Серая Женщина

Первым увидел гостя, поднимавшегося к дому, мистер Притчард, чинивший на берегу сети, вернулся и оказал гостю сердечный и почтительный прием. И лишь после этого дочь скромно, с опущенным взором и внушенным разговорами и советами отца сознанием важности момента, решилась присоединиться к обществу. В глазах молодого сквайра сдержанность и смущение придали ей особое очарование.

День выдался слишком солнечным и жарким – совершенно неподходящим, чтобы сразу отправиться стрелять чирков, так что Оуэн с радостью принял приглашение разделить семейную трапезу, впрочем – не слишком настойчивое. Овечий сыр – очень сухой и жесткий, овсяные лепешки, вымоченные и обжаренные куски сушеной ягнятины, восхитительное масло и свежая пахта с настоянным на ягодах рябины местным ликером – вот из чего состоял скромный обед. За столом царила такая теплая, домашняя, гостеприимная атмосфера, что Оуэн наконец-то оттаял душой и сердцем. Действительно, в те дни валлийские сквайры отличались от простых крестьян скорее широтой и суровым изобилием образа жизни, чем тонкостью кухни.

В наши дни в Ллине валлийское дворянство ничуть не уступает саксонским соседям в дорогой элегантности жизни, но в то время (когда во всем Нортумберленде работала лишь одна мастерская по изготовлению оловянной посуды) ничто в образе жизни Эллиса Притчарда не покоробило нежных чувств сквайра.

За столом молодые люди говорили мало, зато отец рассуждал обо всем на свете, явно не обращая внимания на пламенные взгляды и рассеянную манеру гостя. Глубже осознавая собственные чувства, Оуэн все скромнее их выражал, так что вечером, вернувшись с охоты, приветствовал Нест с особой застенчивостью.

Таким стал первый посвященный Нест день, хотя поначалу молодой человек считал необходимым маскировать истинную цель своих посещений. В это счастливое время любви и прошлое, и будущее утратило значение.

Со своей стороны, Эллис Притчард прибег ко всем мыслимым житейским уловкам, а его дочь – к женским хитростям, чтобы наполнить визиты радостью и привлекательностью. На самом же деле бедного молодого человека радовало само проявление доброжелательности, столь редкое в его одинокой жизни. Он покидал родной дом, где пренебрежение рождало осторожность в выражении желаний; где теплые слова слышались исключительно в адрес других; где его присутствие или отсутствие оставалось незамеченным. А в Тай-Глассе все, включая маленькую дворняжку, громким лаем требовавшую внимания и ласки, радовались его приходу. Рассказ о прошедшем дне всякий раз встречал искренний интерес Эллиса. Когда же он переходил к Нест, неизменно занятой прялкой или маслобойкой, то яркий румянец, пристальный взгляд и постепенное приятие все более смелых ласк дарили безмерное очарование. Эллис Притчард был арендатором поместья Бодуэн, а потому обладал множеством серьезных причин держать визиты молодого сквайра в тайне. Сам же Оуэн, не желая нарушать солнечный покой безмятежных счастливых дней домашними неприятностями, с готовностью использовал все ухищрения, предложенные Эллисом, для частых прогулок в сторону его дома. Молодой человек, конечно, понимал – больше того, с радостью ожидал логического завершения взаимного довольства. Он не сомневался, что отец мечтает о браке дочери с наследником Бодуэна. Так что, когда Нест спрятала лицо в изгибе его шеи, к тому же крепко обвив ее руками, и прошептала на ухо слова любви, Оуэн с искренней радостью принял привязанность. Даже при том что не отличался высочайшими принципами, он ни разу не попытался получить Нест на иных принципах, кроме брака. Произнося торжественную клятву у алтаря, он мечтал о вечной любви и вечном единстве сердец.

В то время и в том месте организовать тайный брак не составляло особого труда. Одним ветреным осенним днем Эллис Притчард отвез молодых на лодке вокруг мыса Пентрин в Лландутрвин и там собственными глазами увидел, как дочь превратилась в будущую леди Бодуэн.

Часто ли нам приходилось наблюдать, как легкомысленные кокетливые непоседливые девушки, выйдя замуж, сразу остепеняются? Достигнув главной жизненной цели, вокруг которой вращались все капризы и причуды, они воплощают в жизнь прекрасную сказку об Ундине[39]. Счастье семейной жизни наделяет их новым светом, а место прежних суетных попыток привлечь внимание и восхищение занимает несравненная мягкость и нежность души. Нечто подобное произошло и с Нест Притчард. Если поначалу она стремилась привлечь молодого сквайра Гриффитса, то вскоре – задолго до свадьбы – возникла любовь более глубокая, чем ей доводилось испытывать прежде. А сейчас, когда он стал ей супругом, родилось желание любыми способами сгладить то несчастное существование, которое, как подсказывала женская интуиция, Оуэн вел дома. Приветствия были неизменно окрашены деликатным выражением любви, а внимание к вкусам мужа постоянно проявлялось в манере одеваться, проводить время, даже думать.

Неудивительно, что молодой сквайр Гриффитс представлял день свадьбы с благодарностью, редко возникающей в неравных браках. Неудивительно, что сердце взволнованно билось всякий раз, когда он поднимался по извилистой тропинке и издалека видел, что, несмотря на порывистый ветер, Нест уже стоит на крыльце, чтобы его встретить, а в маленьком окне, словно маяк во тьме, мерцает заботливо зажженная свеча.

Сердитые речи и недобрые поступки домашних мгновенно стирались из сознания. Оуэн думал о принадлежавшей ему любви, об обещании новой любви, которая должна была вскоре возникнуть, и едва ли не улыбался, думая о жалких попытках разрушить его мир.

Прошло еще несколько месяцев, и рано утром, получив в Бодуэне тайное и срочное сообщение, молодой отец торопливо вошел в Тай-Гласс и услышал тоненький писк. Бледная, слабая, но счастливая новоиспеченная мать протянула супругу младенца и показалась еще прекраснее той яркой веселой девушки, которая завоевала его сердце в деревенской гостинице в Пенморфе.

И все же проклятие действовало! Исполнение пророчества неумолимо близилось!

Глава 2

После рождения мальчика миновали осень, зима, весна и жаркое, солнечное, великолепное лето. Год клонился к завершению: мягкие спокойные дни сменялись ясными морозными ночами, а за ними наступали наполненные серебряными туманами утра. Яркие краски цветов померкли, однако появились богатые оттенки пестрых листьев, лишайников, золотистых утесников. Если и наступило время увядания, то увядание дарило новую красоту.

Стремясь порадовать супруга любым доступным способом, Нест занялась садоводством и украсила каждый уголок некогда неухоженного двора множеством нежных горных растений, пересаженных сюда не столько за их редкость, сколько за красоту цветения. Под окном ее комнаты пышно разросся куст розы эглантерии, который они с Оуэном вместе посадили крошечным отростком. В такие моменты Оуэн забывал обо всем на свете, кроме нынешнего счастья: все заботы и печали прошлого, все неприятности и опасности будущего тонули в густом тумане. Мальчик рос таким прелестным, что любящий отец видел в нем благословение свыше. Одним солнечным осенним утром Нест вынесла его на крыльцо навстречу поднимавшемуся по тропинке Оуэну, и малыш радостно заверещал и захлопал в ладошки. Когда же все трое вместе вошли в дом, трудно было сказать, кто из них счастливее. Оуэн держал сына на руках и веселил, в то время как Нест занималась каким-то несложным рукоделием. Сидя возле окна и то и дело отвлекаясь от работы, чтобы взглянуть на мужа и сына, она рассказывала обо всем, что произошло за последний день: о новых умениях ребенка, о вчерашнем улове, о долетевших из Пенморфа сплетнях. Она давно заметила, что при любом упоминании связанных с Бодуэном обстоятельств муж начинал нервничать, и постепенно совсем перестала говорить о его доме. В последнее время молодой сквайр особенно страдал от раздражительности и гневливости отца. Проявляясь в мелочах, несправедливость тем не менее больно ранила.

Пока супруги беседовали, лаская друг друга и любимого ребенка, окно заслонила тень. Прежде чем они успели понять, что это было, тень исчезла, а спустя мгновение открылась дверь и в комнату вошел сквайр Гриффитс собственной персоной, остановился и посмотрел сначала на сына – счастливого, жизнерадостного, гордо сжимавшего в объятиях чудесного младенца и вовсе не похожего на того мрачного, пассивного молодого человека, которым он представал дома, – затем взгляд его упал на Нест – бледную, испуганную, дрожащую. Опустив на колени рукоделие, она не осмелилась встать со скамьи, а лишь безмолвно смотрела на мужа, словно нуждалась в защите.

Побледнев от едва сдерживаемой ярости, некоторое время сквайр молча переводил взгляд с сына на сноху, а когда заговорил, каждый звук голоса, казалось, наполнился свинцовой тяжестью. Он обратился к сыну.

– Эта женщина… Кто она? – прогремел Гриффитс.

Оуэн на миг задумался, а потом ответил ровным, спокойным голосом:

– Отец, эта женщина – моя жена.

Он хотел было извиниться за долгое молчание, попросить у отца прощения за то, что не сказал о женитьбе прежде, но сквайр Гриффитс с пеной у рта набросился на Нест с оскорблениями:

– Значит, то, что мне говорили, правда! Ты женился на ней! Женился на Нест Притчард, известной шлюхе! И вот теперь ведешь себя так, как будто не опозорился навечно, связав себя с падшей девкой! А она сидит и изображает скромницу, хотя давно уже примерила на себя роль будущей леди Бодуэн. Но я переверну небо и землю, чтобы не позволить самозванке ступить на порог дома моих предков!

Поток брани вылился с такой бешеной скоростью, что Оуэн не успел вставить ни слова возражения, и лишь когда сквайр замолчал, бросился вперед и воскликнул:

– Отец, тебя бессовестно обманули! Нест Притчард не шлюха! Да, это гнусная ложь! – Справившись с гневом, он сделал шаг к отцу и уже тише добавил: – Она так же чиста, как твоя собственная супруга, и, более того, как дорогая, бесценная матушка, которая подарила мне жизнь, а потом покинула, и мне пришлось в одиночестве пробиваться по жизни.

– Глупец! Бедный глупец! – выкрикнул сквайр.

В этот момент ребенок – крошка Оуэн – безмолвно переводивший глазенки с одного разъяренного лица на другое и с серьезным видом пытавшийся понять, что так разгневало всегда доброго ласкового отца, захныкал, чем привлек внимание сквайра и вызвал новый прилив бешенства.

– Наивный бедный слабый глупец! Возится с чужим отродьем как с собственным!

Оуэн непроизвольно прижал к груди испуганное дитя и усмехнулся в ответ на подоплеку прозвучавшей клеветы. От столь неожиданной реакции сквайр окончательно утратил ощущение реальности:

– Я требую, если хочешь считать себя моим сыном, отказаться от отпрыска этой бесстыдной порочной девки! Сию же секунду!

В порыве безудержного гнева, понимая, что Оуэн не собирается исполнять его требование, сквайр выхватил младенца из отцовских объятий и, швырнув его матери, в ярости выбежал из дома.

Бледная и неподвижная как мрамор, Нест, в ужасе от услышанного, раскрыла объятия навстречу ребенку, мальчик, вместо того чтобы найти успокоение на мягкой материнской груди, ударился об угол деревянной скамьи и упал на каменный пол.

Оуэн тут же подбежал поднять ребенка, но тот лежал так неподвижно, что отца охватил ужас. Он склонился над сыном, и в этот момент глазки его конвульсивно закатились, по крошечному тельцу пробежала судорога, а крошечные губки замерли в вечном покое.

Судорожный вздох мужа донес до Нест горькую правду. Она сползла со скамьи, на которой сидела, упала рядом с сыном в такой же мертвой неподвижности, и уже не слышала ни горестных уговоров, ни просьб, ни мольбы Оуэна.

Несчастный одинокий супруг и отец! Всего несколько мгновений назад он наслаждался счастьем любви и тепла, любовался обещанием долгих лет на сияющем здоровьем личике сына и радовался пробуждению души и ума. И вот перед ним неподвижный застывший образ. Сын больше никогда не обрадуется приходу отца, никогда не потянет навстречу ему крошечные ручки. Милый его лепет отныне будет звучать только во снах, но никогда в жизни! А рядом с мертвым младенцем забылась в спасительном беспамятстве несчастная мать – оклеветанная, сраженная горем Нест! Оуэн поборол накатившую слабость и попытался привести жену в чувство, но, увы, безуспешно.

Около полудня Эллис Притчард вернулся домой, не представляя, какое зрелище его ожидает, но, несмотря на потрясение, ему удалось вернуть дочь к жизни.

Постепенно Нест начала реагировать на звуки. Ее уложили в постель в темной спальне, и она забылась тяжелым сном. Только тогда подавленный неотвязной мыслью супруг осторожно высвободил руку от судорожного пожатия и, запечатлев на восковом лбу прощальный поцелуй, поспешно покинул и комнату, и дом.

У подножия холма Моел-Гест, примерно в миле от Тай-Гласса, в зарослях шиповника и белой брионии с мягкими завитками спрятался хрустальный пруд – чистейшее зеркало для синего неба. У берегов плавали широкие зеленые листья водяных лилий, а при свете солнца навстречу лучам из прохладной глубины поднимались великолепные цветы. Труднопроходимые заросли наполняли бесчисленные звуки. Щебет птиц в ветвях деревьев, неумолчный гул витавших над прудом насекомых, звон далекого водопада, блеяние пасущихся на холме овец – чудный хор создавал восхитительную гармонию природы.

Еще пару лет назад, во время одиноких блужданий в поисках покоя, этот уголок оставался одним из любимых приютов Оуэна. И сейчас, выйдя из Тай-Гласса, он интуитивно направился сюда, стараясь быстрой ходьбой заглушить нарастающую агонию.

Наступило то время дня, когда заявляет о себе грядущее изменение погоды. Маленький пруд больше не отражал яркую синеву неба, а повторял темные слоистые облака. Время от времени порыв ветра срывал осенние листья, а мирная музыка терялась в завываниях ветра на скрывавшихся в горных расщелинах болотах. А вскоре начался дождь и, усиливаясь с каждой минутой, превратился в ливень.

Только Оуэн ничего не замечал. Сидя на мокрой земле, закрыв лицо ладонями, все свои силы – и умственные, и физические – он сосредоточил на обуздании огненного потока крови, бурлящего и обжигающего мозг, угрожая свести с ума.

Призрак мертвого сына стоял перед ним, громко умоляя о мести, но когда несчастный молодой отец осознал, кому просит отомстить младенец, то содрогнулся от ужаса, ибо это был его собственный батюшка!

Снова и снова Оуэн пытался остановить поток мыслей, но круг замкнулся и не освобождал сознание. В конце концов ему удалось обуздать страсть и немного успокоиться. Теперь можно было попытаться подумать о планах на будущее.

В страшной реальности момента Оуэн не заметил, что отец ушел, так и не узнав о трагическом исходе своего визита. Ему казалось, что сквайр Гриффитс видел все, а потому решил отправиться в Бодуэн и поведать о причиненном несчастье, сразить глубиной горя, но тут пришло на ум воспоминание о давнем проклятии и навеяло ужас. Оуэн испугался не справиться со стихийной страстью и утратить контроль над собственными действиями.

В результате долгих размышлений Оуэн решил не трогать отца, а вот Нест увезти в какую-нибудь далекую страну, где она сможет забыть про свое горе, а ему придется зарабатывать на жизнь трудом и не останется времени на переживания.

Однако, углубившись в подробности плана, Оуэн вспомнил, что все его деньги (а в этом отношении сквайр Гриффитс отнюдь не проявлял жадности) заперты в секретере. Напрасно он искал выход из сложившегося затруднительного положения: не оставалось ничего иного, как только отправиться в Бодуэн, и единственное – больше того, твердое – намерение заключалось в том, чтобы избежать встречи с отцом.

Оуэн встал и по едва заметной тропинке побрел в постылый дом. В потоках дождя Бодуэн показался еще мрачнее, чем обычно, и все же молодой человек посмотрел на него с сожалением: как бы уныло ни проходила там жизнь, предстояло покинуть поместье на долгие годы, если не навсегда. Вошел он через боковую дверь, открывавшуюся в коридор, где располагалась его комната с книгами, ружьями, удочками, принадлежностями для письма, документами и прочими нужными вещами.

Здесь он принялся торопливо собирать все необходимое для путешествия, ибо, помимо страха перед нежелательной встречей, руководствовался стремлением отправиться в путь как можно скорее, если только Нест сможет выдержать испытание. Оуэн пытался представить, какие чувства испытает отец, поняв, что когда-то любимый сын навсегда покинул родной дом. Пожалеет ли он о своем поведении и вспомнит ли с горечью того любящего, ласкового мальчика, который в былые дни не отставал он него ни на шаг? Или, увы, всего лишь порадуется, что препятствие к нынешнему счастью – согласию с женой и странной привязанности к ее ребенку – наконец-то само собой устранилось? Отпразднуют ли они его отъезд? Потом подумал о Нест – потерявшей дитя молодой матери, еще не успевшей в полной мере осознать тяжесть утраты. Несчастная Нест! Глубоко любящая, искренне преданная! Как ее успокоить? Оуэн представил жену в чужом краю: безутешную в материнском горе, тоскующую по родным горам, – но даже эта мысль не поколебала твердого намеренья Оуэна. Идея, что только огромное расстояние между ним и отцом сможет отвести проклятие, все мрачнее нависавшее, пока он оставался на обозримом расстоянии от убийцы своего ребенка, овладела разумом неумолимо.

Оуэн уже почти закончил сборы и с нежностью подумал о скорой встрече с женой, когда дверь неслышно открылась и в поисках каких-то вещей названного брата в комнату заглянул проказливый Роберт. Увидев хозяина, он в нерешительности помедлил, но буквально мгновение, потом дерзко вошел, положил ладонь на рукав Оуэна и осведомился:

– Как поживает шлюха Нест?

Желая оценить эффект от своих слов, Роберт ехидно заглянул в лицо Оуэна, но пришел в ужас от того выражения, которое увидел, и бросился к двери. Оуэн же тем временем постарался убедить себя, что он всего лишь ребенок: не понимает смысла того, что услышал от взрослых и повторил.

Спрятавшись в коридоре, Роберт продолжал выкрикивать оскорбления, и ладонь Оуэна, словно стремясь обуздать нарастающий гнев, сама собой сжала рукоять пистолета. Он держался, пока несносный мальчишка говорил гадости про него и Нест, но когда тот перешел к насмешкам над бедным мертвым младенцем, не справился с собой и, прежде чем обидчик успел скрыться, схватил его за руку и с силой ударил.

Уже в следующее мгновение он пришел в себя: остановился, ослабил хватку и, к своему ужасу, увидел, как Роберт сполз на пол. На самом же деле, наполовину оглушенный, наполовину испуганный, хитрюга предпочел изобразить обморок.

Увидев его лежащим без движения, несчастный Оуэн горько раскаялся в содеянном и собрался переложить мальчика на широкую резную скамью, чтобы привести в чувство, но в это мгновение появился сквайр.

Скорее всего, в то утро в Бодуэне лишь один человек оставался в неведении относительно отношений наследника с Нест Притчард и ее ребенком. Как бы ни старался молодой человек скрыть свои посещения Тай-Гласса, они происходили слишком часто, чтобы остаться незамеченными. К тому же изменившееся поведение переставшей появляться на танцах Нест говорило само за себя. Однако в Бодуэне непреложно властвовало влиятельное, хотя и не признанное официально мнение миссис Гриффитс: до тех пор пока госпожа этого не позволит, никто не смеет поставить сквайра в известность о произошедшем.

Наконец пришло время, когда она сочла возможным сообщить супругу о семье сына, но так, как ей выгодно: обливаясь слезами и всячески подчеркивая сомнительную репутацию Нест. По ее словам, недостойное поведение снохи не прекратилось и после замужества: она по-прежнему была, по старинному валлийскому выражению для посрамления женской репутации, «женщиной рощ и кустов».

Сквайр Гриффитс без труда нашел Оуэна в Тай-Глассе, куда отправился с одной целью: вылить на сына испепеляющий гнев, – и устроил ужасную сцену, свидетелями которой мы стали. Легче ему не стало, и дом Притчарда он покинул еще более разгневанным, чем туда пришел, а вернувшись в Бодуэн, услышал коварные намеки жены. Тем временем из холла донеслись странные звуки, среди которых послышался голос Роберта, и мгновение спустя сквайр увидел бездыханное тело своего любимца в руках Оуэна, лицо которого еще пылало как в огне. Отец обратился к сыну с негромкими, но исполненным ненависти словами. Тот слушал сдержанно, храня гордое молчание и не позволяя себе ответить тому, кто нанес ему куда более тяжкий, фатальный удар. Вдруг в комнату вошла мачеха. При виде ее естественных чувств гнев сквайра воспламенился с новой силой, а подозрение, что нападение на Роберта было заранее спланировано, прозвучало в обвинениях в форме доказанной истины. Он призвал домочадцев – якобы для того, чтобы оградить себя и жену от агрессии сына, – и теперь слуги стояли вокруг и в недоумении переводили взгляды с бившейся в истерике миссис Гриффитс на разгневанного сквайра и далее, на молча взиравшего на эту вакханалию печального Оуэна. Молодой человек, казалось, ничего не замечал, а слова отца не достигали его слуха. В сознании стоял образ невинно убиенного младенца, а в истошных воплях мачехи слышались стоны другой – еще более тоскующей и обездоленной женщины.

К этому времени Роберт открыл глаза, и, хотя все еще страдал от последствий ударов, происходящее вокруг воспринял вполне адекватно.

Если бы Оуэн остался в одиночестве, сердце его наполнилось бы жалостью и состраданием к жертве собственной несдержанности, но сейчас несправедливость и боль ожесточили душу. Он отказался от попытки оправдания и даже не попытался воспротивиться заточению, провозглашенному сквайром, до того момента, пока доктор не вынесет профессиональное заключение относительно состояния Роберта. И только когда его, словно дикого хищного зверя, заперли в комнате на засов, он вспомнил о несчастной Нест, переживавшей горе в одиночестве и так нуждавшейся в участии и поддержке. Как там она? Что подумает о его отсутствии? Вдруг вообразит, что он поверил словам отца и бросил ее в тяжком, невосполнимом горе? От этой мысли Оуэн пришел в безумную ярость и начал искать путь к избавлению.

Его заключили в маленькую пустую комнату на втором этаже – с резными дубовыми панелями на стенах и такой массивной дверью, что выдержала бы усилия дюжины крепких мужчин. Окно, как это было принято в старинных валлийских домах, располагалось над камином с трубами по обе стороны, которые образовывали с внешней стороны подобие выступа. Конструкция представляла собой легкий путь к спасению, даже если бы узник не испытывал столь отчаянной решимости. Таким образом, осторожно спустившись по выступу, Оуэн смог бы незаметно исполнить первоначальное намерение: вернуться в Тай-Гласс.

Буря утихла, и залив осветился бледными лучами солнца. Именно в эту минуту молодой человек спустился из окна и, прячась в обширной предвечерней тени, прошел к небольшой травянистой площадке в саду, на вершине крутой, нависающей над морем скалы. Отсюда он часто спускался на прочно укрепленной веревке в неизменно стоявшую наготове в глубоких водах маленькую парусную лодку (подарок отца – увы, давно минувших дней!). Оуэн всегда держал лодку в этом месте, поскольку оно находилось близко к дому, но сейчас, чтобы не выходить на освещенный солнцем участок двора перед окнами, без малейшего укрытия или тени, пришлось обойти пространство по периметру неухоженного подлеска, который, если бы кто-нибудь им занялся, вполне можно было бы превратить в кустарник. Шаг за шагом тайком пробираясь сквозь заросли, беглец слышал голоса гулявших неподалеку отца и мачехи. Сквайр нежно что-то говорил, утешая жену, а та упорно на чем-то настаивала. Потом пришлось спрятаться от поварихи, возвращавшейся с огорода с пучком овощей. Вот так наследник поместья Бодуэн навсегда покидал родной дом в надежде избежать семейного проклятия. Наконец он вышел на площадку и, вздохнув свободно, склонился, чтобы отыскать спрятанный в сухом месте под плоским круглым камнем моток веревки. В таком положении он не увидел приближавшегося отца, а от шума крови в ушах не услышал шагов. Сквайр схватил сына сзади, прежде чем тот успел понять, кто на него напал в тот самый миг, когда свобода была так близка. Пытаясь вырваться, Оуэн импульсивно вступил в борьбу с неведомым врагом и с силой толкнул его на только что сдвинутый неустойчивый камень.

Сквайр сорвался и полетел вниз, а вслед за ним полетел и сам Оуэн, следуя инерции внезапно прекратившегося сопротивления и даже, возможно, непреодолимому стремлению спасти отца. Хорошо зная и скалу, и море, он интуитивно выбрал более безопасное место, чем то, куда невольно столкнул сквайра. Падая, соперник с силой ударился головой о край лодки и, скорее всего, погиб еще до того, как утонул в море. Оуэн не видел ничего, кроме осуществления проклятия. Пытаясь спасти отца, он нырнул в глубину в поисках уже утратившего гибкость тела, увидел его, схватил, поднял и перевалил через борт лодки. Измученный невероятным усилием, он и сам начал было тонуть, но все-таки смог уцепиться, подтянуться на руках и забраться в качающееся на волнах суденышко. На дне лежал отец с глубокой раной на разбитой голове и черным, залитым кровью лицом. Напрасно Оуэн пытался ощутить биение пульса, услышать стук сердца: признаков жизни не было. Тогда он принялся звать в напрасной надежде разбудить мертвого:

– Отец, отец! Вернись! Очнись! Ты не знал, как я тебя любил, как мог бы любить даже сейчас, если бы только… О господи!

В сознании возник образ мертвого младенца, и Оуэн воскликнул:

– Да, отец! Ты же не знал, как он упал, как умер! Если бы только у меня хватило сил рассказать тебе! Если бы ты захотел меня выслушать! А теперь все кончено! О, бедный отец!

Неизвестно, то ли миссис Гриффитс услышала крики, то ли просто отправилась искать мужа, то ли, что более вероятно, обнаружила побег пасынка и пришла, чтобы сообщить об этом сквайру, но внезапно Оуэн услышал прямо над головой ее голос: мачеха звала супруга.

Храня молчание, он неслышно завел лодку под скалу – так близко, что борт коснулся камней, а свисающие ветки закрыли ее от взоров сверху. Чтобы надежнее спрятаться, он, промокший до костей, лег на дно рядом с мертвым отцом и вдруг вспомнил раннее детство, когда сквайр только овдовел. Тогда сын делил постель с отцом и по утрам будил его, чтобы услышать какую-нибудь старинную валлийскую легенду.

Трудно сказать, сколько Оуэн пролежал, окоченев и утратив ощущение кошмарной реальности, но все-таки очнулся и заставил себя подумать о Нест.

Достав большой парус, он прикрыл тело, а потом онемевшими руками взял весла и начал грести в открытое море, по направлению к Криссиету. Двигаясь вдоль берега, отыскал среди камней глубокую расщелину, завел туда лодку и поставил на якорь. Едва держась на ногах и мечтая упасть в темную воду, чтобы обрести покой, но в то же время инстинктивно выбирая самые надежные места, чтобы поставить ноги, выбрался наверх по почти отвесной скале и, словно спасаясь от погони, с безумной энергией побежал в сторону Пенморфа. Долго бежал Оуэн, но вдруг словно споткнувшись, остановился, развернулся и так же быстро побежал обратно, к скале. Там он бросился ничком на край и посмотрел вниз, в лодку, в надежде уловить хоть малейший признак жизни: возможно, изменившееся положение савана. Внизу царила мертвая неподвижность, но внезапно луч света создал иллюзию легкого шевеления, и Оуэн бросился туда, где скала спускалась ближе к поверхности воды, разделся и поплыл к лодке. Увы, его встретила лишь тишина! Минуту-другую он не осмеливался приподнять парусину, но потом, испугавшись вновь испытать тот же ужас, что приказал вернуться – не бросать отца без помощи, когда в теле мелькнула искра жизни, – заставил себя снять покров. Встретив мертвый взгляд, он опустил отяжелевшие веки, подвязал челюсть, а потом подтянулся на руках и, поцеловав холодный лоб, проговорил едва слышно:

– Таково мое проклятие, отец! Было бы лучше, если бы я умер, едва родившись!

Дневной свет уже померк. Драгоценный дневной свет! Оуэн поплыл обратно, выбрался на берег, оделся и опять отправился в Пенморф. А когда открыл дверь Тай-Гласса, сидевший в темном углу возле печки Эллис Притчард взглянул на него укоризненно и проворчал угрюмо:

– Наконец-то вернулся! Никто из наших не бросил бы жену в одиночестве горевать над мертвым ребенком. И никто из наших не позволил бы деду убить родного внука. Я забираю у тебя свою дочь навсегда.

– Я ничего ему не говорила! – в отчаянии воскликнула Нест, жалобно глядя на мужа. – Он только спросил, кто приходил, а об остальном догадался сам.

Обезумев от горя, она продолжала укачивать младенца, словно живого, а Оуэн подошел к Эллису Притчарду и приказал сурово:

– Молчите! Не должно ни прозвучать лишнего слова, ни свершиться лишнего деяния. Больше сотни лет предназначение ждало меня. И вот время настало, и человек пришел сам. А я исполнил то, что было назначено много поколений назад!

Эллис Притчард, конечно, слышал о старинном проклятии его рода и даже смутно верил в предсказание, но никак не думал, что оно осуществится при нем и непосредственное его затронет. Однако он настолько плохо знал характер Оуэна, что решил, будто бы тот намеренно отомстил за гибель новорожденного сына. Рассматривая поступок с этой точки зрения, истинный валлиец счел убийство поступком, несколько превышающим справедливое наказание за страдания единственной дочери, но он понимал, что суд отнесется к событию совсем иначе. Даже мягкое валлийское законодательство того времени не оставило бы без расследования смерть такого уважаемого человека, как сквайр Гриффитс, поэтому проницательный Эллис Притчард задумался, как на время спрятать преступника.

– Пойдем. Успокойся и не бойся: это твоя судьба, а не твоя вина. – Он положил руку зятю на плечо и спросил изумленно: – Да ты весь мокрый! Откуда такой? Нест, – обратился он к дочери, – твой муж промок до костей и продрог, потому и выглядит таким бледным и изнуренным.

Та бережно опустила младенца в колыбель. Плохо соображая от горя и слез, она не поняла смысла слов Оуэна об исполнившемся пророчестве, а может, и вообще не услышала признания.

Теплое прикосновение растопило заледеневшее сердце Оуэна, и он прошептал, сжимая жену в объятиях:

– Ах, Нест, любишь ли ты меня еще? Можешь ли любить, дорогая?

– Почему же нет? – не переставая плакать, ответила несчастная женщина. – Люблю еще больше, ведь ты отец моего бедного сыночка!

– Но, Нест!.. Объясните же ей, Эллис, вы же знаете!

– Незачем, незачем, – решительно отказался тесть. – Девочке и так есть, о чем подумать. Беги, скорее, дочка, и принеси мой воскресный костюм.

– Ничего не понимаю! – воскликнула Нест, сжав лоб ладонями. – Что мне нужно объяснить? И почему ты такой мокрый? Помоги Господь несчастной дурочке: не знаю, что означают твои странные слова и твой странный вид! Знаю только, что мой мальчик мертв!

И она снова безудержно разрыдалась.

– Иди же, Нест! Быстрее! Принеси сухую одежду! – строго повторил отец, и она не осмелилась ослушаться, слишком ослабев умом, чтобы постараться что-то осознать.

А едва дочь скрылась за дверью, Эллис тихо, торопливо обратился к зятю:

– Как я понимаю, сквайр мертв? Не стоит обсуждать, как это произошло, – скорее всего внезапно. В конце концов, всем нам суждено умереть. Надо будет предать тело земле; хорошо, что ночь уже близко. Не удивлюсь, если ты захочешь отправиться в путешествие: это именно то, в чем сейчас больше всего нуждается Нест – а потом… Что же, многие уезжают из дому и больше не возвращаются. Насколько понимаю, сквайр лежит не в своем доме. Конечно, поднимется шум, начнут искать, спрашивать, но время пройдет, и наследник вступит в законные права – спокойно, как и положено. Именно это ты и сделаешь: в конце концов приведешь Нест в Бодуэн.

В комнату как раз вошла Нест, но Притчард поспешил ее отослать:

– Нет-нет, дочка, принеси чулки получше. Найди синие шерстяные, которые я купил на ярмарке в Лланверсте.

Когда Нест ушла, он продолжил:

– Только не впадай в уныние. Того, что сделано, уже не исправишь. Говорят, что это суждено тебе со времен Тюдоров[40]. Он заслужил свою судьбу. Взгляни вон туда, в колыбель, и просто скажи, где его искать, а я постараюсь собраться с духом и покончить с этой историей.

Оуэн продолжал безучастно сидеть и дрожать от холода, сырости и нервного потрясения, неподвижно глядя в огонь, словно ловил видения прошлого, и не слышал ни единого слова тестя. Не пошевелился он и тогда, когда Нест вернулась с ворохом сухой одежды.

– Ну же, парень, очнись! – раздраженно прикрикнул Эллис, но Оуэн даже не пошевелился.

– Что с ним такое, отец? – ничего не понимая, спросила убитая горем Нест.

Эллис продолжал наблюдать за зятем, а когда дочь повторила вопрос, ответил коротко:

– Пусть сам скажет.

– Ах, дорогой муж, что случилось? – опускаясь на колени и заглядывая в каменное лицо Оуэна, спросила Нест.

– Разве не знаешь? – мрачно отозвался тот. – Как только услышишь, сразу разлюбишь. И все же я просто исполнил волю судьбы. Таково семейное проклятие.

– О чем он, отец? – в недоумении спросила Нест, подняв голову, однако Эллис жестом указал ей на Оуэна, и она продолжила: – Буду любить, что бы ни случилось, муж мой. Только позволь узнать, что же случилось, и не бойся сказать даже самое плохое.

Повисла долгая пауза, во время которой и Нест, и Эллис перестали дышать.