в битве, другие погибли в реке Оби во время бегства, третьи взяты в плен и перебиты вследствие большого ожесточения ратных людей: пощажены только некоторые мурзы с женами и семейство Кучума; тут было захвачено восемь его жен, пять сыновей, несколько дочерей и снох с малыми детьми. Сам Кучум и на этот раз спасся от плена: с несколькими верными людьми он уплыл в лодке вниз по Оби. Воейков послал к нему одного татарского сеита с новыми увещаниями покориться и ехать к московскому государю. Сеит нашел его где-то в лесу на берегу Оби; при нем было три сына и человек тридцать татар. «Если я не поехал к московскому государю в лучшее время, — отвечал Кучум, — то поеду ли теперь, когда я слеп, и глух, и нищий». Об одном только старик горько сожалел: отняли у него любимого сына, царевича Асманака. «Лучше бы у меня всех детей взяли, да Асманака мне оставили», — плакался он. Есть что-то внушающее некоторое сочувствие и уважение в поведении этого старого татарина, доходившего до героизма в своем непреклонном решении жить и умереть вольным человеком и, хотя бы только по имени, царем Сибирским. Конец его был жалкий. Скитаясь в степях верхнего Иртыша, потомок Чингисхана существовал тем, что отгонял скот у соседних калмыков; спасаясь от их мести, он убежал к своим бывшим союзникам ногаям и там был убит. С его смертью русские владения в Сибири избавились от своего непримиримого врага. Меж тем семейство его было отправлено в Москву, куда прибыло уже в царствование Бориса Федоровича Годунова; оно имело торжественный въезд в столицу, на показ народу, обласкано новым государем и потом разослано по разным городам. Вообще в Москве с великой радостью были встречены известия об окончании борьбы с Кучумом: в столице победа Воейкова была отпразднована с молебствием и колокольным звоном; а сам он и его товарищи награждены золотыми и денежным жалованьем[72].

Во время этой борьбы с Кучумом московское правительство не теряло времени и продолжало закреплять за собой область реки Оби построением новых городков и острожков. А именно при Федоре Ивановиче и Борисе Годунове явились еще следующие укрепленные поселения: на левом притоке Тобола, на реке Тавде, при впадении в нее Пелыма — Пелым, недалеко от впадения Сосьвы в Обь — Березов, в самых низовьях Оби — Обдорск, а на среднем ее течении — Сургут, Нарым, Кетский Острог (собственно, на правом ее притоке Кети) и Томск (на правом же ее притоке Томи); на верхней Туре построено Верхотурье, сделавшееся главным пунктом на дороге из Европейской России в Сибирь, а на среднем течении той же реки — Туринск; на реке Тазе, впадающей в восточную ветвь Обской губы, — Мангазейский острог. Все эти городки и острожки снабжены были небольшими деревянными и земляными укреплениями, весьма достаточными для того, чтобы держать в страхе полудиких туземцев, в особенности благодаря своим пушкам и пищалям. Гарнизон этих укреплений составлялся обыкновенно из нескольких десятков стрельцов, казаков и других служилых людей, переводимых сюда из разных мест Северной и Восточной России. Вслед за служилыми или ратными людьми московское правительство переводило сюда и посадских или торговых людей и пашенных крестьян или земледельцев, которые заводили поселки вблизи городов. Служилым людям также по обычаю раздавались земельные участки и угодья, в которых они устраивали кое-какое хозяйство. Переводили и духовенство, так как в каждом городке обязательно воздвигались, хотя и небольшие, деревянные храмы.

Вообще надо отдать справедливость московскому правительству; рядом с завоеванием, оно умно и расчетливо вело дело русской колонизации, дело, в котором успело уже приобрести достаточную опытность при занятии пустынных и инородческих областей на востоке и юге Европейской России. Отправляя переселенцев, оно приказывало областным властям или местным обитателям снабжать их известным количеством скота, живности и хлеба, то есть лошадьми, овцами, свиньями, гусями и курами, мукой, крупами, толокном, телегами, санями, сохами и, кроме того, деньгами, так что поселенцы не только получали хорошие земельные наделы, но имели и все нужное, чтобы немедленно завести свое хозяйство. Высылались также и необходимые ремесленники, особенно плотники, для постройки речных стругов, городских зданий, стен, церквей и прочего; высылались ямщики для заведения ямской гоньбы и так далее. Вследствие разных льгот и поощрений, а также вследствие преувеличенной молвы о богатствах Сибири, кроме высылаемых правительством переселенцев, туда потянулись и многие охочие люди, особенно промышленники-звероловы. Рядом с этой колонизацией началось дело обращения туземцев в христианство и их постепенное обрусение. Не имея возможности отделить для Сибири большую ратную силу, московское правительство озаботилось привлечением в нее самих туземцев; так, многие татары и вогулы, конечно из наиболее верных и преданных, обращены были в служилых людей, преимущественно в сословие казаков; они охотно записывались в это сословие, как все-таки привилегированное по сравнению с простыми инородцами, обеспеченное земельными наделами, жалованьем и оружием. Кроме того, при всяком нужном случае татары и другие инородцы обязаны были выставлять вспомогательные отряды конные и пешие, которые обыкновенно ставились под начальство русских детей боярских. Московское правительство в особенности приказывало ласкать и привлекать в нашу службу прежние владетельные роды и наиболее знатных между туземцами; местных князьков и мурз оно иногда переводило в Россию, где они принимали крещение, получали поместья и вступали в число дворян или детей боярских. А тех князьков и мурз, которые не хотели покориться и платить ясак (дань) или, дав шерть (присягу), затевали потом измены, правительство приказывало ловить и подвергать смертной казни или другому тяжкому наказанию, городки же их опустошать и выжигать. При сборе ясака или взимании подвод для казенных гонцов правительство приказывало также делать разные облегчения бедным, старым и увечным туземцам, а в некоторых местах, вместо пушного ясака, облагало их известным количеством хлеба, чтобы приучить их к земледелию и вместе облегчить доставку хлебных запасов, которые ежегодно посылались из России для служилых людей, так как своего, сибирского, хлеба производилось слишком недостаточно.

Разумеется, далеко не все благие распоряжения центрального правительства добросовестно исполнялись местными сибирскими властями, и туземцы терпели многие обиды и притеснения; тем не менее дело русской колонизации и русского господства здесь было поставлено умно и успешно, и наибольшая заслуга в этом деле принадлежит, конечно, Борису Федоровичу Годунову. Сообщения в Сибири главным образом производились летом по рекам, для чего строилось большое количество казенных стругов. Русские телеги и сани годились для близких расстояний. А дальние сообщения зимой поддерживались или пешеходами на лыжах, или ездой на нартах, то есть легких санках, запряженных оленями или собаками. Чтобы связать Сибирь с Европейской Россией постоянным сухопутьем, по распоряжению правительства проложена была посошными людьми дорога от Соликамска через хребет до Верхотурья. По этой дороге ездили служилые и торговые люди, возили казенные запасы, хлебные и военные (порох, свинец, пушки, ядра и прочее), церковные принадлежности и так далее.

За все усилия, заботы и расходы, которых потребовало водворение русского владычества в Сибири, сия последняя стала вознаграждать нас своими естественными богатствами, в особенности огромным количеством дорогих мехов. Так, уже в первые годы царствования Федора Ивановича наложен был на занятый край царский ясак в 5000 сороков соболей, 10 000 черных лисиц и полмиллиона белок[73].

XI

Государственный строй Московской Руси

Московское самодержавие. — Царский дворец и его обряды. — Боярство и его ступени. — Наплыв княжеских фамилий. — Местнические счеты. — Легендарные родословия. — Придворные чины. — Дети боярские и развитие поместной системы. — Испомещение отборной царской дружины. — Крестьянское сословие. — Условия крестьянского отказа. — Стеснение переходов. — Указы о беглых и начало закрепощения. — Кабальное холопство. — Отпускные грамоты. — Сельская община. — Городское население. — Кремль и посад. — Губные и земские учреждения. — Выборные власти. — Попытка к отмене кормлений. — Областное управление. — Московские приказы. — Боярская дума. — Великая земская дума и ее значение

