Помоги проекту - поделись книгой:
— Еще бы, — нехотя признал Буздуган. — Яйца стали значительно крупнее, а желток у них действительно желтый… что твое золото! Да и петухи, которые попробовали средство, словно с ума сошли, и теперь все мои несушки сидят на яйцах. Двести пятьдесят за весь чемодан, доктор. Что скажете?
Что мог сказать Голеску? Немного поупиравшись, он все же дал себя уговорить.
На обратном пути Голеску сам нес свой саквояж, хотя теперь он и был значительно тяжелее, чем утром, когда они только вышли в путь. Несмотря на это, Шел он с непривычной для себя скоростью и буквально волоком тащил Эмиля за собой. На поляне Голеску затолкал мальчишку в фургон, потом влез сам и плотно закрыл дверь. Оказавшись внутри, он тотчас начал переодеваться и отвлекся лишь на пару секунд, чтобы заглянуть в саквояж и убедиться, что это не сон и глаза его не обманули. Саквояж был почти доверху наполнен блестящими монетами разного достоинства, однако его это почему-то не обрадовало.
— Хотел бы я знать, что происходит?.. — бормотал Голеску, сдирая с плеч насквозь пропотевший фрак. — Я продал этим деревенским олухам несколько бутылок обычной желтой краски. Никакой это не эликсир и не кормовая добавка — в растворе ничего не было, кроме красящего пигмента и воды!
Пока он переодевался, Эмиль неподвижно стоял рядом. Он даже очки не снял, и его лицо по-прежнему казалось безучастным и отрешенным.
— Мы продали этим болванам поддельное снадобье! — Голеску повернулся к мальчику и сорвал у него с носа очки. — Неужели они настолько глупы, что ничего не поняли?!
— Нет, — бесстрастно сказал Эмиль.
— Что — нет? — озадаченно переспросил Голеску. Эмиль моргнул.
— Нет, — повторил он. — Мы продали им средство, чтобы выращивать гигантских цыплят.
— Господи, вот еще один идиот на мою голову! — фыркнул Голеску, снимая свои полосатые брюки. — Да, мы
— Нет, — снова сказал Эмиль.
В его ровном, лишенном всякого выражения голосе звучало, однако, нечто такое, что Голеску, который как раз натягивал свои старые штаны, на мгновение замер на одной ноге.
— Разве ты не знаешь, что такое ложь? — спросил он. — Впрочем, может, и не знаешь. Кроме того, ты у нас чертов гений!. Пока раствор кипятился в тазу, я заснул и… гм-м…
Голеску застегнул штаны, напялил рубаху и долго молчал, пристально глядя в неподвижное лицо Эмиля.
— Скажи, прелестное дитя, — промолвил он наконец, — пока я спал, ты… что-нибудь добавил в раствор?
— Да, — кивнул Эмиль.
— Что же?
Эмиль разразился длинным перечнем каких-то химикатов — во всяком случае, Голеску решил, что это именно химические вещества, хотя названия были ему незнакомы. Наконец он поднял руку, призывая Эмиля замолчать.
— Достаточно, достаточно, мне все ясно. Скажи мне лучше вот что: ближайшая аптека, насколько я знаю, находится примерно в часе ходьбы. Где ты взял все эти вещества?
— Здесь, — ответил Эмиль, указывая ладошкой на чемодан в виде футляра для мумии. — И еще из земли. И из листьев тоже.
Голеску бросился к чемоданчику и открыл. В прошлый раз он показался ему пустым, но теперь Голеску действовал внимательнее и вскоре обнаружил тайник. Под обтянутой полотном картонкой, которая служила дном, оказалось еще одно отделение, представлявшее собой ряды ячеек, в каждой из которых лежал пакетик или склянка с каким-то химическим веществом. Потянув носом, Голеску уловил легкий запах химикатов, отдаленно напомнивший ему запах специй.
— Ага, — сказал он и закрыл чемодан. Отодвинув его в сторону, Голеску прищурился и посмотрел на Эмиля, потом несколько раз прошелся из стороны в сторону и наконец опустился на кровать.
— Откуда тебе известно, — спросил он немного осипшим голосом, — какие вещества входят в лекарство для выращивания гигантских цыплят?
Эмиль повернул голову и посмотрел на него. В глубине его больших кроличьих глаз промелькнуло какое-то странное выражение, которое Голеску принял за… насмешку.
— Я просто знаю, и все, — мягко сказал Эмиль, но и в его интонациях Голеску почудилось что-то похожее на сознавание своего превосходства — превосходства высшего разума перед низшим.
— Это как с количеством зернышек в кувшине? Ты просто знаешь — и все?
— Да.
Голеску медленно потер руки.
— Ах, ты мой золотой! — пробормотал он. — Моя жемчужина, моя удача, мой счастливый билет! — Тут ему пришла в голову еще одна мысль. — Скажи-ка дядюшке Барбу, бриллиантовый, что такое Черная Чаша, которую ты несколько раз поминал?
— Я каждый месяц должен готовить ее для хозяйки, — сказал Эмиль.
— Каждый месяц, значит?.. — повторил Голеску. — Наверное, это какое-то средство от… от детей. Впрочем, мадам Амонет не интересуется любовью. Пока не интересуется. А что происходит, когда она выпивает эту свою Черную Чашу?
— Она не умирает, — сообщил Эмиль с легкой грустинкой в голосе.
Голеску откинулся назад, словно кто-то ударил его по лицу.
— Все святые и ангелы в небесах! — воскликнул он. Идеи одна заманчивее другой так и мелькали у него в голове. Наконец он немного пришел в себя и спросил:
— А мадам Амонет — она старая? Сколько ей лет?
— Она старая, — ответил Эмиль.
— Очень старая?
— Очень.
— Ну а лет-то ей сколько?
— Не знаю. Не могу сказать.
— Понятно. — Голеску несколько секунд сидел неподвижно, пристально глядя на Эмиля. — Вот почему она не хочет, чтобы о тебе кто-нибудь узнал. Ты ее «философский камень», ее личный источник бессмертия, так? И если ты не врешь, то… — он вздрогнул, но тут же взял себя в руки. — Да нет, не может быть!.. Ты слишком долго проработал в шоу-бизнесе, Голеску, старина… Должно быть, мадам чем-то больна, а Черная Чаша — лекарство, без которого она умрет. Гхм! Надеюсь, это не заразно… Чем больна твоя хозяйка, Эмиль?
— Она не больна, — ответил мальчуган.
— Нет? Ладно… Голеску, друг мой, не забывай, что ты имеешь дело с малолетним идиотом! — сказал он себе, но его воображение продолжало работать, и все время, пока он ликвидировал следы своей куриной авантюры, в его мозгу возникали ослепительные и величественные картины.
За вечер Голеску отвлекся от своих грез только несколько раз, когда со стороны дороги доносился цокот копыт скачущей галопом лошади, но был ли то случайный путник или кто-то опять разыскивал таинственного доктора Кретулеску?.. Этого он не знал.
Наконец стемнело, и Голеску, выбравшись из фургона, разжег костер. Он как раз сидел возле него, когда услышал скрип фургонных колес. Скрип скоро сменился треском ломающихся ветвей, а это означало, что фургон свернул с проезжей дороги и движется через лес по направлению к поляне. Невольно выпрямившись, Голеску перевернул на сковороде сосиски и хлеб и поспешил придать своему лицу выражение, которое, как он надеялся, выражало собачью преданность, послушание и терпение.
— Добро пожаловать, моя королева, добро пожаловать! — проворковал он самым сладким голоском, как только разглядел в темноте Амонет, сидевшую на облучке фургона. — Как видишь, я не только не ушел с Эмилем в ближайший игорный дом, но и приготовил тебе неплохой ужин. Садись и ешь, а я займусь лошадьми.
Амонет смерила его недоверчивым взглядом, но все же соскочила с передка фургона и приблизилась к огню.
— Где Эмиль?
— Как всегда, спит в своем ящике под кроватью. С ним все в порядке, — доложил Голеску и поднялся, уступая ей место. Увидев ее вблизи, он испытал острый приступ разочарования. Судя по выражению лица, Амонет сильно устала и была не в духе; иными словами, она ничем не напоминала бессмертное существо, регулярно вкушающее божественный нектар в заоблачных сферах. Оставив ее у костра, Голеску повел лошадей к ручью, чтобы напоить и искупать. Когда он вернулся, Амонет по-прежнему сидела у огня. Голеску опустился на землю напротив. Несколько минут оба молчали, потом он почувствовал, как в нем пробуждается грешная похоть.
— Судя но тому, как гремел и подпрыгивал на корнях наш несчастный фургон, его груз остался где-то в другом месте, — проговорил он, пытаясь завязать светский разговор.
— Можно сказать и так, — ответила Амонет с невеселым смешком. — Так что теперь он снова в твоем распоряжении.
— Надеюсь, мы получили за товар хорошие деньги?
Амонет только пожала плечами, и Голеску улыбнулся в усы. Он уже заметил, что никакого кошелька при ней нет. Еще некоторое время Голеску пытался поддерживать ничего не значащий разговор, пока Амонет не сказала, что идет спать, и он от всей души пожелал ей спокойной ночи. На сей раз он удержался от скользких намеков и только смотрел, как она карабкается в свой фургон (как всегда, вид сзади был таким, что дух захватывало). Выждав еще несколько минут, он зажег фонарь и поспешил ко второму фургону.
Войдя в дверь, Голсску поднял фонарь высоко над головой и огляделся.
— Превосходно! — с удовлетворением пробормотал он. Фургон был абсолютно пуст: ни ковров, ни картин, ни даже оброненной серебряной ложки в углу. Как, собственно, и предполагалось. Оставалось только одно «но», и это «но» весьма беспокоило Голеску.
— Где же деньги? — задумчиво произнес он вслух. — Эй, маленький железный ящичек с хитрым замком, не прячься, покажись! Где ты, увесистый кошелек с золотыми монетами?.. Бог мой, она должна была выручить целое состояние, даже если продала барахло с большой скидкой, однако…
Он еще долго рылся в шкафах и прибитых к полу ларях, сначала торопливо, потом методически и тщательно, простукивая обшивку и пол, разыскивая тайник или ящик с двойным дном, но только зря вспотел. Его поиски ничего не дали.
— Но ведь должны же они где-то быть!.. — раздраженно Воскликнул он. — Конечно, многие женщины прячут деньги в вырез платья, но — Господь свидетель! — в лифчике у Амонет так мало свободного места, что ее, должно быть, крупно надули при продаже.
И тихонько бранясь себе под нос, Голеску выбрался наружу и подбросил дров в начавший было потухать костер. Потом он вытащил из ближайших кустов саквояж с деньгами, фрак с полосатыми брюками и защитный костюм Эмиля. Надежно спрятав все это в одном из ящиков фургона, он вытянулся на полу и стал напряженно размышлять.
— Я уже видел этот хмурый, разочарованный взгляд, — проговорил он в темноту. — Разочарованный, апатичный, безнадежный. Даже немного обиженный. Конечно, она может быть больна, что бы там ни говорил этот щенок, но я все же думаю: дело здесь в другом. Такой вид, как у нее сегодня, бывает у шлюх, которых сутенер заставляет работать сутками напролет, а потом отбирает весь заработок. Может быть, Амонет действительно попала в лапы к какому-нибудь крупному уголовнику? Скажем, какому-то королю преступного мира, который возглавляет обширную тайную сеть, состоящую из воров, перекупщиков и посредников, которые отдают наверх всю полученную прибыль? Если я прав, этот тип должен буквально купаться в золоте, не будь я Голеску!.. — Он вдруг сел. — Превосходная идея! — воскликнул он, тихонько хлопая в ладоши.
В эту ночь Голеску снова разбудила песня Амонет. Ее голос походил на угли, которые едва тлеют в подернутом пеплом костре, или на дым, который поднимается над кострищем, после того как умер последний язычок пламени. От его переливов буквально разрывалось сердце, но вместе с тем звучало в нем и что-то по-настоящему жуткое.
Наутро они двинулись дальше, держа путь к горам, которые цепью вставали на горизонте. Долина, где Голеску так славно потрудился, отдалялась с каждым поворотом колеса, и втайне он был этому рад. Правда, еще не было случая, чтобы кого-нибудь вздернули за торговлю слабым раствором желтой краски, но Голеску твердо знал: людей иногда вешали только за то, что им удавалось слишком быстро достичь успеха. Как бы там ни было, он предпочитал держаться как можно дальше от событий, исхода которых не мог предсказать.
Им удалось довольно легко перевалить горный хребет, следуя по дороге, которую Амонет, по-видимому, хорошо знала. Полдень следующего дня застал их уже у подножия хребта, невдалеке от сравнительно большого города, где было несколько больших двухэтажных домов и церковь с круглым куполом.
В городе на большой, мощеной булыжником площади, по которой ветер носил сухие желтые листья, вот-вот должна была открыться ярмарка. Как и в прошлый раз, Голеску счел необходимым внести свои предложения по увеличению доходности гадательного бизнеса — и, как и тогда, Амонет их проигнорировала, Голеску не стал настаивать и покорно отстоял длинную очередь за разрешением на участие в ярмарке. Вместе с ним стояли мелкие торговцы, циркачи и владельцы аттракционов: большинство людей Голеску уже знал в лицо, но на его попытки завязать разговор никто не откликнулся. Тупым и грубым оказался и выдававший документы чиновник.
В результате к вечеру, когда на площадь пали сумерки и ярмарка, ожив, вспыхнула десятками фонарей, запела на разные голоса, задвигалась и затанцевала под трубный зов каллиопы,[2] Голеску пребывал не в самом лучшем расположении духа.
— Давай пошевеливайся, бледная немочь! — прорычал он, вытаскивая Эмиля из фургона. — Ну, чего ты опять испугался?
— Здесь слишком светло! — прохныкал Эмиль, крепко зажмуриваясь и пытаясь спрятаться под полой сюртука Голеску.
— Мы в настоящем большом городе, идиот, — раздраженно вещал Голеску, шагая сквозь толпу и волоча за собой слабо упирающегося
Эмиля. — Эти яркие штуки на столбах — новейшие газовые фонари, последнее достижение цивилизации. Скоро, если мы захотим, у нас вообще не будет ночи, представляешь? Тебе тогда Придется переселиться в угольный погреб. Впрочем, тебе, наверное, это понравится. — Хочу сосиску на палочке, — внезапно объявил Эмиль.
— Терпение, — Голеску огляделся по сторонам в поисках лотка с едой. — Есть — как чесаться: только начни, потом не остановишься, — добавил он назидательно. — Так что чешись, Тыковка, и скоро ты получишь свою сосиску. Хотел бы я знать, куда, черт побери, подевались все лоточники?
Вскоре он заметил знакомого продавца и, протолкавшись сквозь толпу к прилавку, бросил:
— Эй, приятель, сосиску по-венски! И он положил на прилавок монетку.
— Сосиски по-венски закончились, — ответил торговец. — Могу предложить голубцы с мамалыгой или токетурэ[3] с мамалыгой. Выбирайте.
Голеску почувствовал, как у него потекли слюнки, — Давай голубцы, и побольше мамалыги.
Бумажный фунтик с едой он унес в относительно спокойный уголок и уселся на тюк сена.
— Иди сюда и ешь, — сказал он Эмилю. — Мамалыга тебе, а голубцы — мне, идет?
Эмиль ненадолго приоткрыл один глаз.
— Я это не ем. Там подливка!
— И вовсе там нет никакой подливки, разве немножко… — Голеску поковырял между голубцами пальцем и извлек крошечный комочек каши. — Видишь? Отличная мамалыга!
Эмиль начал всхлипывать.
— Я не хочу это! Я хочу сосиску-у-у!
— Послушай, это же все равно что сосиска, только в виноградных листьях, а не в свиной кишке, вот и вся разница! — Голеску отправил в рот кусок голубца. — Ум-м, вкуснятина!
Но Эмиля эта наглядная демонстрация не убедила. Голеску вздохнул, быстро доел голубцы, проглотил мамалыгу и вытер руки о курточку Эмиля. Потом он снова потащил мальчугана за собой. Они обошли ярмарку вдоль и поперек, но сосисок по-венски почему-то нигде не было. Единственным, что Эмиль согласился есть, была сладкая вата. Вата ему очень нравилась, и Голеску купил мальчугану сразу шесть порций. Пока, скорчившись под фургоном, Эмиль торопливо пожирал лакомство, сам Голеску приплясывал на одном месте и хлопал себя по плечам, пытаясь согреться. Резкий, холодный ветер насквозь продувал сюртук, и он с тоской вспоминал о горячих, острых голубцах.
— Разве это жизнь для мужчины, у которого в жилах течет алая кровь, а не прозрачная водица? — ворчал он. — Женщины, вино и танцы — вот что мне нужно, а где они? Просто смешно: я нянчусь с каким-то недоноском, который к тому же не ест ничего из того, что едят нормальные люди, а властительница моих снов смотрит на меня как на пустое место. Нет, если бы у меня была хоть капелька самоуважения, я бы ворвался ночью к ней в фургон и… Тогда бы она увидела, из чего сделан Барбу Голеску!
Последний розовый комочек сахарной ваты исчез во рту Эмиля. Мальчуган рыгнул.
— Она бы, конечно, отбивалась, — продолжал размышлять Голеску.
— Может быть, даже покалечила меня… немножко. Пальцы у нее — словно стальные, бр-р!.. Это-то меня и возбуждает, Эмиль, вот что самое ужасное! Пусть это унизительно, но я готов, видит Бог — готов!
Эмиль снова рыгнул.
Воздух с каждым часом становился все холоднее. Эмиль под фургоном повернулся на бок и принялся что-то негромко гудеть себе под нос. По мере того как затихала ярмарка и один за другим гасли фонари и гирлянды, этот вой становился все слышнее. Теперь его не заглушал даже скрип вращающейся карусели, так как карусельщик закрыл свое предприятие на ночь. Наконец ушел последний клиент Амонет. Не прошло и нескольких секунд, как дверь фургона снова распахнулась, и на пороге показалась сама гадалка. Замерев в напряженной позе, она крутила годовой, пытаясь определить, откуда доносится этот протяжный звук. Наконец взгляд Амонет упал на вытянувшегося под фургоном Эмиля.
— Что ты с ним делал? — крикнула она Голеску и оскалилась.
— Ничего, — ответил тот, на всякий случай отступая на пару шагов.
— Его Величество Турнепс IV предпочел мамалыге сахарную вату, а теперь, похоже, очень об этом жалеет.
— Дурак! — бросила Амонет, и, спрыгнув на землю, выволокла Эмиля из-под фургона, где он лежал среди соломы и пустых бумажных конусов из-под ваты. Мальчугана тут же вырвало густым розовым сиропом.
— Хочу картошки! — выпалил Эмиль, вытирая рот ладонью. Амонст метнула в сторону Голеску еще один. взгляд, от которого у бедняги в груди что-то екнуло, однако он справился с собой и вполне светским томом сказал:
Почему бы нам троим не пойти куда-нибудь поужинать? Я угощаю.
— Потому что уже почти полночь, кретин! — прошипела Амонет.
— Вон то кафе еще открыто, — возразил Голеску, указывая на ярко освещенный павильон на краю площади.
Амонет долго смотрела на него, потом пожала плечами.
— Помоги ему встать, — сказала она.
Голеску поднял Эмиля за шиворот и поставил на ноги.
Поделиться книгой: