Помоги проекту - поделись книгой:
– Сегодня вечером он попытался совершить насилие над дочерью одного почтенного человека.
Ну что ж, подумал я, хоть и не хочется раскрывать свое инкогнито, придется вмешаться.
– Извините, но этого никак не могло случиться. Этот человек весь вечер сидел в баре, я тому свидетель. И, полагаю, и бармен, и швейцар смогут это подтвердить.
– О? И кто вы?
– Эрик Арвидсен, – назвал я свой псевдоним, на который у меня были выправлены документы.
– И вы – пассажир второго класса, если мне не изменяет память?
Я удивился, что этот незнакомый мне человек меня знает, но лишь кивнул.
– В таком случае возвращайтесь к себе – если что, вас вызовут.
Я подумал и показал ему бумагу, выданную мне Йенсеном, на которой значилось, что я – адвокат из конторы Кристиана Ларсена, известного юриста в Копенгагене. Если спросить у Ларсена, тот подтвердит, что я у него работаю, да и кое-какие знания в юриспруденции у меня есть, не зря же я прослужил несколько лет клерком у одного адвоката в моем родном Олборге.
Тот лишь удивился:
– Адвокат – и путешествуете вторым классом?
– Херр Ларсен, знаете ли, несколько бережлив. А именно по его заданию я отправился в Нью-Йорк.
– Понятно… Ладно, проходите. – И он показал мне на дверь одного из кубриков.
– Еще раз, – с улыбкой говорил сэр Теодор, когда я вошел. – Я весь вечер был в баре, и ваши люди меня схватили, не задав ни единого вопроса, когда я возвращался к себе.
– Здравствуйте, – сказал я человеку, взявшего на себя роль сыщика. – Я – адвокат Эрик Арвидсен. И я могу подтвердить, что этот человек находился в пивной примерно столько же, сколько и я – с семи часов вечера и до половины десятого. Это же, я полагаю, смогут подтвердить и служащие бара, и другие посетители.
Тот посмотрел на меня, как на врага – похоже, обрадовался, что поймал злодея, а тут вся его стройная теория рушится, – и сказал:
– Господин адвокат…
– И, как вы знаете, вы не имеете права расследовать какие-либо серьезные преступления – вы обязаны сдать обвиняемого властям близлежащего города. В данном случае Кристиансанда.
– Мы только что из него ушли, господин адвокат.
– А с кем имею честь, кстати?
– Арно Арнесен, первый помощник капитана.
– Так вот, херр Арнесен, расскажите, как было дело.
– К нам пришла некая фрихерринне Кнагхелм с родителями и рассказала, что около восьми часов вечера она случайно проходила мимо двери господина Фэллона…
– Баронета сэра Теодора Фэллона, – ответил я и пожалел об этом – в глазах баронета появился нехороший блеск. Ведь откуда я мог такое знать?
Но Арнесен заблеял:
– Я не знал, что господин Фэллон – фрихерр.
– Баронет, – усмехнулся тот. – Но это дела не меняет. Присоединюсь к просьбе господина адвоката – рассказывайте дальше.
– Дверь, с ее слов, неожиданно распахнулась, и ее втянули внутрь, после чего схватили за одежду и потянули. Она изо всех сил ударила сэра Теодора по лицу, тот на секунду отпустил ее, и она убежала.
– Спросите у нее, уверена ли она, что это был именно сэр Теодор. И расскажите ей, что он в это время был совсем в другом месте и на другой палубе.
– Она уже рассказала, что в каюте было темно. Но кто это мог быть, кроме сэра Теодора? Только она называла его «этим подлецом Фэллоном», без титула. Неужто она… лгала? Но рукав ее куртки был надорван.
– Я полагаю, что она сказала правду, разве что приняла кого-то другого за меня, – кивнул сэр Теодор. – Вот только очень интересно, кто это мог быть в моей каюте. Но, думаю, вычислить его будет нетрудно – у него наверняка будет свежий синяк на физиономии.
– Знаете, вы правы, – сказал Арнесен. – Тем более у вас никаких отметин на лице нет. Разве что глаза… заплаканы.
– А вот это – не ваше дело, – сэр Теодор привстал и навис над помощником капитана.
– Поверьте мне, сэр Теодор, я не хотел вас обидеть, – заверещал тот. – Позвольте предложить вам линейного аквавита[35] – самого настоящего.
