Помоги проекту - поделись книгой:
И было в давней обиде этого старика что-то истинное, настоящее.
— А что же считать документом? — усталым голосом спросил Рукавишников. — Только то, что вы соизволите таковым называть? Так ведь вы и сами-то, там, наверху, друг с другом договориться не можете, а уж с нами-то, простыми смертными, и подавно. — Он опустился в свое кресло. — В общем, товарищ этот, из Перми, прислал мне свою запись. А суть записи в том, что в конце июля того самого восемнадцатого года некий врач в Перми рассказывал, будто лечил он кого-то из великих княжон. То ли простуда, то ли что-то нервное, определить очень трудно. Коллега-то мой записывал рассказ уже где-то в шестидесятых, а рассказывал ему внук того доктора. Можно было бы, конечно, усомниться, но есть свидетельства иных людей, и есть одно доказательство, которое для меня, например, неоспоримо.
— Что же это за доказательство?
— Фотография всей императорской семьи, на которой великая княжна собственноручно написала слова благодарности врачу. И, что важно, с очень интересной формулировкой. Вот, погодите… — Он присел к своему столу, открыл один из ящиков, вынул тетрадь. — Все расписано, все на своих местах, — бормотал он, переворачивая страницы. Потом встал из-за стола, подошел к стеллажам и достал картонную коробку. Из коробки вытащил конверт. — Так… вот… Надпись такова: «Моему избавителю от внезапно осиротевшей навсегда. Июля тысяча девятьсот восемнадцатого, двадцать третьего дня. Анастасия». Вот такие дела. Если сопоставить с тем, что принесли вы, то получается как раз строгая и единая линия: Николай и Аликс расстреляны злодеями в лесу, а детей спасают поодиночке, как описано в вашем документе. Отсюда и слова о «внезапно осиротевшей». И по рассказу внука врача, девицу, именуемую княжной, сопровождали два бравых молодца в гражданском платье, но с военной выправкой.
— А совпадение? — продолжал гнуть свою линию Корсаков.
— Давайте рассуждать здраво, — предложил Рукавишников. — Вы ведь не знали, что где-то есть свидетельства, подтверждающие подлинность вашего документа? Не знали. Насколько, по вашему, велика вероятность того, что я мог каким-то образом вынудить вас прийти именно ко мне?
— Невелика, — признал Корсаков.
— Равна нулю, — констатировал Рукавишников. — Но два документа, случайно оказавшиеся рядом, слишком серьезно перекликаются друг с другом. Вы не находите?
Корсакову снова не оставалось ничего иного, как согласиться.
— И ведь совпадают так, что это не бросается в глаза своей назойливостью, верно?
— Верно.
— Ну, а дальше можете решать сами. И еще о совпадениях… — Рукавишников пожал плечами, выражая недоумение. — Никак не могу понять, почему профессиональные историки не хотят замечать очевидного, почему упускают совпадения, бросающиеся в глаза!
— О чем вы? — спросил Корсаков.
— О самом простом и заметном! — снова начал яриться Рукавишников. — Вот, смотрите сами: июль восемнадцатого! В Москве собираются на свой съезд левые социалисты-революционеры, проще говоря, эсеры! Они входят в состав первого советского правительства, но все время в нем бузят, протестуют против всего! Шестого числа начинается их съезд, на котором они протестуют против Брестского мира. Против него, кстати, многие ведь возражали, но Ленин все-таки своего добился, и мир был заключен, а эсерам это не нравится, и они обвиняют большевиков в предательстве интересов революции! — Рукавишников демонстративно развел руками и продолжил: — Но ведь мир-то не был выдумкой Ленина, декрет о мире был принят съездом, на котором были и эсеры, оказавшиеся по этому вопросу в полном меньшинстве. Ну, так что же тут протестовать? Вас не поддержали — встречайтесь с людьми, доказывайте, что мир вреден! А они вместо этого устраивают мятеж! Знаменитый и бесполезный мятеж шестого июля!
— Какая связь? — надоело молчать Корсакову.
— В Москве — шестого июля, а в Рыбинске и Ярославле мятеж начинается восьмого июля…
— То есть через два дня? — спросил Корсаков.
— Именно! И хотя сейчас всюду доказывают, что мятеж был организован по планам Добровольческой армии, в этом принимал самое активное участие Борис Савинков, который, как всем известно, возглавлял боевую организацию эсеров, которая занималась терроризмом.
— И что это значит?
— Это значит, что мы вполне можем предполагать, что и появление в Екатеринбурге этих двух групп, которые описаны в вашем документе, вполне возможно.
— Одну присылает Добровольческая армия, вторую — Савинков, то есть эсеры?
— Именно!
— Ну, а смысл-то какой? — не сдавался Корсаков. — Если, как вы сказали, Савинков участвовал в организации мятежа в Ярославле, то в Екатеринбург-то ему зачем людей посылать? Если он хоть как-то сотрудничал с Добровольческой армией, а она отправляет людей, чтобы вывезти Романова, то зачем ему-то отправлять своих людей с заданием — Романова убить! Не логично?
— Как сказать! Как сказать! — воскликнул Рукавишников. — Савинков был скорее активной личностью, чем благоразумной, и видел свою какую-то особую миссию! Он ведь и потом боролся против Советов. Возможно, хотел создать несколько точек, где сама практика борьбы сблизит, например, эсеров с, например, местными большевиками, которые недовольны Лениным, а?
Рукавишников смотрел на Корсакова, тот пожал плечами.
Глава 16
Для поездки в Смоленск Корсаков выбрал поезд, который отправлялся рано утром, и вроде все рассчитал правильно: уже не все пассажиры будут спать, хотя после недавней истории в поезде понимал, что никаких гарантий «общественность» не дает и никакой безопасности не обеспечивает. Хорошо, что Рукавишников так помог в Екатеринбурге: и переночевать оставил, и убедил лететь самолетом: мол, там меньше риска. Ну и сам увез в аэропорт на своей старенькой «девятке».
Добравшись в Москву из аэропорта на перекладных, Игорь помотался по городу и только через пару часов, удостоверившись, что никто за ним не идет, отправился на Ярославский вокзал, где его ждал пакет с бумагами из подполья дома Лопухина.
Все-таки загнанные в угол люди обнаруживают все свои лучшие качества, и теперь Корсаков знал это совершенно точно. Ну кто бы со стороны смог подсказать такое простое и гениальное решение? На вокзале в Сокольске он подошел к поезду, шедшему в Москву. Уточнив, что бригада московская, сугубо визуально выбрал проводницу, которая показалась ему человеком, в общем-то, положительным, и обратился с простой просьбой. Дескать, не сможет ли она отвезти в Москве его товарищу небольшую посылку? Естественно, за вознаграждение. Какое? А сами и скажете. Сколько? Да, какие разговоры — получите прямо здесь. Только вот какая незадача: поезд ваш приходит поздно вечером, а товарищ мой в Москве только работает, а живет аж в Чехове, и на дорогу у него каждый день уходит туда-обратно часа четыре, так что не смогли бы вы посылочку эту оставить в камере хранения на вокзале, куда прибудете? А номер и код скинете ему на мобильный… номер вот запишите. Телефон у него не всегда включен, но вас это уже пусть не волнует — его проблемы. Так и договорились.
И теперь, прочитав на своем мобильнике и номер ящика, и код доступа, он добрался до своего сокровища! Правда, полюбовавшись, положил пакет обратно, решив, что отправляться в дорогу с таким сокровищем рискованно. А дорога была неизбежна, потому что Корсаков чувствовал: он продвигается к финалу, но есть люди, которые на многое готовы, чтобы ему помешать. И дело не только в сенсационной публикации…
Неожиданно заверещал мобильник, который был отключен несколько дней назад, еще в электричке, которая везла их с Лопухиным к Наде, и на экране появилась эсэмэска от Багоркина: «Где тебя носит?» Корсаков решил не отвечать, но теперь телефон заверещал и заговорил голосом Феди:
— Тебя где носит, черт старый?
