Ледовое небо

— Почему так строго? — впервые за все время поинтересовался Андрей Петрович. Его пронизывала дрожь, почти как там, на мысу, и слегка пошатывало. — Лучше поцелуй меня. А?

— Ты с ума сошел, — буднично произнесла она, не отрываясь от письма.

— Почему?

— Нашел место.

— А что? Превосходная хата! Можно сказать, сама Прозерпина предоставила ее нам для свиданий.

— Не знаю никакой Прозерпины, — сухо ответила она на шутку. — Посиди здесь, — попросила, — пока буду проявлять, — и скрылась за перегородкой с кассетой под мышкой.

— Неужели тебе не интересно? — продолжал он глупо настаивать, прислушиваясь к плеску раствора в кювете. Ставший отчетливым серный запах гипосульфита щипал ноздри.

— Валь! — позвал заскучавший Мечов. — Откликнись… Ау!

— Я занята.

— Но говорить-то ты можешь? Неужели не интересно, спрашиваю?

— Что именно?

— Как что?! — он разыграл неподдельное возмущение. — Целоваться тут. Это ж экзотика!

— Лично я такой экзотикой по горло сыта, — она усмехнулась, оттаивая. — Но у тебя, надеюсь, еще будет время на приключения в темноте. Не со мной, разумеется.

— Ты это о чем? — насторожился он, хоть и не знал за собой неискупленной вины. — Я ведь один на рыбалку ходил. Взаправду.

— На воре шапка горит, — она уже почти смеялась и затаенный смех смягчал ее низкий волнующий голос. — Просто я подозреваю, что тебе еще не раз придется побывать здесь, бедняжка.

— Но ведь не с тобой! — продолжал он дурачиться. — А эта Мери не в моем вкусе. Я блондинок люблю.

— На время забудь, — она прополоскала снимок и выскользнула из-за перегородки. — Ты болен.

— А чего у меня? — играя, он напустил на себя мальчишескую развязанность. Подозревая, впрочем, что это ей никак не понравится.

— Пневмония, мой дорогой, воспаление легких. Достукался.

— Да ну! — присвистнул он, хотя диагноз отнюдь не явился для него неожиданностью. — И что же дальше?

— Дальше? — она включила матовую панель, чтобы рассмотреть снимок по-сырому.

Словно приняв предложенную игру, она говорила с ним, как с ребенком. Но, чуткий на интонации, он улавливал в ее словах скрытое напряжение, пугавшую его отстраненность.

— Уколы? — он поморщился, притворившись, что страшно боится. — Не хочу! — и вдруг рассмеялся. — На будущей неделе сплошные заседания. Мне в президиуме сидеть.

— Хорошо, — кротко согласилась она. — Пропишем тебе рондомицин. Будешь глотать капсулы.

Ее покорность граничила с безразличием. Что-то было с ней не в порядке.

— Ты сердишься на меня? — проникновенно спросил Мечов. — Не надо, родная, с каждым ведь может случиться.

— Ах, Андрей! — она обреченно взмахнула рукой. — Ничего ты не понимаешь.

— Тогда в чем дело? Чего ты так?

— Ладно, — досадливо отмахнулась она. — Потом поговорим, в более подходящей обстановке.

— Валь… — Андрей попытался что-то возразить, но она решительно затрясла головой, разметав золотые роскошные волосы, и, повесив сушиться снимок, увлекла его за собой.

— Здесь не место выяснять отношения.

Он попытался обнять ее, но она выскользнула, шепнув торопливо:

— Пойдем, милый, пойдем, а то неудобно уже…

В освещенном коридоре их встретили Мери и Вера Ивановна. Начался профессиональный разговор, с профессиональными шуточками, и было им уже негде поговорить с глазу на глаз.

Мечов решил, что она просто перенервничала, когда завелась дурацкая свистопляска с вертолетами и из уст в уста стали передаваться самые невероятные слухи. Нужно успокоиться, прийти в себя, и постепенно их жизнь, непростые их отношения войдут в прежнее русло.

Думая так, Андрей Петрович, был очень недалек от истины. Он лишь сознательно не принимал в расчет одной малости. Просто заставлял себя не вспоминать и не помнил поэтому о горьком осадке, который неизбежно остается после каждой размолвки и потаенно растет и уже как-то влияет на будущее. Любовь никогда не умирает сразу, ее сживают со света ежедневно и ежечасно.

Винить хоть в чем-нибудь Валентину он, конечно, не мог. Но внутренне отчуждался от нее, когда страдал и казнился за собственную вину. Всем существом противился этому непрошеному незаконному ощущению, потому что никогда ничего не обещал ей, ничем себя бесповоротно не связывал. Понимая, что логика человеческих отношений сильнее и шире формальной логики слов, он противился собственному чувству, по-детски жестоко бунтовал. И тогда, в Адлере, он неосознанно затеял именно такой бунт. И выстоял. С тех пор каждый раз что-нибудь добавлялось по капле. Быть может, с той лишь разницей, что в последнюю свою эскападу он вообще не думал о Вале, не брал ее в расчет. Не из душевной черствости. Просто в голове не укладывалось, что она будет страдать. Ведь там, у костра, он уже знал, что с ним ничего не случится.

ПЕРВАЯ БЕСЕДА

В гостинице Лосева ждали. Едва он назвал себя, как пожилая администраторша сама проводила его в двухкомнатный люкс. Судя по электрическому самовару и обеденному сервизу на шесть персон с соответствующим набором ножей и вилок, обосновались здесь обстоятельно и надолго. Повесив костюм и разложив по гардеробным полкам рубашки, твердые от вложенных внутрь картонок, Герман Данилович подошел к окну. Переставив с подоконника на телевизор вазочку, в которой сиротливо мокли иззябшие ветки багульника, раскрыл неподатливые рамы.

Прохладный тугой ветерок, подхватив занавеску, закружился по комнате, навеки пропитавшейся затхлым табачным запахом.

Внизу четко очерченным кругом лежала голая клумба с обтесанным монолитом, а за нею, словно по линейке проложенный, Главный проспект. Он начинался прямо со ступеней выстроенной амфитеатром гостиницы и уходил в туманную даль. Недаром Заполярный город считался одним из самых протяженных в мире. Зато любой, даже самый отдаленный квартал отстоял от проспекта метров на триста, не более. Ближние здания с магазинами, ресторанами и кино, возведенные на скальном основании, показались Лосеву, успевшему наглядеться на свайные опоры, особенно массивными и потому надежными, незыблемыми. Облицованные шершавым камнем, они выглядели в сущности обычными городскими строениями, отнюдь не бастионами цивилизации на краю гиперборейской ойкумены. Но в обыденности и проявлялось полностью победное величие замысла. Даже в лютую полярную ночь человек мог чувствовать себя дома на этой широкой улице, застроенной без особых выдумок, но со столичным размахом.

В смежной комнате зазвонил телефон. В полной уверенности, что звонят кому-то из бывших жильцов, Лосев снял трубку.

— Герман Данилович? — прозвучал приветливый, чуточку вкрадчивый бас. — С вами Кусов говорит, из городского комитета. Добро пожаловать в наши края. Как долетели, Герман Данилович?

— Самым благополучным образом, — Лосев сделал выжидательную паузу.

— Не очень устали?

— Помилуйте, с чего?

— Вы уж простите, что так получилось. Мы, признаться, вас почему-то вчера ожидали. К тому же тут небольшое ЧП случилось, и товарищ Логинов был вынужден заняться лично. В суматохе, знаете ли…

— Пожалуйста, не беспокойтесь. А что за ЧП?

— Пустяковое дело, — сразу же дал задний ход Кусов. — Совершенно не для печати. Мы тут для вас материал подготовили. Настоящий, масштабный.

— Напрасно беспокоились, — Лосев непроизвольно поморщился. — Я пока и сам не знаю, что мне может понадобиться. Сначала освоиться надо, оглядеться.

— Конечно, конечно, — голос в потрескивающей мембране благодушно потеплел. — Предоставим вам такую возможность непременно. На сегодня у вас какие планы?

— Ничего определенного.

— Тогда, может быть, встретимся? Побеседуем предварительно?

— Буду только благодарен.

— Вот и лады. Сейчас подошлю за вами машину.

Горком, судя по всему, лишь недавно въехал в новое помещение. Внутри продолжались отделочные работы. Пахло сырой штукатуркой, карбидом. Забрызганную известкой парадную лестницу загораживали грубо сколоченные козлы. По пустым коридорам гулко разносились шутки и смех мастеров. Лишь на втором этаже, куда шофер провел корреспондента по угловой лестнице, стояла относительная тишина. На свежевыкрашенной стене висели портреты в золотых рамках, отциклеванный, но еще не натертый паркет покрывала малиновая ковровая дорожка. Ни табличек, ни номеров на дверях пока не значилось.

Петр Савельевич Кусов оказался человеком весьма пожилым, с нездоровыми мешками под глазами и лихорадочно румяными в склеротических жилках щеками. Бегло глянув на командировочное удостоверение, передал ого для регистрации секретарю и придвинул к столу кресло поудобнее.

— Присаживайтесь, — пригласил, церемонно склонив голову. — Для начала ознакомлю с одним документом, — вынул из папки заранее приготовленные бумаги и без всякого предуведомления начал читать, многозначительно акцентируя отдельные фразы.

Лосев вскоре догадался, что это была речь, которую произнес на торжественном митинге видный работник Совмина, посетивший комбинат в конце прошлого года. В ней должным образом отмечались успехи заполярного гиганта, героизм и самоотверженность рядовых тружеников и руководителей. Перечисляя фамилии, то бегло, то с расстановкой, Кусов даже легонько всхлипнул, когда назвал себя и, залившись краской, поспешно скомкал оставшуюся часть речи.

Закинув ногу на ногу и сцепив на колене пальцы, Герман Данилович едва удерживался от резкого замечания. Речь, которую его вынудили прослушать, безусловно содержала интересные для него идеи. Была она яркой, взволнованной и, вместе с тем, глубоко аргументированной. Можно было бы от души поблагодарить Петра Савельевича, если бы тот ознакомил его с подобным документом в более деликатной форме. Но это демонстративное прочтение, как бы закрывавшее раз и навсегда возможность любой дискуссии, показалось столь несвоевременным и неуместным, что Лосев почувствовал себя уязвленным. Такого, признаться, он никак не ожидал. Было смешно и стыдно.

Прослушав в полном молчании декламацию Кусова, он не проронил ни слова и после того, как Петр Савельевич бережно упрятал в папку сколотые скрепкой листы. Кусов, однако, расценил это молчание по-своему.

— Какие будут вопросы, Герман Данилович? — осведомился ом.

— А никаких! — Лосев вызывающе весело вскинул голову. — Поживем, увидим. Для начала я бы хотел договориться о встрече с Логиновым. Где он сейчас?

— Вероятно, у себя, — Кусов снял трубку. — Где Владлен Васильевич? — спросил, машинально рисуя цветочки на перекидном календаре. — Ах, на Хантайку вылетел! Ясненько. И когда ожидается?.. После шести, — значительно кивнув Лесеву, записал для него номер телефона.

— Рабочий день до скольких? — поинтересовался Герман Данилович.

— Ничего, звоните, — покровительственно заметил Кусов. — Он обычно допоздна задерживается. В чем, если не секрет, основная цель вашей командировки?

— Основная? Затрудняюсь пока сказать точно, но, видимо, прежде всего меня будут интересовать вопросы управления.

— Вам, конечно, известно, что наш комбинат назван в Письме ЦК КПСС, Совета Министров СССР, ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ в числе лучших? За короткий срок нам удалось накопить ценнейший опыт комплексного решения вопросов производительности труда, эффективности и качества производства.

— Что за вопрос? — пряча улыбку, кивнул Лосев. Он уже понял, с кем имеет дело, и ожидал лишь удобного момента, чтобы закончить беседу. Эта встреча не дала ему ровным счетом ничего, а материал, якобы подготовленный Кусовым, едва ли мог дополнить редакционное досье.

— Вы, надеюсь, обратили внимание, что «Правда» уделяет комбинату самое пристальное внимание? — спросил Герман Данилович, давая понять, какого рода публикации следует ждать от него, специального корреспондента. Прежде чем проститься, ему хотелось успокоить Кусова.

— Да-да, очень положительные выступления. В целом, я имею в виду. Конечно, попадаются и отдельные критические замечания, не без того, — Кусов снисходительно махнул рукой. — Но в основном, пишут достойно. В позапрошлом году, например, Константин Михайлович Симонов побывал… Масштабно осветил! Стратегически.

— Превосходный очерк! Читал. Но не по моей части.

— Поднимать героизм — почетная задача. Это касается всех.

— Совершенно с вами согласен, Петр Савельевич. Но, кроме героизма, есть ведь и другие составляющие успеха. Не так ли? В минувшей пятилетке, если не ошибаюсь, комбинат на шестнадцать процентов увеличил выпуск цветных металлов, а в текущем пятилетии предусмотрен еще более высокий рост. За счет чего, интересно?

— Как намечено, так и будет. Месячные планы перевыполняются.

— Не сомневаюсь. Но мне как журналисту важно проследить роль каждого фактора. Сколько, к примеру, может дать реконструкция производства и модернизация оборудования, сколько — интенсификация основных процессов. Или возьмем развитие рудной базы. Оно опережает сейчас производственные мощности. Хорошо это? А может, не очень? И до каких пор возможен дальнейший рост? И насколько эффективны методы управления?

— Вы полагаете, что ответ на все вопросы лежит в сфере управления?

— Не знаю, на все ли, но на многие — наверняка, — и, словно ставя последнюю точку, Лосев устремил на собеседника нарочито незаинтересованный взгляд. — На «Надежде», если мне память не изменяет, темпы возведения новых цехов отстают от плановых?

— Кто вам успел сказать?

— Помилуйте, Петр Савельевич, перед отъездом я внимательно проштудировал подшивку вашей городской газеты.

— Основательно подготовились.

— А как же иначе?

— Строительство Надеждинского завода, не скрою, наша главная забота. К сожалению, не все здесь зависит от нас, заполярцев. Генеральный подрядчик, Минэнерго то есть, не позаботился заблаговременно о создании собственной производственной базы. Вот и пришлось «Таймырэнергострою» довольствоваться нашими харчами. Комбинат взял их, можно сказать, на полное боевое довольствие. Что же касается жилья, материально-технических ресурсов, то, как говорится, по одежке приходится протягивать ножки. Самим не всегда хватает. Темпы!

— Вот мы и подошли с вами к вопросам управления, Петр Савельевич. Темпы, ресурсы и, между прочим, ситуацию с подрядчиком и со смежниками, которые тоже не всегда выполняют взятые на себя обязательства, — все это можно было предусмотреть, заранее спланировать и даже проиграть на ЭВМ, — Лосев замолк, осуждая себя за излишнюю запальчивость и вообще за то, что дал втянуть себя в этот никчемный спор.

Кусов бросил на него быстрый оценивающий взгляд и, словно выкладывая карты на стол, заметил!

— Я, извините, четвертый десяток работаю в Заполярье. Пока хозяином всему считался комбинат, все было, как штык. Вопросы решались оперативно и четко, без всяких компьютеров, — он осуждающе покачал головой. — Но жизнь идет, развивается… Проблемы, которые можно было разрешить простым поднятием трубки, — тронул ближний, нежно-розового оттенка телефон и не удержал вздоха, — обрастают ненужными сложностями. Доколе, как говорится?

— Отныне и присно, — кивнул Лосев. — Боюсь, что к простым рецептам возврата не будет. Дальше — сложнее.

— Похоже, вас это радует?