– Неплохо было бы найти злоумышленника, – сказал сэр Теодор. – Вот только сегодня все, наверное, уже спят… Но завтра утром достаточно будет взглянуть на физиономии пассажиров.
– У кого синяк на лице, тот и преступник, – догадливо продолжил помощник капитана.
– Именно так.
В дверь постучали.
– Господин помощник капитана! Я вахтенный, Андресен! Видел, что по палубе прогуливался пассажир первого класса, и отошел на другой конец палубы, согласно вашим инструкциям. И вдруг мне что-то почудилось. Я обежал палубу и увидел, что пассажира этого нигде не было, но к кнехту был привязан веревочный трап. В море ничего видно не было, но я услышал звук, похожий на плеск весел. После чего я сразу же поспешил к вам.
– Откуда вы знаете, что это был пассажир первого класса?
– Да я его не раз уже видел. Такой высокий – пониже этого господина, конечно – и всегда один. Вот только в свете лампы мне показалось, что у него на лице синяк.
– Разрешите? – спросил чей-то голос – на весьма неплохом английском, но с небольшим акцентом, возможно, русским.
Я поднял голову и не поверил своим глазам.
Напротив меня стоял не кто иной, как сэр Теодор Фэллон, он же, насколько мне было известно, политический беженец из России по имени Федор Филонов. Тот самый, про которого некоторые газеты – естественно, издаваемые вне Соединенного королевства Англии, Шотландии и Ирландии, а также ее владений – писали, что дружба королевы и этого новоиспеченного баронета доходила до постели. Многие другие – более дружественные к этой империи – гневно опровергают эти слухи, хотя сам факт их упоминания сделал баронета знаменитостью во всем мире.
У меня, должен признаться, имеется информация из целого ряда разных источников, что королева, когда ее дражайший супруг находится вдали от нее, не гнушается подобного рода контактами то с некоторыми преданными слугами, а то и с одной или даже двумя дамами. Конечно, мне стопроцентно неизвестно, так ли это на самом деле – я при этом не присутствовал. А что она уединялась с этими людьми в спальне на всю ночь – так, может быть, она играла с ними в шахматы либо вела душеспасительные беседы о несовершенстве мира. Но даже если там происходит то, что обычно происходит в таких ситуациях, то я не вижу в этом ничего предосудительного. Я лично считаю, что сам институт семьи – это пережиток авторитарного прошлого и должен быть уничтожен. И что у каждого должно быть право спать с теми, с кем он хочет. У меня, например, две спутницы жизни – Мэри Бёрнс и ее молодая сестра Элизабет. Мы и живем втроем, но это никак не мешает мне время от времени проводить время в компании других женщин. А почему у английской королевы не может быть такого права?
Но удивило меня не это. Вчера все только и говорили о том, что Фэллона повязали за нападение на дочь его соседей по столу, фрихерринне Кнагенхельм. А сегодня он снова на свободе, и его даже почему-то подсадили ко мне.
За этим столом я сижу вот уже два дня. Сначала я принимал пищу за столиком у окна. Я был там один, но в Кристиании ко мне подсадили купца Магнуса Миккельсена с супругой Турид и дочерью Гунвор. И если Турид – просто склочная и занудливая баба с жутким характером, то Гунвор – пятнадцатилетний бутон, который только-только начал распускаться и ждет пчелки, которая его опылит.
Но когда я начал оказывать девчушке знаки внимания – все-таки я не урод и знаю, как вести себя с женщиной, чтобы она рано или поздно оказалась в моей постели – ее мамаша пошла к помощнику капитана и потребовала, чтобы меня пересадили от них подальше. Таким образом, я оказался здесь, в темном углу. Сначала я восседал за столом в гордом одиночестве, но вчера у меня появился сосед – некто Фрэнк Ки Говард, корреспондент неизвестной мне газетенки с рабовладельческого Юга Америки, из какой-то дыры под названием Баллимор – или, быть может, Балтимор? Впрочем, не все ли равно?
Его удостоили сомнительной чести оказаться в «Мемеле» – именно так я назвал свой стол по имени самого отдаленного немецкого города, расположенного где-то далеко на северо-востоке – за то, что он разбил своему соседу, какому-то купчишке, рожу. Видите ли, тот начитался «Хижины дяди Тома» и не нашел ничего лучше, чем высказать Фрэнку все, что он думает о его соотечественниках. Результат налицо – точнее, на лице купчишки, – а я, наконец, обзавелся соседом. И, если честно, то хоть и осуждаю про себя южан, но вслух об этом за столом ничего не говорю.
Впрочем, и с этим Фэллоном надо быть поосторожнее. Да, он политэмигрант, но далеко не все политэмигранты склонны работать на погибель своей страны, как это делает, например, Алекс Герцен. А Россию мы с Марксом ненавидим. Более того, я так надеялся, что англичане с французами помогут туркам уничтожить это инородное азиатское государство, посмевшее считать себя частью Европы! И я через Маркса договорился с Хорасом Грили, издателем и главным редактором «Нью-Йорк Дейли Трибьюн» о написании цикла статей об этой войне – под именем моего друга. И если вы видели статьи в этой газете, подписанные «Карл Маркс», то знайте – они вышли из-под моего пера.
Сначала я решил отправиться к месту событий со знакомыми, решившими посмотреть на разгром русских на Балтике с борта своей яхты. Но, увы, вместо ожидаемой победы над русскими я увидел разгром союзников – а также потопление одной из яхт, причем стреляла по ней явно французская батарея. Как бы то ни было, в моей статье о битве при Бомарсунде вину за убийство мирных яхтсменов я возложил на русских, а про национальную принадлежность стрелявших умолчал.
Вернувшись в Англию, я сумел договориться о том, что пойду в Крым на борту одного из британских кораблей. До Крыма мы дошли, но вскорости наш капитан спустил флаг, и я оказался со всеми в русском плену. Но азиаты, узнав, что я всего лишь репортер, а еще и немец, попросту довезли меня и нескольких других журналистов до границы с Австрией и отпустили на все четыре стороны. Сначала я думал отправиться в Константинополь, но потом решил все-таки сначала вернуться в Лондон, чтобы немного отдохнуть и дописать наконец свои статьи. Тогда же я и узнал про Фэллона. Но на театр военных действий в Турцию я банально не успел – я только-только успел добраться до Панчовы на австро-турецкой границе[36], как пришла весть о так называемом перемирии. Точнее, его можно было бы назвать полной капитуляцией Османской империи. Все бы ничего, османов не жалко – ведь они тоже азиаты, – но турки ухитрились еще и поссориться с англичанами. И бродивший было по Европе призрак конца панславизма попросту растаял в воздухе.
У меня была еще одна причина, почему я хотел сначала прощупать Фэллона. В отличие от большинства немцев – да и англичан – я лично видел корабли и другое вооружение людей, названных мною «новыми русскими», которые и выиграли эту войну для «старых» русских.
И у меня сложилось впечатление – подкрепленное кое-какими слухами, – что Фэллон именно из этих самых «новых русских». А еще рассказывают, что они-де пришельцы из будущего. В это я не очень-то и верю, но вдруг? И если так, то, возможно, в их времени уже произошло то, что мы с Марксом описали в «Коммунистическом манифесте». Это объяснило бы феноменальные успехи этих людей. Но, чтобы узнать об этом от моего нового соседа, необходимо было его к себе расположить.
Я протянул руку своему новому соседу и представился:
– Фритц Энгельс.
– Теодор Фэллон, – улыбнулся тот. – Извините, а не тот ли вы Энгельс, который Фридрих? Из Вупперталя?
Меня удивило, что он не назвался «сэром» и тем более не упомянул свой титул. По моему опыту, все «новые дворяне» выпячивают приобретенный ими статус, как могут.
– Я действительно из Бармена, из долины реки Вуппер[37]. А вы меня знаете?
– Да кто же не знает Карла Маркса и друга его Энгельса? Скажите, а Маркс уже наваял свой «Капитал»?
– Не знаю, о чем вы, сэр!
– Значит, пока еще нет… А «Коммунистический манифест»?
– Конечно. А вы его читали?
Фэллон хотел что-то сказать, но к нам подсел Говард, и они с Фэллоном начали церемонию взаимного представления. А через минуту в ресторан вошел капитан и объявил по-немецки:
– Господа, прошу внимания! Вчера сэра Теодора Фэллона безосновательно обвинили в нападении на… одну даму. Как выяснилось, сэр Теодор не мог этого сделать, так как в это время был в другом месте, что может подтвердить множество свидетелей. Более того, мы выявили человека, который совершил это ужасное преступление – но он сумел каким-то образом сбежать с нашего корабля. Поэтому я прошу прощения у сэра Теодора от имени всей команды, а также хочу успокоить всех господ пассажиров – преступника на корабле больше нет.
В половину восьмого вечера я переступил порог[38] корабельного бара. Темное резное дерево, длинная полукруглая стойка с табуретами с одной стороны, полтора десятка столиков с двумя-тремя стульями – с другой. В восемь, когда двери откроются и для пассажиров второго класса, им будет дозволено лишь сидеть за стойкой либо забирать напитки с собой – столики, обслуживаемые официантами, только для первого класса.
Разве что у входа снаружи – еще четыре стола, для семейных пар и одиноко путешествующих дам, также доступные для пассажиров второго класса. Вот только там нет официантов – заказывать все равно приходится за стойкой. И эти столы никогда не пустуют, тогда как внутри я ни разу не видел, чтобы не было свободного столика.
В углу стоял самый маленький стол, и за ним, как обычно, я увидел Теда Фэллона. Увидев меня, он сделал приглашающий жест рукой. Публика остолбенела – до сегодняшнего дня Тед всегда пребывал в полном одиночестве. За вечер он выпивал одну-две кружки пива, но чаевые, как я успел заметить, оставлял королевские, и его официант бросался обслужить в первую очередь.
Так и сейчас – не успел я усесться, как ниоткуда появился долговязый белобрысый человек в строгом костюме.
– Свен, прошу вас, – сказал мой новый друг. – Мне, как обычно, пива. А моему другу принесите, пожалуйста, аквавита – ведь он обыкновенно пьет именно его. Я не ошибся? – и он улыбнулся уже мне.
– Нет, все правильно. Вот только странно, что ты заказал не водку. Слыхал, что у вас ее производят из картофеля и пьют все поголовно…
– Не знаю, кто тебе об этом рассказал – не удивлюсь, если Энгельс, – и он усмехнулся. – Русская водка бывает только из зерна, а потребление алкоголя в России – на предпоследнем месте в Европе, меньше пьют лишь в Норвегии. Ну что ж, за наше взаимопонимание?
Да, взаимопонимание… Сначала я сильно невзлюбил этого новоиспеченного «королевского баронета», и все общение с ним проходило у меня под маской ледяной вежливости, хотя он был и ко мне, и к Энгельсу подчеркнуто дружелюбен. Но один инцидент в корне изменил мое к нему отношение.
Со вчерашнего дня, когда Фэллон появился за нашим столом, Энгельс ни разу не сказал ничего плохого о России. А пока мы были вдвоем, это была его любимая тема. И сегодня за обедом он позволил себе замечание об отсталой стране, погрязшей в невежестве, которую спасают лишь иностранцы на ее службе. Тед усмехнулся, посмотрел на него внимательно и ответил:
– Вот, значит, как. Ну что ж, объясните вашу ценную мысль. Если это вас, конечно, не затруднит.
– Всем же известно, что русские ничего не изобрели, ничего не умеют, и что государственность им дали скандинавы. И что все крестьяне живут в азиатском рабстве.
– Каким это, интересно, «всем»? – спросил с усмешкой Фэллон.
– Ну, моему другу Карлу Марксу, например. Или нашему русскому знакомому Александру Герцену.
– Вот, значит, как… Ваш друг и Герцен – это «все».
– Это – величайшие умы нашего времени, господин Фэллон. – В глазах Фридриха появился мессианский огонек, он расправил плечи и с гордостью посмотрел на нас.
Но Теодор лишь усмехнулся:
– Что-то от «всех» осталось только трое, включая вас. Но Герцен, кстати, русский – а вы сказали, что он один из «величайших умов».
– Он на самом деле немец. Да будет вам известно, что Herzen по-немецки – сердце.
– Немец по матери, это да. Но не по отцу – он был незаконнорожденный, и фамилию ему придумал отец, кстати, дальний родственник правящего в России царя Николая[39].
– Не знал…
– Теперь знаете. Но вопрос не в том, является ли Герцен гением или нет. Я вам даже скажу по секрету – ничего гениального в нем не вижу.
– А в России ничего гениального и нет. Ни писателей, ни художников, ни ученых…
Поделиться книгой: