Серая Женщина

– Бриджет Фицджеральд! – воскликнул я. – В Антверпене! Скорее же расскажите все, что о ней знаете, сэр!

– Рассказать предстоит немало, – ответил отец Бернард. – Но могу ли прежде спросить, знаком ли этот джентльмен – ваш дядюшка – с теми подробностями, которые известны нам обоим?

– Ему известно то же, что и мне, – ответил я, ухватив дядю за руку, поскольку тот собрался встать и выйти из комнаты.

– В таком случае, готов беседовать с двумя джентльменами, которые, хотя и придерживаются иной веры, в полной мере сознают тот факт, что злые силы неустанно следят за нашими дурными мыслями. И если хозяин наделяет их силой, воплощают мысли в действия. Такова моя теория природы того греха, которому я не отваживаюсь не верить, как желали бы некоторые скептики, – греха колдовства. Мы с вами знаем, что Бриджет Фицджеральд повинна в этом смертном грехе. С тех пор как вы видели ее в последний раз, в наших церквях прозвучало множество молитв и месс, прошло множество покаяний, и все ради того, чтобы по воле Господа и святых заступников грех исчерпал себя, однако воля не проявилась.

– Будьте добры, объясните, кто вы и каким образом связаны с Бриджет. Почему она оказалась в Антверпене? Умоляю, сэр, ничего не скрывайте. Если проявляю нетерпение, простите: я болен, в лихорадке, и оттого растерян.

Невыразимо успокоительным, убедительным тоном святой отец издалека начал рассказ о знакомстве с Бриджет…

Я знавал мистера и миссис Старки еще во время их жизни за границей, поэтому, когда приехал в Стоуни-Херст, чтобы служить капелланом в поместье Шербурнов, наше знакомство естественным образом возобновилось. Таким образом, я стал исповедником целого изолированного от Святой Церкви семейства. Шербурны оказались ближайшими соседями, исповедовавшими истинную веру. Конечно, вам известно, что тайна исповеди соблюдается непреложно и уходит в могилу вместе со священником. Но я уже достаточно изучил характер Бриджет и понял, что имею дело не с простой женщиной, а с той, что готова совершить как добро, так и зло. Верю, что время от времени оказывал ей духовную поддержку, а она в свою очередь видела во мне слугу той Святой Церкви, которая обладает способностью трогать людские сердца и освобождать от груза грехов. Знаю, что даже самая страшная буря не могла помешать ей преодолевать дикие болота, чтобы исповедоваться и получить прощение. После этого, успокоенная и умиротворенная, она возвращалась к служению госпоже, причем никто в доме не знал, где она была в ночные часы, которые обычно предназначены для сна. После отъезда дочери и особенно после таинственного исчезновения Мери мне не раз приходилось налагать сложные длительные епитимьи, чтобы снять грех нетерпеливого осуждения, часто ввергавший Бриджет в более предосудительный и тяжкий грех богохульства. Она отправилась в долгий путь, о котором вы, должно быть, слышали: в бесплодный путь в поисках Мери, – а в это время я получил приказ вернуться к исполнению прежних обязанностей в Антверпене и в течение долгих лет ничего не слышал о Бриджет Фицджеральд.

Несколько месяцев назад, возвращаясь вечером домой, на улицу Мейр, я увидел на ступенях святилища Богоматери Семи Скорбей женщину. На голову ее был надвинут объемистый капюшон, так что, несмотря на свет фонаря, лицо оставалось в густой тени. Руками крепко обхватив колени, она сидела, глядя в землю, и не оставалось сомнений, что она пребывает в безысходной печали, так что я не смог не остановиться и не заговорить. Разумеется, начал по-фламандски, предположив, что беседую с бедной горожанкой. Незнакомка покачала головой, но лица не показала. Я перешел на французский, и она ответила, но так неуверенно и скованно, что я решил воспользоваться своим родным языком. Женщина сразу узнала мой голос, встала, схватила за руку, подвела вплотную к часовне, упала на колени и заставила опуститься рядом, воскликнув: «О, Пресвятая Дева! Ты больше не желаешь слушать меня, так послушай же этого праведного человека! Тебе давно известно, что он выполняет все твои заветы и старается излечить разбитые сердца. Послушай его!»

Она повернулась ко мне: «Если вы помолитесь, святой отец, она услышит вас. А меня не слышит. Ни она, ни святые на небесах не ведают моих молитв, ибо злой дух уносит их, как унес ту, первую. Ах, отец Бернард, помолитесь за меня!»

Я вознес молитву за страждущую душу, не зная, в чем именно заключается печаль. Но Святой Деве все ведомо. Бриджет крепко держала меня за руку и время от времени тяжко, страстно вздыхала. А когда закончил молиться, поднялся с колен, перекрестил ее и собрался благословить во имя Святой Церкви, она отпрянула, подобно испуганному зверю, и проговорила: «Я повинна в смертном грехе, но не исповедалась и не получила отпущения».

Я тогда сказала ей: «Встань, дочь моя, и иди со мной».

В одной из исповедален церкви Святого Иакова, куда я ее привел, она опустилась на колени. Я приготовился слушать, но до меня не доносилось ни слова: злые силы лишили несчастную дара речи. Как стало известно впоследствии, так случалось всякий раз, когда она жаждала исповеди.

Бриджет была слишком бедна, чтобы оплатить необходимую процедуру экзорцизма. А те священники, к которым обращалась, либо по невежеству не понимали ее ломаного французского и ирландского варианта английского языка, либо принимали ее за умалишенную. Действительно, ее дикие манеры внушали подобные мысли, поэтому они пренебрегали единственным способом развязать скованный язык, чтобы страдалица могла исповедаться в смертном грехе и после должного покаяния получить искупление. Но я давно знал Бриджет и чувствовал, что эта грешница послана мне высшей волей, а потому провел все необходимые священнодействия, предусмотренные нашей Церковью в подобных случаях. Считал себя тем более обязанным это сделать, ибо выяснил, что Бриджет приехала в Антверпен с единственной целью: разыскать меня и исповедаться. О природе этого страшного признания мне запрещено упоминать. Многое вам известно… а может быть, даже все.

Теперь Бриджет Фицджеральд остается освободиться от смертного греха и освободить других от его трагических последствий. Никакие молитвы и мессы никогда этого не сделают, хотя смогут наделить ее силой, способной совершить акты глубочайшей любви и чистейшей преданности. Страстные речи и мстительные крики, равно как неправедные молитвы, не достигали ушей святых! Силы зла перехватывали их и делали так, что посланные к небесам проклятия падали на ее голову и тело, а затем, мощью ее же любви, ранили и терзали сердце. Вот почему прежнее естество должно было получить погребение, причем немедленное – чтобы никогда больше не появиться на земле и не издать ни звука. Бриджет Фицджеральд вступила в монашеский орден клариссинок[31], чтобы неустанным покаянием и бесконечным служением людям в конце концов обрести прощение и душевный покой. До тех пор невинной душе предстоит страдать. Я явился к вам, чтобы умолять о невинной, причем не от имени ведьмы Бриджет Фицджеральд, а от имени раскаявшейся пособницы всего человечества бедной Клэр – сестры Магдалены.

– Сэр, – проговорил я, когда гость умолк, – я с уважением выслушал вашу просьбу, но могу заверить, что меня вовсе не надо убеждать сделать все для той, любовь к которой стала огромной частью моей жизни. Даже если на какое-то время я оставил ее, то лишь для того, чтобы обдумать действия по ее избавлению. Я как приверженец Англиканской церкви и дядюшка как пуританин по утрам и вечерам молимся, называя ее по имени, в то время как в ближайший шабат различные лондонские конгрегации будут молиться о том, чтобы неизвестная особа освободилась из плена темных сил. Больше того, должен сказать вам, сэр, что темные силы не нарушают покоя ее души. Она продолжает жить непорочной, незапятнанной, чистой, полной любви жизнью, в то время как все вокруг спешат от нее прочь. Хотел бы я обладать ее верой!

Долго молчавший дядюшка наконец заговорил:

– Племянник, полагаю, что, несмотря на ошибочную веру, этот джентльмен нашел верный способ наставить Бриджет на путь любви и милосердия, тем самым освободив от греха ненависти и мести. Так давай же и впредь пойдем дорогой подаяния неимущим и помощи сиротам, чтобы сделать свои молитвы действенными. Я же тем временем немедленно отправлюсь на север и позабочусь о молодой леди. К счастью, я уже слишком стар, чтобы бояться людей или демонов. Привезу невинную страдалицу в этот дом как в ее собственный, и пусть демон последует за ней, если захочет! Здесь его встретит сообщество ангелов. Посмотрим, каким окажется исход!

Добрый смелый дядюшка! Блажен, кто верует… Только вот отец Бернард сидел в задумчивости:

– Вся ненависть не может покинуть ее сердце, все христианское милосердие не может проникнуть в душу, иначе демон уже потерял бы свою власть. А вы, кажется, сказали, что внучка по-прежнему страдает?

– По-прежнему страдает! – с горечью подтвердил я, вспомнив последнее письмо мистрис Кларк.

Отец Бернард распрощался. Впоследствии мы узнали, что он приезжал в Лондон с секретной миссией по поручению якобитов, и тем не менее проявил себя посланником благородным и мудрым.

Месяцы проходили один за другим без изменений. Люси умоляла дядюшку оставить ее на севере, опасаясь, как я узнал, что, если приедет в сопровождении своей компаньонки и поселится в одном доме со мной, чувство мое не выдержит неизбежных испытаний. Так она считала не из-за недоверия к моей преданности, а из-за полного жалости сочувствия к тому тяжкому удару по нервам, который испытывали все свидетели демонических проявлений.

Я ощущал себя беспомощным и несчастным, старался совершать благие дела, однако работал не из чувства сострадания, а исключительно из надежды на награду и воздаяние. Конечно, никакой награды не последовало и в конце концов я попросил у дяди позволения поехать в путешествие. Он разрешил, и я отправился в дорогу с одной-единственной целью, общей для многих скитальцев: убежать от себя. Несмотря на происходившие в то время военные события в Нидерландах, странный порыв привел меня в Антверпен. Точнее говоря, именно желание принять участие в чужих, внешних событиях привело меня в гущу борьбы с австрийцами[32]. В то время во всех городах Фландрии не прекращались акты гражданского неповиновения и даже восстания, безжалостно подавляемые силами австрийских гарнизонов.

Приехав в Антверпен, я первым делом навел справки об отце Бернарде. Выяснилось, что он на пару дней уехал в деревню. Тогда я спросил дорогу к монастырю клариссинок, однако увидел в нижней части города лишь зажатые в узких улицах высокие мрачные серые стены и наглухо закрытые ворота. Хозяин квартиры объяснил, что, если бы я страдал какой-нибудь тяжелой болезнью или переживал любое другое несчастье, монахини непременно приняли бы меня и оказали помощь. О «бедных Клэр» он отозвался как о строжайшем ордене милосердия, где сестры носили мешковатые одеяния из самых грубых тканей, круглый год ходили босиком, питались тем, что подавали жители, да и тем делились до последней крошки с толпившимися вокруг нищими. Они не контактировали с окружающим миром и посвящали себя исключительно облегчению чьих-либо страданий. На мой вопрос, смогу ли поговорить с кем-то из сестер, хозяин с улыбкой ответил, что им запрещено разговаривать даже для того, чтобы попросить пищу. И все-таки они умудряются выживать и даже помогать тем, кто обращается за помощью.

– Но предположим, что все о них забудут! – воскликнул я. Неужели и тогда монахини не станут привлекать внимания к своей участи? Что, просто тихо лягут и умрут?

– Если бы такое случилось, «бедные Клэр» приняли бы все безропотно. Однако основательница монастыря предусмотрела способ спасения в таких крайних случаях. У монахинь есть колокольчик – совсем небольшой, как я слышал, который на человеческой памяти еще ни разу не звонил. Так вот, если «бедные Клэр» останутся без еды на сутки, то смогут подать сигнал бедствия: жители города непременно помогут тем, кто неизменно заботится о нас денно и нощно.

Я подумал, что помощь может прийти с опозданием, но оставил эти мысли при себе и сменил тему разговора, спросив, не слышал ли хозяин чего-нибудь о некой сестре Магдалене.

– Да, – ответил добрый человек. – Слухи просачиваются даже из-за высоких монастырских стен. Сестра Магдалена – или великая грешница, или великая святая. Работает она больше, чем все остальные монахини вместе взятые. И все же, когда в прошлом месяце ее хотели избрать настоятельницей, она обратилась с мольбой к сестрам, чтобы поставили ее на самую низкую должность и сделали самой ничтожной служанкой.

– Вы никогда ее не видели? – уточнил я.

– Никогда, – ответил хозяин.

Ожидание отца Бернарда утомило меня, и все же я не покидал Антверпен. Политическое положение в стране накалилось до предела, во многом из-за нехватки продовольствия – следствие многолетних неурожаев. На каждом углу я встречал толпы взбешенных грязных людей, волчьими глазами смотревших на меня – здорового, сытого и хорошо одетого.

Наконец отец Бернард вернулся. Мы встретились, долго беседовали, и среди прочего он поведал, что, как ни странно, полк мистера Гисборна – отца Люси – в это время квартировал в Антверпене. Я попросил устроить встречу с ним, отец Бернард согласился, но спустя пару дней сказал, что, услышав мое имя, мистер Гисборн решительно отказался, заявив, что проклинает родную страну и ненавидит соотечественников.

Возможно, он вспомнил мое имя в связи со своей дочерью Люси. Как бы то ни было, шансы на знакомство отсутствовали. Отец Бернард подтвердил мои подозрения о зреющем среди «мундиров» Антверпена заговоре и посоветовал как можно скорее покинуть город, но я, словно стремился к опасности, наотрез отказался уезжать.

Однажды, когда мы с отцом Бернардом шли по Зеленой площади, тот раскланялся с направлявшимся к собору австрийским офицером, и как только джентльмен оказался вне зоны слышимости, пояснил:

– Это и есть мистер Гисборн собственной персоной.

Я обернулся и взглянул на высокую статную фигуру. Военный держался прямо и уверенно, хотя уже перешагнул черту среднего возраста и мог бы позволить себе легкую сутулость. Пока я его разглядывал, офицер тоже обернулся, и я увидел его лицо – испещренное глубокими морщинами, землистое, изможденное как бурными страстями, так и военными испытаниями. На миг глаза наши встретились, а потом мы оба отвернулись и каждый пошел своим путем.

Внешний вид Гисборна меня поразил: настолько противоречила безупречность мундира и подчеркнутое внимание к фигуре и манере поведения суровому, даже мрачному, выражению лица. Неудивительно, что с того дня я старался как можно чаще бывать в тех местах, где имелся шанс повстречать отца Люси. В конце концов моя настойчивость начала его раздражать, и всякий раз, когда я проходил мимо, он провожал меня хмурым высокомерным взглядом. И все же во время одной из случайных встреч мне удалось оказать ему небольшую услугу. Завернув за угол, он внезапно наткнулся на группу недовольных фламандцев, о которых я уже упоминал. Последовала краткая перепалка, после чего джентльмен вытащил оружие и молниеносным движением ранил одного из тех, кто, по его мнению, произнес оскорбительные слова. Сам я не слышал, поскольку находился далеко. Толпа ощетинилась и явно собралась напасть на обидчика, но здесь я бросился на помощь и принялся громко призывать постоянно патрулировавших улицы города австрийских военных. К счастью, они не заставили себя ждать. Не думаю, что мистер Гисборн или воинственно настроенные плебеи испытали благодарность за мое вмешательство. Он прижался спиной к стене в надежной оборонительной позиции и приготовился своей блестящей шпагой отразить нападение шести-семи грязных, обозленных, но безоружных горожан. Тут как раз подоспели патрульные, он тут же вернул шпагу в ножны, небрежной командой отослал их прочь и невозмутимо продолжил путь. Местные оборванцы погрозили кулаками вслед врагу и, чтобы выпустить пар, обернули взоры на меня, но жизнь настолько мне опостылела, что я ничуть не испугался. Возможно, именно равнодушие охладило их воинственный пыл: вместо драки мы разговорились, и они поделились своими проблемами. Действительно, жизнь не жаловала несчастных, так что их отчаяние и агрессия меня теперь не удивляли.

Тот, кого Гисборн ударил по лицу, пытался выведать у меня имя обидчика, но я решительно отказался отвечать. Впрочем, один из его приятелей, услышав вопрос, ответил за меня:

– Я его хорошо знаю: это Гисборн, адъютант главнокомандующего.

Тихим голосом, явно не желая, чтобы я услышал, он принялся рассказывать какую-то историю о Гисборне. Слушатели были так заинтригованы, что перестали обращать на меня внимание, и я предпочел незаметно уйти и вернуться на квартиру.

Той ночью в Антверпене вспыхнул мятеж. Горожане восстали против австрийских завоевателей. Австрийцы держали под контролем городские ворота и поначалу вели себя спокойно, лишь время от времени раздавалась тяжелая пушечная канонада. Но если они надеялись, что восстание ограничится несколькими часами и утихнет само собой, то трагически ошибались. Через пару дней мятежники захватили важнейшие муниципальные здания, и тогда австрийцы выступили яркими стройными рядами – спокойные, уверенные и улыбающиеся, как будто разъяренная толпа представляла собой всего лишь рой жужжащих, но безобидных мух. Точные маневры, безошибочные залпы косили восставших, однако место одного убитого тут же занимали трое живых, готовых отомстить за пролитую кровь. И все же на стороне австрийцев сражался смертельный союзник. Месяцами нараставший голод сейчас полностью захватил город. Продукты стало невозможно купить ни за какие деньги. Жившие в сельской местности сторонники восставших пытались любыми способами доставить еду. Возле городского порта на реке Шельде завязалась кровавая битва, в которой принял участие и я на стороне жителей Антверпена, поскольку не смог не поддержать их стремления к свободе. Сражение с австрийскими войсками привело к жестоким потерям с обеих сторон. Раненые падали и истекали кровью; спустя миг их скрывало облако дыма, а когда дым рассеивался, раненые превращались в мертвых – разорванных, разбитых, раздавленных, заваленных телами новых раненых. В кровавом месиве здесь и там мелькали женские фигуры в серых балахонах и серых покрывалах. Не обращая внимания на залпы, фигуры эти склонялись над умирающими: кого-то поили из прикрепленных к поясу фляг, над кем-то поднимали кресты и возносили торопливые молитвы, уже недоступные земным страдальцам, но услышанные на небесах. Все, что происходило вокруг, казалось страшным сном, хотя такова была реальность резни и побоища. Но я знал, что серые фигуры с босыми, омытыми кровью ногами и скрытыми вуалями лицами и есть монахини ордена клариссинок. Те самые «бедные Клэр», которые в час смертельной опасности и страшных испытаний сменили надежные стены монастыря на безжалостную битву.

Рядом со мной в толпе мелькнул бюргер с заметным свежим шрамом на щеке. А уже в следующий миг хаос толкнул его на австрийского офицера Гисборна, и, прежде чем оба успели оправиться от шока, раненый бюргер узнал обидчика и с диким воплем набросился на него:

– Ха! А вот и англичанин Гисборн!

Удар оказался настолько сильным, что враг упал, но в тот же миг из дыма возникла серая фигура и бросилась под занесенный меч. Рука бюргера застыла в воздухе: ни австрийцы, ни жители Антверпена не позволяли себе намеренно поразить монахиню-клариссинку.

– Оставь его мне, – тихо, но внятно прозвучал суровый голос. – Это мой враг, давний и личный.

Больше я ничего не услышал, так как сам был ранен ружейным выстрелом. Беспамятство продолжалось несколько дней, а придя в себя, я совсем ослаб от голода. Хозяин сидел рядом и печально на меня смотрел. Сам он тоже выглядел изможденным и слабым. Услышав о ранении, добрый человек нашел меня и принес домой. Да, борьба по-прежнему продолжалась, однако голод набирал силу. По его словам, многие в городе умирали не от оружия, а от нехватки пищи. Пока хозяин говорил, в глазах его стояли слезы, но вскоре природная жизнерадостность возобладала. Проведать меня пришел только отец Бернард. Да и кто еще мог прийти? Священник обещал снова навестить в тот самый день, когда ко мне вернулось сознание. Я встал с постели, оделся и принялся с нетерпением его ждать, однако он так и не появился.

Хозяин принес собственноручно приготовленную еду. Что это было, так и не признался, но блюдо оказалось очень вкусным, и с каждой ложкой ко мне возвращались силы. Добрый человек наблюдал за моим насыщением со счастливой сочувственной улыбкой, но, утолив аппетит, я заметил в его глазах легкую дымку грусти по почти исчезнувшей еде. Тогда я еще не подозревал о масштабах бушевавшего в городе голода. Внезапно под окном послышался топот множества ног. Хозяин открыл створку, чтобы выяснить, в чем дело, и я услышал слабый, надтреснутый звон колокольчика – совершенно отличный от всех остальных звуков.

– Пресвятая дева! – воскликнул он. – Это же «бедные Клэр» зовут на помощь!

Схватив остатки еды, он сунул тарелку мне в руки и приказал следовать за ним. Сбегая по лестнице, по пути он забирал продукты, которые с готовностью протягивали соседки по дому. Спустя мгновение мы уже шли по улице в направлявшейся к монастырю плотной толпе. Звон колокольчика продолжал взывать о помощи. Рядом с нами шагали дрожащие рыдающие старики с жалким запасом пищи в руках; женщины с залитыми слезами лицами, забравшие почти все, что нашлось в доме; взволнованные дети, прижимавшие к груди кусок пирога или краюху хлеба в надежде внести свою небольшую лепту в помощь «бедным Клэр». Сильные мужчины – не только жители Антверпена, но и австрийцы, – стиснув зубы, не произнося ни слова, тоже спешили к монастырю. И над всей толпой продолжал тоненько, пронзительно звенеть колокольчик.

Навстречу нам двигался поток людей с бледными печальными лицами. Они возвращались из монастыря, спеша освободить путь приношениям других христиан, и торопили:

– Быстрее, быстрее! Бедная Клэр умирает от голода! Да простит Господь нас самих и наш город!

Мы побежали. Толпа безошибочно несла нас в нужном направлении. Мы миновали пустые трапезные и попали в кельи, где над дверями значились монашеские имена обитательниц. Так случилось, что вместе с другими я вошел в келью сестры Магдалены. На ее койке лежал Гисборн – смертельно бледный, но не мертвый. Рядом стояла чашка с водой и лежал кусок заплесневелого хлеба, который он случайно отодвинул и не смог достать, а на стене был прикреплен листок бумаги с начертанными по-английски словами: «Но если голоден враг твой, накорми его; если жаждет, напои его…»[33].

Некоторые из нас отдали принесенную пищу офицеру и оставили его, в то время как он жадно, подобно изголодавшемуся дикому зверю, набросился на еду. Теперь уже над монастырем и городом не разносился острый тревожный звук колокольчика, а плыл медленный, низкий, торжественный звон, во всех христианских странах сообщающий о переходе души из земной жизни в вечность. И снова зашелестел шепот множества слившихся в благоговейном ужасе голосов:

– Бедная Клэр умирает! Бедная Клэр умерла от голода!

Толпа понесла нас в монастырскую часовню. На одре возле алтаря лежала монахиня сестра Магдалена. Лежала Бриджет Фицджеральд. Рядом стоял отец Бернард в торжественном облачении и, высоко подняв распятие, провозглашал прощение Церковью той, кто только что покаялась в смертном грехе. Собрав все силы, я пробился вперед и встал рядом с умирающей, в тот самый момент при полном молчании толпы получавшей последнее помазание. Глаза ее затуманились, члены застыли в неподвижности. Однако едва обряд завершился, изможденная фигура медленно приподнялась, глаза прояснились и наполнились радостью, а оживший перст указал в трансе, словно прогоняя ненавистный образ.

– Теперь она свободна от проклятия! – проговорила Бриджет Фицджеральд и упала замертво.

Проклятие Гриффитсов

Глава 1

Меня всегда глубоко интересовали распространенные в Северном Уэльсе легенды об Оуэне Глендовере[34]. В полной мере разделяю распространенное среди крестьян отношение к нему как к герою родной страны. Лет пятнадцать-шестнадцать назад, когда темой валлийского конкурса поэзии в Оксфорде был объявлен Оуэн Глендовер, жители Уэльса бурно возрадовались. Тема по праву вызвала всплеск национальной гордости.

Возможно, кто-то не знает, что даже в наше просвещенное время грозный вождь знаменит среди неграмотных соотечественников не только патриотизмом, но и магической силой. Он сам говорит – или Шекспир говорит за него, – что практически одно и то же:

Рождение моеНебесным светом озарилосьПылающих светил…Готов я вызвать духов из глубин.

Мало кто из простых жителей Уэльса в ответ задаст непочтительный вопрос сэра Генри Перси по прозвищу Горячая Шпора[35].

Среди прочих бытующих в Уэльсе легенд о национальном герое есть и древнее семейное пророчество, давшее название этой истории. Когда сэр Дэвид Гэм – «предатель черный, словно родился в Буилте» – попытался убить Оуэна в Макинллете[36], вместе с вождем был человек, чье имя Глендовер никак не ассоциировал с врагами. Риз ап Гриффитс – его «старый добрый друг», родственник, больше чем брат – согласился пролить кровь Оуэна. Сэр Дэвид Гэм может быть прощен, но тот, кого Глендовер любил и кто его предал, недостоин прощения. Вождь слишком хорошо понимал человеческую природу, чтобы казнить предателя. Нет, он оставил его в живых с печатью Каина на челе, презираемым и ненавидимым соотечественниками.

Прежде чем освободить плененного врага, вождь Оуэн Глендовер провозгласил проклятие в адрес как самого Риза ап Гриффитса, так и всех его потомков:

– Оставляю тебе жизнь, потому что знаю: станешь молить о смерти. Будешь жить дольше, чем положено человеку, презираемый всеми добропорядочными согражданами. Даже малые дети будут показывать на тебя пальцами и шипеть: «Вот идет тот, кто хотел пролить кровь брата!» Ибо я любил тебя больше, чем родного брата, о, Риз ап Гриффитс! Живи столько, чтобы увидеть всех родичей, кроме самых слабых, павшими на поле боя. Племя твое да будет проклято! Поколение за поколением увидит земли свои тающими, словно снег. Да, богатство их утечет сквозь пальцы, хотя день и ночь они будут трудиться ради золота. А когда девять поколений исчезнут с лица земли, кровь твоя больше не будет течь в жилах хотя бы одного человека. В те дни последний мужчина твоего рода отомстит за меня. Сын убьет отца.

Так легенда передает слова, сказанные Оуэном Глендовером предавшему его другу. Утверждают, что злой рок исполнился: влача жалкое существование, род Гриффитс больше никогда не знал богатства и процветания. Без видимых на то причин благосостояние семейства неуклонно сокращалось.

Шло время, и необыкновенная сила проклятия практически стерлась, а из глубин памяти оно всплыло лишь тогда, когда в доме Гриффитсов произошло неприятное событие. В восьмом поколении вера в пророчество почти исчезла благодаря женитьбе одного из Гриффитсов на некой мисс Оуэн, после скоропостижной смерти брата внезапно получившей наследство – не слишком большое, но вполне достаточное, чтобы считать приговор утратившим силу. Наследница с мужем переехала из его маленького фамильного поместья в графстве Мерионетшир в ее владения в графстве Карнарвоншир, и в течение некоторого времени злой рок не напоминал о себе.

Если поедете из Тремадога в Криссиет, то непременно увидите приходскую церковь Инисинханарн, расположенную в болотистой долине возле горной цепи, тянущейся вдоль залива Кардиган. Этот участок суши выглядит так, как будто лишь недавно восстал из морской пучины и обладает еще не истощенным плодородием, часто характерным для таких травяных болот. Однако в то время, о котором я пишу, долина еще носила более мрачный характер. На возвышенной ее части хвойные деревья росли слишком густо, чтобы достичь внушительной высоты, а потому оставались малорослыми и корявыми. Самые слабые из деревьев погибали, а кора отваливалась и падала на коричневую землю. В тусклых лучах пробивавшегося сквозь верхушки солнца белые стволы выглядели странными и пугающими. Ближе к морю долина приобретала более открытый, хотя и не слишком жизнерадостный характер. Значительную часть года она представала промозглой и пропитанной густым туманом. Даже крестьянские дома, обычно вносившие в пейзаж жизнерадостные краски, здесь не украшали картину. Так вот, эта долина составляла существенную часть того поместья, которое молодой Оуэн Гриффитс унаследовал по праву женитьбы. В возвышенной ее части располагался семейный замок – точнее говоря, особняк, поскольку торжественное определение «замок» плохо соответствовало неуклюжему, приземистому, но основательно построенному зданию: квадратному, тяжеловесному, с минимальной претензией на украшения, необходимые для отличия от обычного сельского дома.

В этом особняке миссис Оуэн Гриффитс подарила супругу двух сыновей: Ллевелина, будущего сквайра, и Роберта, рано избравшего церковный путь. Единственная разница между братьями до поступления Роберта в колледж Иисуса в Оксфорде заключалась в том, что если старшего постоянно баловали, то младшего попеременно держали в строгости и баловали. В результате Ллевелин ничему не научился у формально считавшегося личным наставником бедного валлийского священника, в то время как сквайр Гриффитс иногда вспоминал об образовании Роберта и внушал ему, что, поскольку тому предстоит самому зарабатывать свой хлеб, следует прилежно заниматься. Неизвестно, насколько помогло домашнее образование успешному обучению Роберта в Оксфорде, но случилось так, что перед началом экзаменов пришла весть о скоропостижной смерти старшего брата в результате неумеренной попойки. Разумеется, Роберта срочно вызвали домой. Теперь, когда необходимость самому зарабатывать свой хлеб естественным путем отпала, он предпочел не возвращаться в Оксфорд. Таким образом, недоучившийся, но не лишенный природного ума молодой человек остался дома, где отец провел недолгий остаток своей жизни.

Роберт обладал непростым характером. Как правило, он был мягким, сговорчивым и легко поддавался влиянию, но рассердившись, становился яростным и несдержанным. Казалось, он сам себя боялся, а потому, чтобы не потерять самоконтроль, старался не давать воли даже справедливому гневу. Получив достойное образование, он, скорее всего, отличился бы в областях литературы, требующих скорее вкуса и воображения, чем проявления склонности к размышлению или суждению. Его литературные склонности проявились в коллекционировании разных валлийских древностей. Собрание старинных манускриптов достигло такого серьезного масштаба, что смогло бы вызвать зависть самого доктора Пью[37], конечно, если бы тот еще оставался в живых.

Роберта Гриффитса отличала редкая для его сословия черта, о которой я забыла упомянуть: чрезмерная склонность к алкоголю сквайра не затронула. Не могу сказать, заключалась ли причина воздержания в том, что сознание легко поддавалось воздействию, или достаточно утонченный вкус не принимал интоксикации с ее тяжкими последствиями, но в свои двадцать пять лет Роберт Гриффитс оставался трезвенником – на полуострове Ллин состояние настолько редкое, что сквайр слыл неприветливым, необщительным и почти все время проводил в одиночестве.

Примерно в это время ему пришлось принять участие в проходившем в Карнарвоне выездном заседании комиссии присяжных и остановиться в доме своего поверенного – мудрого образованного валлийского адвоката, чья дочь очаровала молодого человека. Несмотря на краткость общения, пара сумела достичь взаимопонимания, так что прошло совсем немного времени, и Роберт Гриффитс привез в поместье Бодуэн молодую хозяйку. Нежная, мягкая миссис Гриффитс глубоко любила мужа, одновременно испытывая нечто вроде благоговейного страха – частично из-за разницы в возрасте, а частично благодаря его погружению в научные занятия, в которых сама ничего не понимала.

Вскоре супруга подарила Роберту очаровательную дочку, названную в честь матери Ангхарад. Затем несколько лет прошло в поместье Бодуэн без пополнения, а когда повитухи уже пришли к выводу, что колыбель больше не потребуется, миссис Гриффитс произвела на свет сына и наследника, но, к сожалению, прожила после этого недолго. Беременность проходила тяжело и до такой степени истощила силы, что восстановиться после разрешения от бремени бедняжке не удалось. Муж, любивший супругу тем глубже, что претендентов на его привязанность насчитывалось немного, тяжело переживал раннюю смерть и находил утешение в прелестном маленьком мальчике. Эта сторона характера сквайра – почти женственная нежность – усиливалась беспомощной сиротской привязанностью ребенка, тянувшего ручки к отцу с тем милым воркованием, с которым более счастливые дети обращаются исключительно к матушке. Ангхарад росла почти в полном забвении, в то время как маленький Оуэн царствовал в доме. И все же после отца никто не относился к малышу с такой искренней любовью, как старшая сестра. Девочка настолько привыкла во всем уступать брату, что не испытывала ни трудностей, ни обиды. Оуэн проводил с отцом дни и ночи, причем с возрастом обычай лишь укреплялся. Таким образом, мальчик вел неестественно замкнутую жизнь: не видел вокруг радостных детских лиц (Ангхарад была на пять-шесть лет старше, и личико бедной сироты редко озарялось улыбкой), не слышал звонких голосов, а день за днем разделял одиночество отца, будь то в полутемной комнате в окружении древних, почти колдовских манускриптов или в дальних прогулках по холмам и охотничьих экспедициях. Когда путь преграждал бурный ручей со слишком далеко расположенными камнями, отец заботливо переносил сына на руках, а когда ребенок уставал, то либо спал на отцовских коленях, либо возвращался домой в отцовских объятиях. Больше того, мальчику даже позволялось разделять со сквайром трапезы и ложиться спать в одно с ним время.

Безмерное баловство не сделало Оуэна неприветливым, однако воспитало в характере своенравие. Мальчика трудно было назвать счастливым; даже выражение его лица постоянно оставалось задумчивым, несвойственным нежному возрасту. Он не участвовал в подвижных играх, не знал веселого детского соперничества. Все полученные ребенком знания носили воображаемый и умозрительный характер. Отец с удовольствием делился с сыном собственными научными интересами, не задумываясь, принесут ли они пользу юному уму.

Разумеется, сквайр Гриффитс знал об адресованном его поколению пророчестве. Порой он даже упоминал о нем в кругу друзей – всегда со скептической небрежностью, – однако в действительности принимал значительно ближе к сердцу, чем хотел показать. Богатое воображение делало его особенно чувствительным к подобным темам, в то время как суждение, резко обостренное и усиленное напряженным размышлением, не препятствовало постоянному к ним возвращению. Он часто смотрел в грустное лицо сына, отвечавшего любящим, но вопросительным взглядом темных глаз, и старинная легенда закрадывалась в сердце, становилась все более болезненной и требовала сочувствия. К тому же всеобъемлющая любовь искала более активного выражения, чем нежные слова, и порождала желание, хотя и полное страха, порицать объект за предсказанный трагический исход. Но все же сквайр Гриффитс рассказывал легенду маленькому сыну в полушутливой манере: то ли когда они темными осенними днями – в самое печальное время года – вдвоем бродили по вересковым пустошам, то ли когда сидели в комнате с дубовыми панелями на стенах, окруженные мерцавшими в призрачном свете камина таинственными древними манускриптами. История запала мальчику в душу, и он с трепетным вожделением просил повторять ее снова и снова, причем рассказам этим сопутствовали ласки и заверения в любви. Время от времени признания прерывались шутливыми, хотя и горькими словами отца: «Поди прочь, мой мальчик. Тебе неведомо, к чему приведет эта привязанность».

Когда Ангхарад исполнилось семнадцать лет, а Оуэну то ли одиннадцать, то ли двенадцать, священник того прихода, где располагалось поместье Бодуэн, попытался убедить сквайра Гриффитса в необходимости отправить мальчика в школу. Следует заметить, что пастор разделял многие интересы прихожанина и оставался его единственным близким другом. В результате долгих бесед ему удалось доказать отцу, что неестественная жизнь Оуэна во многих отношениях вредна, и сквайр, пусть и неохотно, согласился расстаться с сыном: отправил его в конце концов в грамматическую школу в Бангоре, в то время славившуюся блестящим обучением классическим языкам. Здесь Оуэн быстро доказал, что обладает более значительными талантами, чем полагал священник, утверждая, что мальчик совершенно отупел от жизни в Бодуэне. Больше того: блестящий ученик укрепил ведущее положение школы в той области знаний, где она прославилась, – но установить дружеские отношения с товарищами ему так и не удалось. Оуэн оказался своенравным и несговорчивым, хотя до некоторой степени щедрым и бескорыстным, а также сдержанным и спокойным, если не считать унаследованных от отца редких порывов страсти.

Проведя в Бангоре год или около того и вернувшись домой на рождественские каникулы, Оуэн с изумлением услышал, что незаметная, недооцененная Ангхарад собирается замуж за джентльмена из Южного Уэльса, чье поместье расположено неподалеку от города Аберистуита. Мальчики редко обращают внимание на сестер, а Оуэн к тому же вспомнил множество обид, небрежно нанесенных им кроткой, терпеливой Ангхарад, и дал волю горькому раскаянью. Эгоистично утратив контроль над словами, он так долго изливал чувства, что в конце концов отец устал от постоянных повторений и восклицаний: «Что мы станем делать, когда Ангхарад от нас уедет? До чего скучно нам будет без нее!» Каникулы Оуэна на пару недель превысили запланированный срок, чтобы брат смог присутствовать на свадьбе сестры, а по окончании торжеств, когда молодые супруги покинули поместье Бодуэн, отец и сын действительно с глубокой грустью почувствовали, насколько им не хватает присутствия тихой любящей Ангхарад. Оказалось, что милая девушка незаметно и ненавязчиво обеспечивала жизненный комфорт, а теперь, в ее отсутствие, дом сразу утратил дух мирного порядка. Слуги слонялись в ожидании указаний и распоряжений, комнаты выглядели неуютными и некомфортными, даже дрова в каминах горели тускло, быстро превращались в унылые кучи серого пепла и, казалось, не грели. В результате Оуэн не сожалел о возвращении в Бангор, чего не мог не заметить разочарованный отец, отличавшийся родительским эгоизмом.

В те дни письма приходили редко: за полугодие Оуэн обычно получал из дому всего одно послание. Кроме того, время от времени отец его навещал. Но в этом полугодии не было ни писем, ни визитов, а накануне окончания семестра пришло совершенно неожиданное сообщение: отец снова женился.

Известие спровоцировало вспышку ярости, тем более разрушительную в воздействии на характер юноши, что гнев не находил выхода в поступках. Оуэн, который привык считать себя (причем справедливо) главным человеком в жизни отца, был оскорблен. Они всегда так много значили друг для друга, и вдруг пока еще бесформенное, но уже реальное нечто навсегда встало между ними. Сын не сомневался, что следовало спросить его согласия, узнать его мнение и, уж конечно, заранее предупредить. То же самое чувствовал и сам сквайр, а потому ограничился сухим сдержанным письмом, чем еще больше огорчил Оуэна.

Несмотря на предубеждение, увидев мачеху, юноша подумал, что в жизни не встречал женщины красивее для такого возраста: отец женился на вдове, уже переступившей черту цветения. Валлийскому пареньку, редко встречавшему в домах антикваров примеры истинной дамской элегантности, привычки новой миссис Гриффитс казались настолько удивительными, что он наблюдал за ней с восхищением и восторгом. Спокойная грация, безупречные манеры, мелодичный медовый голос мачехи сгладили гнев Оуэна, и все же юноша чувствовал, что отношения с отцом утратили былую искренность, что отправленное в ответ на сообщение о свадьбе торопливое письмо не забыто, хотя не упоминалось. Он утратил почетное положение лучшего друга и даже компаньона, поскольку новая жена стала для сквайра всем на свете, а сын превратился почти в пустое место. Сама леди проявляла к пасынку повышенное внимание, с чрезмерной готовностью исполняла малейшие его желания, – но в ее искренность юноша не верил. Несколько пойманных пасынком критических взглядов, когда мачеха думала, что он не видит, и множество других мелких обстоятельств убеждали в ее лицемерии. Миссис Гриффитс имела сына от первого брака – мальчика без малого трех лет. Ребенок отличался проказливым характером, который неподвластен контролю со стороны взрослых. Живой и озорной, он то и дело устраивал розыгрыши – поначалу не подозревая, что они оскорбительны и даже болезненны, но потом продолжая издеваться из злобного удовольствия. Поведение ребенка действительно давало основание некоторым суеверным местным жителям считать, что эльфы подкинули младенца взамен похищенного.

Шли годы. Оуэн взрослел и становился все более наблюдательным. Даже во время редких коротких визитов домой (закончив школу, поступил в колледж и приезжал только на каникулы) он не мог не заметить серьезных изменений в характере отца и не связать их с влиянием мачехи: таким тонким и неприметным для поверхностного взгляда, однако имевшим непреодолимые последствия. Сквайр Гриффитс не замечал, как впитывает высказанные супругой мысли и принимает за свои собственные, решительно отвергая любые возражения. То же самое относилось и к ее желаниям: все они, высказанные с тонким искусством и внушенные мужу как его собственные, неизменно исполнялись. Таким образом, дипломатичная леди пожертвовала внешним проявлением власти ради власти подлинной. Изменилось и поведение отца: он заметно утратил обычную сдержанность в манерах и привычках, а частые неумеренные возлияния возымели обычное воздействие на характер. И даже здесь присутствовала тайная власть жены. До появления в доме новой хозяйки сквайр Гриффитс справлялся со своим горячим нравом и раздражительностью, но проницательная леди умело направляла поток разрушительной страсти в то или иное русло, причем делала это с самым невинным видом, якобы не подозревая о возможных последствиях своих слов.

Положение Оуэна становилось особенно унизительным для юноши, чьи детские воспоминания представляли резкий контраст нынешнему состоянию. С младенчества он купался в любви, не сомневаясь в собственной важности, не замечая своего эгоизма. В прежние времена его воля неизменно становилась законом для слуг и всех, кто его окружал, а отец постоянно нуждался в его сочувствии. Теперь же Оуэн не обладал ни малейшим влиянием. Сам же сквайр, отдалившись от сына из-за сознания нанесенной ему обиды, и впредь не старался исправить положение, а скорее избегал общения и все чаще проявлял полное безразличие к чувствам и желаниям, свойственным молодому человеку возвышенного и независимого нрава.

Возможно, Оуэн не прочувствовал в полной мере силу сложившихся обстоятельств, поскольку участник семейной драмы редко сохраняет необходимое для наблюдения спокойствие, но стал мрачным и раздражительным, постоянно погруженным в сожаления о своем одиноком существовании и в мечты о сердечном участии.

Разочарование еще более властно овладело его душой и сознанием, когда после окончания колледжа он вернулся домой, к праздной и бесцельной жизни. Положение наследника избавляло молодого человека от необходимости думать о хлебе насущном. Отец – валлийский помещик до мозга костей – даже не мечтал о моральной необходимости, а сын не обладал достаточной силой ума, чтобы решиться покинуть дом и изменить унизительный образ жизни. И все-таки это решение постепенно зрело, когда произошли некоторые события, из-за которых молодому человеку пришлось остаться в Бодуэне.

Трудно было ожидать, что, когда Оуэн окончит колледж и вернется домой не на каникулы, а в качестве наследника отцовского поместья, между одиноким, обиженным, раздраженным пасынком и его хитрой мачехой установится хотя бы видимость добрых отношений. Произошло какое-то мелкое недоразумение, которое раскрыло леди глаза: оказывается, юноша вовсе не так прост и глуп, как она считала. С тех пор мира между ними больше не существовало, но разногласия проявлялись не в вульгарной брани, а в мрачной сдержанности со стороны Оуэна и в неприкрытом, презрительном упорстве, с которым миссис Гриффитс стремилась к исполнению собственных намерений. Родной дом перестал быть тем местом, где Оуэн если и не чувствовал себя любимым и дорогим членом семьи, то, во всяком случае, мог найти покой и родственную заботу. Отныне каждый его шаг встречал сопротивление, причем выглядело это так, что исходит оно от отца, в то время как мачеха лишь торжествующе улыбалась.

Чтобы как можно реже встречаться с домашними, едва забрезжит рассвет, Оуэн уходил на берег моря или на холмы, в зависимости от времени года рыбачил или охотился, но чаще ложился на короткую мягкую траву и погружался в печальные размышления. Ему казалось, что унизительное состояние – не больше чем сон, ужасный сон, от которого он рано или поздно очнется, стряхнет кошмар и снова станет единственным любимцем отца. Вступал в свои права теплый закат его детства. На западе великолепные алые горы бледнели в холодном свете поднимающейся на востоке луны, оставляя после себя похожие на крылья серафимов легкие розовые облачка. Земля оставалась такой же прекрасной, как в детстве, – полной чарующих вечерних звуков и гармонии сумерек. Легкий ветерок легко гладил вереск и колокольчики, а цветы ласково дарили накопленные за день ароматы. Но увы! Жизнь, сердце и надежды навсегда изменились!

Оуэн любил сидеть под нависшей скалой в каменистой пещере на холме Моел-Гест, спрятавшись от посторонних глаз за низкорослой раскидистой рябиной и поставив ноги на плотный куст заячьей капусты. Здесь он проводил долгие часы, бесцельно глядя на раскинувшийся внизу залив с лиловыми холмами на горизонте. В лучах солнца ярко сиял белый парус скользившей по зеркальному морю рыбачьей лодки. Порой Оуэн доставал любимый со школьных дней старинный том и в полном соответствии с притаившейся в дальнем уголке сознания и ждавшей своего часа темной легендой погружался в чтение древнегреческих трагедий о семьях, обреченных на месть безжалостного рока. Истертые страницы сами собой раскрывались на творении Софокла «Царь Эдип», и Оуэн с болезненным интересом следил за пророчеством, похожим на то, о котором поведал отец. Развитие сюжета льстило ощущению одиночества и заброшенности: все чаще юноша спрашивал себя, как презрением и оскорблениями отец и мачеха осмеливались провоцировать месть судьбы.

Дни сменяли один другой. Часто Оуэн занимался в лесу каким-нибудь спортом, изнуряя себя физически до тех пор, пока мысли и чувства не терялись в телесном изнеможении. Вечера же нередко проводил в небольшой придорожной пивной, где добродушие, пусть и купленное, составляло резкий контраст с мрачной холодностью дома – враждебного и неуютного.

Однажды вечером, устав после целого дня охоты на болотах Гленнени, Оуэн (тогда ему было около двадцати пяти лет) проходил мимо открытой двери паба «Коза» в Пенморфе. Усталый, промокший путник не смог устоять против тепла, света и веселых голосов! Как в подобных обстоятельствах поступают многие, он вошел, чтобы поужинать там, где его присутствие по крайней мере не останется незамеченным. В трактире день выдался особенно оживленным: все места заняли погонщики, перегонявшие стадо овец численностью в несколько сотен голов в Англию. Расторопная радушная хозяйка успевала приветить каждого усталого погонщика, который собирался переночевать наверху, после того как овец отгонят на ближайший луг, но не забывала и о других гостях, что праздновали в трактире сельскую свадьбу. Марта Томас сбивалась с ног, но тем не менее улыбалась, а когда Оуэн Гриффитс покончил с ужином, сердечно выразила надежду, что еда ему понравилась, и сообщила, что свадебные гости собирались устроить танцы, причем на арфе должен был играть знаменитый Эдвард из Корвена.

Оуэну стало любопытно и захотелось последовать совету хозяйки, и он отправился в скрытое от посторонних глаз помещение, где хозяйка отдыхала после работы, а сельские жители обычно отмечали праздники – как сегодня. Притолока двери послужила рамой для живописной картины, которую молодой человек увидел внутри, прислонившись к стене в темном коридоре. Красное пламя очага, где поленья то и дело вспыхивали веером искр, ярко освещало четырех юношей, танцевавших нечто вроде шотландского рила и точно попадавших в сложный ритм искусного музыканта. Сначала их головы украшали шляпы, но вскоре, разгорячившись, молодые люди отбросили их в сторону, а потом в дальний угол полетели и башмаки. Благодарные зрители криками и аплодисментами встречали каждое проявление удали, где каждый стремился превзойти соперников. Наконец танцоры в изнеможении опустились на стулья, а арфист заиграл одну из тех страстных, вдохновенных мелодий, исполнением которых славился на всю округу. Боясь вздохнуть, слушатели ловили каждый звук; даже служанка в рабочей кухне со свечой в руках торопливо проходила на цыпочках. Закончив прекрасный «Марш в честь героев Харлеха», Эдвард из Корвена перешел к песне «Триста фунтов». Потом немузыкального вида человек начал декламировать «Пеннилльон» – некое подобие импровизированного речитатива под аккомпанемент арфы. Инициативу подхватил другой гость, и развлечение продолжалось так долго, что Оуэн утомился и решил покинуть свой наблюдательный пост, когда в противоположном конце комнаты возникло оживление, вызванное появлением средних лет мужчины в сопровождении девушки, очевидно дочери. Мужчина сразу подошел к скамье, где сидели старейшины, и те приветствовали его обычным валлийским вопросом: «Как твое сердце?» – и поднятыми за здоровье кружками отменного пива. Девушка – очевидно, признанная местная красавица – была тепло встречена молодыми людьми, в то время как их спутницы разглядывали ее искоса, с заметной ревностью, которую Оуэн объяснил степенью привлекательности. Подобно большинству валлийских женщин она была среднего роста, но прекрасно сложена: с безупречными, хотя и деликатными, округлостями. Небольшой изящный чепчик чрезвычайно мило сочетался с очаровательным личиком, которое, впрочем, трудно было назвать красивым: круглое, с легким стремлением к овальной форме; румяное, хотя и с оливковым оттенком кожи; с ямочками на подбородке и щеках; с самыми яркими губами из всех, что Оуэну доводилось видеть, и мелкими жемчужными зубками. Нос слегка портил впечатление, однако глаза покоряли: удлиненные, блестящие, они игриво и в то же время мягко смотрели из-под густых ресниц. Орехового цвета волосы были аккуратно уложены под тонким кружевом чепчика. Судя по всему, маленькая сельская красавица отлично знала, как наилучшим образом преподнести свое очарование, ибо пестрый шарфик на шее превосходно гармонировал с цветом лица.

Привлеченный обаянием неведомой молодой особы, Оуэн с интересом наблюдал за ее откровенным кокетством, собравшим вокруг целую толпу парней, для каждого из которых у нее нашлось приветливое слово, изящное движение или вдохновляющий взгляд. Уже через несколько минут под влиянием разнообразных мотивов молодой Гриффитс из Бодуэна оказался возле девушки. Та направила на валлийского наследника все свое внимание, отчего поклонники один за другим признали поражение и покинули поле боя, чтобы ухаживать за менее привлекательными, но более внимательными и доступными особами. Чем дольше Оуэн беседовал с девушкой, тем глубже попадал под ее обаяние. Она проявила больше остроумия и красноречия, чем он ожидал, в сочетании с приятной задумчивостью и легкой меланхолией. К тому же голосок ее звучал так чисто и мелодично, а движения отличались столь естественной грацией, что, сам того не заметив, Оуэн забыл обо всем на свете и до тех пор прямо смотрел в сияющие глаза, пока девушка не опустила взгляд.

Так случилось, что оба молчали: она от смущения откровенно выраженным восхищением, а он – от погруженности в созерцание вечно изменчивой красоты. Вскоре подошел человек, которого Оуэн принял за ее отца, и обратился к дочери с каким-то мелким замечанием. Затем он почтительно заговорил с Оуэном, сумев вовлечь того в легкую беседу на местные темы, а далее перешел к описанию полуострова Пентрин, где, по его словам, в изобилии водилась птица чирок. Закончил же просьбой позволить ему показать точное место и заверением, что будет рад принять гостя в своем доме и отвезти на полуостров на лодке, если молодой сквайр этого пожелает. Слушая любезное приглашение, Оуэн краем глаза заметил, что красавица успела отказать нескольким кавалерам, пытавшимся отвлечь ее приглашением на танец. Польщенный собственным успехом, он снова направил все внимание на девушку – пока отец не позвал ее, чтобы покинуть праздник. Перед уходом он напомнил молодому человеку о приглашении и добавил:

– Возможно, сэр, вы меня не знаете. Мое имя – Эллис Притчард. Живу в Тай-Глассе, на этой стороне холма Моел-Гест. Любой укажет вам дорогу к дому.

После отъезда отца и дочери Оуэн тоже задумался о возвращении в Бодуэн, но, увидев хозяйку трактира, не смог сдержать любопытства и задал несколько вопросов об Эллисе Притчарде и его милой дочери. Марта Томсон ответила коротко и почтительно, но затем с сомнением добавила:

– Мастер Гриффитс, вы, конечно, знаете старинную валлийскую триаду: «Как три капли воды похожи: красивый амбар без зерна, красивая чаша без напитка и красивая женщина без доброй репутации».

Больше ничего не сказав, хозяйка поспешно ушла, а Оуэн направился к своему холодному враждебному дому.

Эллис Притчард – наполовину фермер, наполовину рыбак – отличался проницательностью, дальновидностью и глубоким знанием жизни, но популярным в местной среде его сделали добродушие и щедрость. Он, конечно, заметил особое внимание, проявленное молодым сквайром к дочери, и быстро вычислил возможные преимущества. В случае успеха Нест превратилась бы в хозяйку валлийского поместья, а потому мудрый батюшка услужливо предоставил молодому человеку уважительный повод для продолжения знакомства.

Что касается самой Нест, то девушка унаследовала отцовскую проницательность: оценила высокое положение нового поклонника и без сожаления приготовилась ради него отправить в отставку всех прежних кавалеров, но расчет сочетался с искренним чувством. Красавице польстило серьезное и в то же время утонченное внимание Оуэна; она с восхищением отметила если не выдающуюся, то вполне выразительную внешность и по достоинству оценила лестное восхищение. Что же касается брошенного Мартой Томас намека, то достаточно сказать, что Нест росла без матери и была несколько легкомысленна. Живая по натуре, она любила встречать восторженные взгляды и радовать всех подряд: мужчин, женщин и детей – чудесной улыбкой и мелодичным голосом. Девушка напропалую кокетничала, флиртовала и порой доходила до таких крайностей валлийского легкомыслия, что представители старшего поколения качали головой и запрещали дочерям водить с ней дружбу. Если и не виноватая во всех грехах, то слишком часто она ходила по краю пропасти.

Надо заметить, что намек Марты Томас с самого начала не произвел на Оуэна особого впечатления, поскольку чувства его были возбуждены иным образом, а спустя несколько дней, когда со взволнованно бьющимся сердцем он направил стопы к дому Эллиса Притчарда, воспоминание окончательно стерлось. Если не считать нескольких легких интрижек в Оксфорде, Оуэн еще ни разу не влюблялся; его мысли, фантазии и мечты витали в иных мирах.

Тай-Гласс примостился возле одной из невысоких скал Моел-Геста, которая, по сути, послужила стороной низкого длинного дома. Материалом для строительства стали грубо уложенные один на другой, с глубокими нишами для узких прямоугольных окон, упавшие сверху галечные камни. В целом внешний вид дома разочаровал Оуэна, однако внутреннее убранство произвело самое благоприятное впечатление. Помещение было разделено на две части, и в ту, что просторнее, гостя сразу проводили. Прежде чем из внутренних комнат появилась зардевшаяся от смущения Нест (девушка увидела молодого сквайра в окно и поспешила внести кое-какие изменения в костюм), он успел осмотреться и заметить различные особенности обстановки. Под окном, из которого открывался великолепный вид на залив, стоял дубовый, до блеска отполированный старинный темный комод с множеством ящиков и отделений. Возле дальней стены, вошедший с яркого солнца Оуэн сначала ничего не разглядел, но, когда глаза привыкли к полумраку, заметил скрытые на валлийский манер две дубовые кровати[38]. По сути, так выглядели спальные места. Посреди комнаты стояла прялка, как будто за ней только что работали, а вокруг толстой печной трубы висели свиные окорока, куски ягнятины и рыба – все в процессе копчения для запасов на зиму.