Со второй половины XV века положение и значение верховной власти в Восточной Руси поднялись на неведомую у нас дотоле высоту и получили вполне государственный характер. Вместе с постепенным внутренним объединением этой Руси и приобретением внешней независимости, естественно в той же постепенности, возрастали народное сочувствие и уважение к своим высшим вождям, то есть к великим князьям Московским, — уважение, тесно связанное с их наружным почитанием и покорностью их власти. Прежнее, господствовавшее в эпоху удельную и объединяющее все области, понятие Русской земли постепенно заменилось понятием государя, как воплощением идеи Русского государства. Эта идея, издревле присущая великорусскому племени — из всех славян наиболее способному к государственному быту, — нашла наконец свое широкое и прочное осуществление в лице московских собирателей Руси и в форме московского самодержавия. Сплоченный в один крепкий государственный организм, продолжая вести энергичную борьбу с враждебными соседями на западе и на востоке, русский народ отныне неуклонно стал занимать принадлежащее ему место в ряду европейских народов, идущих во главе новой мировой истории. Отсюда само собой вытекает важное всемирно-историческое значение московского самодержавия.

С расширением внешних пределов государства и развитием самодержавной власти явилась потребность в соответственном изменении как ее обстановки, так и самого ее титула. Эта потребность удовлетворялась развитием обрядности и пышности при московском дворе и принятием царского титула. То и другое произошло под двойным влиянием преданий византийских и золотоордынских. Относительно первых главными проводниками были церковная иерархия и письменность; а брак с Софьей Палеолог послужил только внешним толчком. Влияние же золотоордынских образцов действовало долго и непосредственно. Понятие о царском достоинстве у русских людей того времени, кроме царей ветхозаветных, в особенности тесно связывалось с представлениями об императорах византийских и могущественных когда-то властителях Руси ханах татарских. Татарское влияние, несомненно, выразилось и в тех суровых чертах, с которыми царская власть относилась к своим подданным; особенно ярко эти черты выступили наружу при Иване Грозном в эпоху опричнины. Не вполне справедливо то мнение, которое приписывает Ивану Грозному усиление и упрочение русского самодержавия. Нет, более всех для его развития сделал великий его дед Иван III расширением государственных пределов, утверждением независимости и вообще разумной государственной политикой; причем его меры строгости не переходили границ, свойственных его времени. В тех же границах действовал Василий III, и при нем власть московского государя была уже так велика, как нигде, по замечанию наблюдательного иноземца Герберштейна. Сей последний, очевидно, разумел при сем известные ему европейские земли; он не мог бы сказать то же самое, если бы имел в виду азиатские, особенно мусульманские страны, с их деспотическим строем. Но именно эти-то азиатские деспотии и служили образцами, которым с таким успехом подражал Иван IV. Его ничем не обузданный произвол и общий террор, внушаемый беспощадными и нередко бессмысленными казнями, доказали только великую силу терпения и глубокую покорность Провидению со стороны русского народа — качества, в которых его закалила особенно предшествующая эпоха татарского ига. И сам Иван IV есть не что иное, как отражение или порождение этой эпохи. Но истинное, государственное самодержавие основывается не на общем страхе, а на потребности народной в сильной правительственной власти и на уважении народа к своим государям. С этой стороны Иван IV едва ли не нанес нравственный удар русскому самодержавию, на что указывают некоторые последующие события. Но государственный смысл великорусского племени выдержал и это испытание, взглянув на него как на временную кару, ниспосланную Богом. Вообще иностранцы, посетившие Россию в XVI столетии, с некоторым удивлением отзываются о том почитании и благоговении, которые русский народ питал к особе своего государя. Русские смотрели на него как на исполнителя воли Божией: «Воля Божия да государева», «ведает Бог да государь», — говорили они во всех затруднительных случаях. Даже во время простой беседы при имени государя они снимали шапки. Именины его уже тогда справлялись народом наряду с самыми большими праздниками. Но тяжелое, двухвековое татарское иго сказывалось в этих отношениях нагляднее, чем где-либо; так как к столь естественному чувству глубокого уважения перед своим государем примешивались черты грубого раболепия, выражавшегося отчасти в том, что и самые знатные члены боярского сословия, то есть внуки удельных князей, стали называть себя его холопами. И азиатский деспотизм Ивана Грозного, как порождение татарского ига, имел, несомненно, значительное влияние на развитие сего раболепия.

Достоинство усилившейся верховной власти и то почитание, предметом которого сделалась особа московского государя, требовали соответственного внешнего величия по отношению к его жилищу или дворцу и к обрядовой стороне придворного быта. И эта потребность получила надлежащее удовлетворение со времени Ивана III, в особенности со времени его брака с Софьей Палеолог. Московский Кремль, как главная резиденция государя, быстро преобразился и украсился под руководством вызванных им итальянских мастеров. Извне его опоясали каменные зубчатые стены с красивыми воротами, стрельницами и башнями; а внутри воздвигались каменные церкви, соборы и палаты. Деревянный великокняжеский дворец Иван III велел разобрать и на его месте начал строить каменный, поручив сию постройку Фрязину Алевизу, миланскому уроженцу. Дворец этот был окончен и украшен уже при Василии Ивановиче. Он представлял группу разных приемных или парадных палат и постельных или жилых хором великого князя и великой княгини, с высокими теремами или чердаками. Дворцовые здания возвышались над нижними или подклетными этажами, которые, в свою очередь, местами были выстроены на белокаменных погребах. Они соединялись красивыми открытыми сенями или переходами и крыльцами с лестницами. Приемные палаты шли по фасаду, обращенному к площади, занятой соборами Благовещенским, Архангельским и Успенским. Тут были палаты Большая, или Грановитая, и Середняя, или Золотая, богато украшенные позолотой и стенным расписанием; на Москву-реку выходили палаты набережные, Большая и Малая. Внутрь дворца были обращены Столовая изба, Постельная изба, жилые терема и так далее. А посреди государева двора стоял заново построенный каменный Спасо-Преображенский собор. Благовещенский собор примыкал к самому дворцу и был соединен с ним крыльцом или папертью; а между соборами Благовещенским и Архангельским построена особая кирпичная палата, назначенная для хранения государевых сокровищ или казны и получившая потом название Казенного двора. Была во дворце и особая палата Оружничья, то есть наполненная разного рода оружием. Кремлевский дворец вообще изобиловал дорогой утварью и всякого рода сокровищами. Он был оберегаем многочисленной стражей, состоявшей из стрельцов и московских дворян.

Обрядовая сторона придворного быта также получила большое развитие под влиянием преимущественно византийским, которое оживилось с прибытием в Москву Софьи Палеолог и окружавших ее греков. Эта сторона, по-видимому, наиболее была обработана именно при сыне Софьи Василии III. Доступ к особе государя затруднен теперь разными церемониями и целой лестницей придворных чинов. Венчание на царство получило характер сложного и величественного обряда, основанного главным образом также на византийских преданиях. Государевы выходы в дни праздников и вообще торжеств приобрели невиданную дотоле пышность. Особенной роскошью и великолепием отличались приемы иноземных послов и их угощение за царским столом. В обзоре событий при Василии III мы уже видели, какими обычаями и обрядами сопровождались прием и угощение германского посольства, во главе которого стоял Герберштейн. Любопытно, что описание приемов и угощений, совершавшихся при его сыне Иване Грозном, является почти дословным повторением тех же обычаев, только с небольшим разнообразием согласно обстоятельствам. В этих обычаях, как и вообще при сношениях с иноземцами, московский двор отличался замечательной устойчивостью (консерватизмом); а московская дипломатия строго наблюдала достоинство и честь своего государя, преимущественно когда дело касалось его полного титула, который она не позволяла умалять ни под каким предлогом; что, как известно, нередко вело к долгим пререканиям с соседями, особенно с поляками. Московское правительство хотя и своеобразно, но хорошо понимало, что твердость и неуклонность в подобных случаях оказывают немалое влияние на наше международное положение, в те времена еще не совсем упроченное и подвергавшееся разным спорам со стороны соседей.