— Я, видите ли, по специальности социолог, — улыбнулся Лосев. — Независимые от людской воли экономические процессы не могут меня ни радовать, ни огорчать. Я лишь констатирую, что в развитии общества каждый новый шаг достигается ценой все больших и больших усилий. Другое дело, что планирование и научная организация труда позволяют нам свести до возможного минимума лишние издержки. Вы согласны?

— Не знаю, — вновь покачал головой Кусов. — Многие сложности представляются мне надуманными, — его широкая, сохранившая давние трудовые отметины рука непроизвольно сжалась в кулак. — Просто нужен крепкий хозяин. У нас некоторые думают, что стоит комбинату получить права главка и все трудности разрешатся, как по щучьему велению. Как бы не так! Не то, что у главка, у министерства нет настоящей власти. Все приходится согласовывать, до бесконечности утрясать.

— И это тоже характерная черта развитого социализма. Власть, уважаемый Петр Савельевич, и управление — понятия совершенно неоднозначные.

— Вот и скверно, что так. В войну мы здесь все сами делали — от станков до ходиков, и давали, как надо, легирующие на броню. Время, конечно, было исключительное, я понимаю, но вместе с тем и показательное. Люди довольствовались минимальным. Производство, быт — все подчинялось главной задаче. Сдается, порой, что кое-кто с жиру беситься начинает. И готов большие средства на ветер пустить во имя достижения второстепенных, мягко говоря, целей.

— Каких именно? Любопытно? — быстро спросил Лосев. Разговор начинал становиться интересным.

— Не посчитайте меня за ретрограда, Герман Данилович, но я не любитель крайностей. Затронем хотя бы вопрос окружающей среды. Своевременно он поднят? Безусловно, своевременно. Самое время браться нам теперь за природовосстановление. Когда решалась судьбы угольных шахт, я первый поднял руку за консервацию, потому что преимущества газа были налицо.

Газ не только оздоровил атмосферу, но прямо-таки преобразил город, обеспечил его второе рождение. Но в последнее время пошли разговорчики, что и газ не так уж хорошо, что, дескать, напортачили мы с трубами и оттого, мол, страдают олени да песцы. Во-первых, нужно доказать, верно ли это. Я, например, сомневаюсь. Во-вторых, сама постановочка вызывает удивление. С одной стороны, индустриальный гигант, производство общегосударственного значения, с другой — сотня-другая диких оленей. Нонсенс! Дамский каприз… Вы не поверите, но нашлись у нас мудрецы, готовые чуть ли не отказаться от третьей, до зарезу необходимой городу, нитки. Представляете себе? Как видите, я не скрываю от вас наших недостатков. Напротив, по мере сил, ориентирую на них, потому что партийная печать — огромная сила.

— Все, что вы рассказали, очень интересно. Но надо выслушать и другую сторону. Кто конкретно предлагал отказаться от газопровода?

— А, задело за живое? Очень хорошо! Нужную, значит, подкинул темку. Уверен, что вы быстро сумеете сориентироваться и сделать верные выводы. Ну, да мы еще не раз с вами потолкуем… Но об одном хотелось бы с вами сразу договориться, Герман Данилович, — Кусов неуловимо перевел разговор в иное русло. — Прежде чем печатать статью, дайте пробежать взглядом… А? И вам страховка от непроизвольной какой опечатки будет и нам спокойнее. Я, как видите, тоже за всяческое согласование. Дело-то у нас общее.

Лосев начинал понимать, что Кусов совсем не так прост, как показался сначала, и, по-видимому, глубоко предан своему Заполярному городу, точнее, тому неизменному образу, который раз и навсегда запечатлелся в памяти. Было в этом что-то от слепой родительской ревности. От бессильной и горькой обиды на то, что дети зажили своей отдельной жизнью и строят ее совсем не так, как хочется отцам. По-человечески оно было понятно, социально — не внушало никакого сочувствия.

— Едва ли я смогу показать вам свой опус, — сказал после продолжительного молчания Лосев. — Я ведь не репортер и писать стану уже по возвращении.