Объяснения Корсакова: подожди два-три дня, и опубликуешь сенсацию, конечно, не убедили главного редактора, но Багоркин был реалистом, понимал: начни он требовать, и Корсаков просто отключится, поэтому лишь пожелал удач и попросил не отключать мобильный. Мобильник Корсаков все-таки отключил перед тем, как отправиться на вокзал, откуда поедет в Смоленск. Этот адрес был вполне конкретен и найден в том самом пакете, который, как уверял Лопухин, появился недавно. Тот же самый Максим Кузнецов, который раскатывал по стране, отметил в своих бумагах только два конкретных адреса: в Смоленске и в Питере. Смоленский адрес был написан, видимо, рукой самого Кузнецова, потому что его почерк был всюду, а питерский адрес был только на ноутбуке и появился там месяца через четыре после того, как он отправил запрос, поэтому Корсаков решил сперва отправиться в Смоленск. Он взял плацкарту на рейс, отправляющийся под утро, чтобы все время быть в какой-то толчее и движении. Люди, в самом деле, все время ходили по вагону, в соседнем купе слева время от времени заливался плачем младенец, ссорились юные родители, и трудно было понять, что там причина, а что следствие: юная мама тоже плакала время от времени. Корсаков, вытянувшись на верхней полке, то проваливался в полусон, то тупо глядел в потолок, выстраивая план действий, а прибыв в Смоленск, сразу же отправился по нужному адресу.
Домик был затерт многоэтажными зданиями, но уютный дворик делал его гораздо более приятным, нежели его соседи. Правда, никого в нужной квартире не оказалось, а соседки, то ли собиравшиеся отправиться по магазинам, то ли уже оттуда возвратившиеся, поинтересовавшись целями приезда, проинформировали Корсакова, что нужные ему Журавлевы, по-настоящему-то уже и не Журавлевы, потому что теперь хозяйка квартиры не сама Журавлева, а ее дочка, а она уже вышла замуж, так что…
Корсаков в этих переплетах запутался, но, чтобы не признаваться в том, спросил, когда же они все-таки, пока — Журавлевы, реально будут дома, и пришел в рекомендованное время — к началу восьмого.
Странные люди Журавлевы запросто открыли дверь незнакомому человеку, пустили в дом и потащили на кухню пить чай. В небольшой кухоньке собрались, наверное, все члены семьи. Но, выслушав Корсакова, стали расходиться, потому что Нина Васильевна, хозяйка дома, сказала:
— Ну, об этом вам сейчас только я расскажу. — Дождавшись, пока все выйдут, призналась: — Кузнецова я помню. Я тогда еще в школе училась. Был он у нас, был. Бабушка с ним разговаривала.
И полился долгий российский кухонный рассказ, в котором собрано все, чем только богата наша мятущаяся душа. Корсакову все перипетии были неинтересны, но перебивать не решался: самому-то вообще не о чем спрашивать. Уж будь любезен, сиди и молчи. Может, что и накопаешь. Не получилось. Изложив свой вариант причинно-следственных связей, Нина Васильевна стала заканчивать разговор:
— Ну, ведь никто не виноват, что люди расстались, правда? Как мы можем судить их, не понимаю! Бабушка, конечно, права, но ведь и у того мужчины были какие-то свои причины. Вам, конечно, все эти мои рассуждения неинтересны, — оборвала она себя. — Вы ведь искали какие-нибудь его вещи, правильно? Так вот, он оставил кое-какие бумаги. Сейчас я вам их принесу.
Она и произнесла это спокойно, и ушла так спокойно, будто собиралась принести, например, дневник ученика. А Корсакова же начала бить дрожь в ожидании чего-то такого, что поможет, наконец, хотя бы понять, во что же он ввязался. Нина вернулась, держа в руках небольшой пакет, села к столу, протянула пакет Корсакову:
— Это мне отдала бабушка. Она нашла его случайно, когда перебирала вещи деда… Ну, настоящего деда, бабушкиного мужа…
Он взял его, осмотрел со всех сторон и спросил у хозяйки:
— Не помешаю, если скоренько посмотрю?
— Да и не надо скоренько, — улыбнулась она. — Смотрите, я пока чай свежий заварю…
В пакете лежало письмо, написанное четким каллиграфическим почерком с обеих сторон двух больших листов. Адресатом был Леонид Тюрин, о котором упоминал и Кузнецов, а имя отправителя указано не было. Текст был переполнен воспоминаниями о событиях, которые, видимо, были хорошо известны и Тюрину, и автору письма, потому что постоянно встречались описания типа «тот самый мужик в обмотках», но никаких уточнений не было. Письмо было написано в спокойном стиле, но сам его объем и угадывавшаяся нарочитая неспешность наводили на мысль о том, что некто сообщает Тюрину о грозящей опасности или, во всяком случае, ее возможности. Где-то в начале второй трети текста Корсаков несколько раз перечитал абзац, казалось переполненный юмором, но заканчивавшийся как-то саркастически: «Похоже, Никола все еще думает, что мы с тобой поделили все, что было, а с ним делиться не хотим. Ха-ха-ха…»
«Интригующе, конечно, — подумал Корсаков, — но где же ее искать, интригу-то эту?»
…На вокзале было гораздо оживленнее, чем на улицах в этот поздний час, и Игорь производил вид обычного пассажира, на которого никто не обращает внимания. Возле касс, несмотря на позднее время, толпились очереди, казавшиеся неподвижными. Потолкавшись в этой потной толпе, он подошел к расписанию, посмотрел, когда будет первый удобный для него поезд, и вышел на привокзальную площадь. До поезда было еще два с лишним часа, спать и есть он не хотел. Можно было прогуляться, тем более что вечер был тихий и какой-то нежный, что ли.
Пройдя метров сто, Корсаков ощутил потребность облегчить мочевой пузырь, но сразу стремительно уходить в кусты не стал: взрослый же человек. А сделал еще несколько шагов, будто заслужил такое право, и свернул. Он прошел по дорожке, а потом вильнул в пространство между кустами. Сделав несколько шагов, он уловил где-то в стороне движение, направленное к нему. Движение быстрое, но суетливое, неуверенное, будто двигается подросток. Неуверенное движение к цели, между прочим, серьезная ошибка. Ну, подросток или нет, а свой кулак он нацелил прямо в голову известному журналисту. Опять ошибка. Конечно, с позиции стороннего наблюдателя удар в голову, а еще лучше в лицо — красив, спору нет! Особенно если удар хорошо подготовлен и грамотно выполнен. Но нечаянный противник Корсакова считал, видимо, что его желания более чем достаточно, чтобы противник сам подставил лицо. Уход под бьющую руку был для него полной неожиданностью, и Корсаков расслабился. Впрочем, его можно понять: он рассуждал о том, как глупо бросать в атаку неподготовленного юнца.
Сопение с другой стороны заставило его внести коррективы в рассуждения: мальчиков было двое, если где-то сзади не готовился к атаке третий. Соображение не было лишено оснований, и Корсаков, сделав шаг в сторону того, кто только что промахнулся, добавил ему ударом по почкам. Некрасиво, конечно. Ну, а нападать на человека, который тебе совсем ничего не сделал, красиво? Ударяя и рассуждая, Корсаков ухитрился повернуться вокруг своей собственно оси на 360 градусов, осмотреться и понять, почему на него натравили пацанов. Молча и стремительно на него шел боец. Настоящий боец. Несомненно, боец. Это видно было по всему. Каждое движение отточено и отшлифовано многочасовыми тренировками и полевыми занятиями.
Он был выше Корсакова сантиметров на десять и смял бы его. Неминуемо смял бы. Но, видимо, бойца готовили не совсем настоящие специалисты. Были и у него слабые стороны. Корсаков ухитрился сделать скользящий шаг навстречу противнику, одновременно садясь в полушпагат и нанося удар в промежность. Зверский удар, бесчеловечный. Но, как говорится, кто к нам с мечом, тому мы по… Свернувшийся в калачик визжащий бугай был, безусловно, серьезным противником, и Корсаков молниеносно обыскал его. Два ствола в подмышечных кобурах его не удивили. Удивило бы их отсутствие.
Заливистый свисток переключил его внимание. По дорожке в его сторону бежали двое полицейских. Конечно, их мог вызвать кто-то, увидевший нападение малолетних хулиганов на прилично одетого человека. Но Корсаков почему-то подумал, что их на него просто «натравили», и они сейчас, «пресекая нарушение общественного порядка», отведут его в свой обезьянник, и уж что там его ждет — одному Богу известно. В Бога Корсаков не верил, выдвигать обвинения против малолетних хулиганов не хотел и рванул через заросли в сторону спасительной темноты. Конечно, в этой темноте его могли ждать любые опасности, но выбирать было некогда. Он летел вперед не разбирая дороги, а сзади продолжал верещать свисток, оповещая всех: осторожно, хулиган! Хорошо, что навстречу ему никто не попался, и Корсакову не пришлось краснеть. Более того, через несколько минут свисток пресекся. Судя по тому, что перед этим он удалялся и становился все слабее, преследователи отстали.
Радость удачного побега была омрачена, когда Игорь понял, что возможности его передвижения крайне ограниченны. Для человека, который находится в Смоленске несколько часов, совершенно естественно плохо знать город. Ну а на что же ему тогда рассчитывать? Теперь можно было идти спокойно, но это не утешало. Корсаков шагал прямо, потому что других путей просто не было: вокруг топорщились высокие заборы. Пытаясь сориентироваться, он посмотрел по сторонам и увидел впереди «хаммер» болотного цвета, стоящий возле коттеджа, и женщину возле машины. Ну, значит, спросим у нее. Оставалось метров пятнадцать, не больше, когда из коттеджа выскочил мужик. Да что там мужик, настоящий мачо! И это было видно и понятно даже Корсакову. Казалось, он слетел со страниц глянцевого журнала, чтобы упрекнуть всю мужскую братию: как же это вы так, а?.. Все в нем, в этом мачо, было так, как рекомендовал Антон Павлович Чехов: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Впрочем, возможно, насчет души Игорь, кажется, заблуждался. Подлетев к женщине, мачо, не сказав ни слова, ударил ее по лицу. Даже не ударил, а врезал. Умело и смачно. Так, что слышен был хруст. Впрочем, может быть, Корсакову и показалось, потому что она не потеряла сознания, даже не упала. Она уткнулась в корпус «хаммера» и стояла молча.
— Ты, тварь, долго будешь вести себя как шлюха? — поинтересовался мачо.
Он явно был настроен на продолжение общения в режиме рукоприкладства. Вообще-то лезть в разговор двух незнакомых людей не в стиле Корсакова, но тут сама ситуация была несколько странной, и он, чуть прибавив шагу, спросил:
— Может, лучше сначала словами?
Удивленный мачо повернулся к нему, квалифицированно прикинул все обстоятельства и принял решение. Дождавшись, когда Игорь окажется в зоне досягаемости, он сделал очень хороший полушажок, разворачиваясь к нему, намереваясь нанести удар. И удар, надо признать, начинался хорошо, и так же хорошо мог бы и закончиться, если бы ему повезло больше. А повезло Корсакову, который только что имел возможность восстановить рефлексы. Он просто сделал паузу и, дождавшись, когда кулак почти достигнет той точки, где должно было быть его лицо, начал свое движение. Успешное, честно говоря, настолько, что печень-то этому самому мачо Корсаков достал. Слегка прикоснулся, но на это и был расчет. Мачо встрепенулся, сгруппировался и стал готовить новый удар. Увы! Времени у него было мало, и Корсаков этот дефицит еще усилил. Усилил так, что кулаку даже стало немного больно, а мачо, пролетев метра два, стал ложиться на землю. Точнее говоря, стелиться.
Женщина, за которую Корсаков решил вступиться, осмотрела последствия силового контакта и, так же спокойно, как приняла удар мачо, спросила у него:
— И на хрена ты это сделал?
Хороший вопрос! Жаль, что она не задала его чуть раньше. Может быть, Игорь и прошел бы мимо, но дело уже было сделано, и женщина нарисовала ближайшую перспективу:
— Сейчас пацаны выйдут, и тебе киндец, — сказала она об этом спокойно. Потом так же спокойно подошла к мачо, вытащила что-то из его кармана, села в машину и спросила Корсакова: — Ну, ты чего ждешь? Жить наплевать?
«Хаммер» — машина, наверное, хорошая, но слишком уж заметная. Особенно с германскими номерами. Ехали они молча, и у каждого на это имелись свои причины. Да и улочки, по которым они неслись, были очень узкими. Когда они вырвались из этого лабиринта, его машиноправительница спросила:
— Тебе куда надо?
— В Питер, — честно ответил Корсаков.
Она даже не удивилась, ответила спокойно:
— В Питер я тебя не смогу отвезти. — Потом подумала и продолжила: — Сам-то водишь? — Узнав, что у Корсакова с собой нет прав, достала портмоне, отнятое у мачо. — Вытащи-ка сотен пять-шесть, — попросила она. — Не тушуйся, это для меня.
И снова замолчала, а Корсаков сидел, держа в руке эти шесть стодолларовых бумажек. Минут через пять, не больше, они остановились возле темной «ауди». Женщина стала выходить из машины, когда у нее зазвонил телефон.
— Чего? А ты чего? А я знаю? Да я его в первый раз вижу! Сам ты — хахаль, дурак! Чё ты на меня орешь? Ты на Ленку так ори, понял! — Она отключила телефон и подмигнула Корсакову: — Вас на поводке не держи, совсем оборзеете! — Подошла к «ауди», открыла дверцу. — Значит, садись! Вот тебе эти баксы. Если остановят, просто скажешь, что права забыл дома, а сам опаздываешь к жене, которую увезли в роддом. Ну, соври чего-нибудь. Ясно?
Поток информации пронизывал мозг Корсакова насквозь, казалось, не задерживаясь ни на миг. Женщина тем временем снова ответила на звонок:
— Ну, а ты как думаешь? У меня наверное, синяк будет. Да, ты всегда так говоришь. Да я и так знаю, что дурак. И хорошо, что увезла. Пацаны-то сразу выбежали?.. Долго? — Она повернулась к Игорю и снова подмигнула. — Минуты три? Это он тебя хорошо приложил. Конечно, рада. Что ты опять заорал? Как тебе верить, сволочь ты такая? — И она снова отключила телефон и снова подмигнула нечаянному спасителю: — Меняем тачку, — села в «ауди».
Ехали они недолго, и оказались у поста ДПС на выезде из города. Новая знакомая отправилась прямо к гаишнику и, о чем-то с ним поговорив, вернулась к машине.
— Ну все. Езжай спокойно. Вот деньги. Не выёживайся, чувак, — улыбнулась она. — Прав-то у тебя нет, так что без взяток не обойтись. Если будет совсем туго, звони этому дэпээснику, он — в теме.
Она кивнула в сторону того, с кем недавно разговаривала, а потом проинструктировала:
— Тут ехать часов восемь, придется потерпеть. Завтра после обеда я заявлю, что машину угнали. Так что ты все аккуратно протри на всякий случай. Машину кинь на платной стоянке, а ключи брось в бардачок, — после короткой паузы добавила смущенно: — В общем, спасибо тебе.
Так неожиданно Корсаков обзавелся средством передвижения и стал угонщиком. Ну, такая судьба, что делать. Впереди Питер.
Глава 17
Питер встретил Корсакова мелким дождем и неприятным ветром, который норовил направить этот дождь ему за шиворот. Машину он припарковал, едва выехал на Московский проспект и миновал набережную Обводного канала, аккуратно протер все, к чему прикасался, и пешком отправился до Балтийского вокзала. На вокзале бросил в ячейку автоматической камеры хранения все свои вещи и почувствовал себя свободным человеком. Выйдя на площадь, сел в такси и попросил отвезти куда-нибудь, где можно хорошо позавтракать. Завтракал не спеша, наслаждаясь всем, что входит в понятие «жизнь». Странно, но бессонная ночь не ощущалась. Скорее, напротив, она его взбодрила. Что-то в глубине шевелилось такое, что напоминало юность.
Насытившись едой и отдыхом, Корсаков вышел на улицу. Теперь можно было звонить, не опасаясь, что засекут, и Корсаков позвонил. Ответивший женский голос был приятен, и Корсаков порадовался этой милой улыбке жизни. Поговорили быстро, потому что поняли друг друга. Узнав, где он находится, собеседница предложила:
— Давайте, я вас подхвачу через час в Катькином садике, знаете, где это?
Он знал и согласился. Ровно через час к нему подошла женщина, которую проще было бы видеть не в центре российского города, а на обложке глянцевого журнала. И не того, который читают школьницы и первокурсницы. Нет, это должен был быть журнал для очень серьезных и изысканных женщин. И еще больше для изысканных и породистых мужчин! Сравнить ее, как это принято, с актрисой из Голливуда, было бы просто глупо: откуда в Голливуде такие умные глаза?!
— Вы — Корсаков?
— Да, — вскочил Игорь.
— Я — Саша, мы разгова…
— Да, я понял, — бесцеремонно перебил Игорь.
Собеседница пронзила его взглядом.
— Тогда идемте, — предложила она и повернулась.
Корсаков шел сзади. В эти секунды все мысли о поисках и опасностях вылетели у него из головы. Все, что он видел, и все, о чем думал, находилось у него перед глазами. Он не мог отвести глаз от ее фигуры. Он и не скрывал этого, потому что хотя бы раз в жизни мужчина имеет право встретить такую женщину. Не всякий находит в себе силы воспользоваться такой встречей, но Корсаков знал одно: это его Женщина! Он не знал, как будет ее завоевывать, как будет ее совращать или увлекать, но знал одно — его! Тем временем она подошла к шикарной машине, села в нее, дождалась, пока сядет Корсаков, и спросила деловым тоном:
— Теперь перейдем от моей задницы к вашим поискам?
Корсакову она стала нравиться еще больше, и он позволил себе роскошь смотреть на нее открыто, не пряча глаз.
— А можно это не разделять?
— Можно, — кивнула его новая знакомая, не зная еще, что стала его любовью. — Но тогда у нас ничего не получится.
— Получится, — перебил он не терпящим возражений тоном, и она посмотрела на него как-то удивленно. — Видите ли, Саша, я не бабник, но вы мне понравились. В самом деле понравились, без пошлостей.
— И вы готовы на мне жениться, — с усмешкой добавила она.
Женщины! Что вы творите… Но Корсаков был неудержим:
— Хорошая идея. Вы настаиваете? Обсудим позже. А сейчас — к делу?
— Ну давайте.
Саша достала сигарету, закурила.
— Вы Седых, так?
Она нетерпеливо кивнула.
Поделиться книгой: