Помоги проекту - поделись книгой:
В конкретном содержании дилеммы пассажира нет ничего особенного. В тех странах, где многие помогли бы своим друзьям, дав ложные показания, люди также сообщают о готовности (1) предоставить друзьям инсайдерскую информацию о своей компании, (2) солгать о медицинском состоянии друга, чтобы снизить стоимость его страховки, и (3) преувеличить качество кухни в ресторане, принадлежащем друзьям, в публично доступном отзыве. В этих странах «правильный» ответ — помочь другу. Люди не стараются проявить себя как бескомпромиссно честных и не делают вид, что руководствуются принципом беспристрастности. Вместо этого они глубоко преданы своим друзьям и стремятся укреплять давние отношения, даже если это связано с незаконными действиями. В этих странах кумовство часто является морально одобряемым поведением. Напротив, в обществах Запада многие люди плохо относятся к тем, кто ставит семью и друзей выше принципа беспристрастности и обезличенных критериев вроде квалификации, заслуг или усердия.
Попробуйте ответить на знаменитый «вопрос всеобщего доверия» (ВВД): «В целом считаете ли вы, что большинству людей можно доверять, или, напротив, в отношениях с людьми следует быть осторожными?»
Доля опрошенных, утверждающих, что большинству людей можно доверять, дает нам грубую оценку
Люди Запада обладают одними из самых высоких показателей обобщенного доверия, хотя тут есть интересные вариации как в США, так и в Европе. В разных странах доля жителей, которые в целом считают, что большинству людей можно доверять, колеблется от 70 % в Норвегии до 4–5 % в Тринидаде и Тобаго. В США наиболее доверчивыми являются жители Северной Дакоты и Нью-Гэмпшира — около 60 % населения этих штатов в целом доверяют другим. С другой стороны, так отвечают только около 20 % жителей Алабамы и Миссисипи. В Европе региональные различия также очень значительны. Например, уровень доверия в Тренто, на севере Италии, вдвое выше (49 %), чем на Сицилии (26 %), на юге. Похожий контраст между северной и южной частями страны мы видим и в Испании[70].
Рис. 1.7. Карта обобщенного доверия, которая отображает ответы на «вопрос всеобщего доверия» по странам, а также по регионам в некоторых более крупных государствах. Более темные оттенки указывают на более высокое обобщенное доверие: чем выше доля местных жителей, которые ответили, что большинству людей можно доверять, тем темнее заливка. Для заштрихованных областей данные отсутствуют. Для штатов США оттенок показывает среднюю долю «доверчивых» с 1973 по 2006 г.[71]
Хотя ВВД полезен, поскольку его задавали сотням тысяч людей по всему миру, нам стоит задуматься о том, что ответы на него могут не отражать фактические решения людей, когда они сталкиваются с незнакомцами в ситуации, касающейся реальных денег. Чтобы выяснить, так ли это, исследователи свели воедино данные сотен экспериментов, в которых незнакомцев разбивали на пары, обещали им деньги, а затем наблюдали, насколько велико было их взаимное доверие при вложении средств. Данные, полученные на примере более чем 20 000 участников из 30 стран, подтверждают, что там, где люди на самом деле доверяют незнакомцам в анонимных экспериментальных условиях, они также склонны отвечать на ВВД, что большинству людей можно доверять[72].
Однако, хотя ВВД часто действительно замеряет обобщенное доверие, он может вводить в заблуждение там, где плотные сети устойчивых социальных связей обеспечивают широкое доверие, не способствуя общению и обмену с незнакомцами. Например, плотные сети социальных связей в Китае позволяют многим группам населения поддерживать высокий уровень доверия к окружающим («здешним людям») без особого обобщенного доверия. Этот тип поведения выявляется, когда людей прямо спрашивают о том, насколько они доверяют чужим, иностранцам и людям, которых они впервые видят. В Китае люди сообщают о доверии в ответ на ВВД, но категорически не доверяют чужим, иностранцам и новым знакомым[73].
Обобщенное доверие является частью набора психологических характеристик, называемого обобщенной просоциальностью. Эта совокупность черт связана с комплексом социальных норм, ожиданий и мотиваций, подталкивающих к беспристрастности, справедливости, честности и сотрудничеству с чужаками, неизвестными людьми или даже абстрактными институтами, такими как полиция или правительство. Обобщенная просоциальность включает в себя намерения по отношению к человеку, с которым у меня нет никаких социальных связей. Как мне относиться к этому человеку? Это что-то вроде нулевого уровня просоциальности с незнакомцами, или стратегия поведения, принятая по умолчанию[74].
Обобщенная просоциальность также включает в себя мотивации, эвристики и стратегии для наказания тех, кто нарушает нормы беспристрастности. Там, где люди доверяют незнакомцам и сотрудничают с теми, кого они только что встретили, они также скорее склонны наказывать любого, кто нарушает их беспристрастные нормы справедливости или честности, даже если нарушение направлено не против них самих. В то же время они менее склонны мстить тем, кто досадил лично им.
Эти психологические различия тесно увязаны с показателями успешности государств по всему миру. Страны, в которых люди демонстрируют бóльшую обобщенную просоциальность, имеют больший ВВП на душу населения, бóльшую экономическую эффективность, более высокое качество управления, более низкий уровень коррупции и более высокие темпы инноваций. Конечно, если формальные институты вроде судов, полиции и правительства функционируют хорошо, гораздо легче развить и обобщенную просоциальность, но для начала как такого добиться? Не будут ли внутригрупповая лояльность, кумовство, преданность друзьям и коррупция всегда подрывать любые усилия по созданию объективных, беспристрастных и эффективных формальных институтов управления? Что, если сначала возникла благоприятная для обобщенной просоциальности психология, а уже потом появились соответствующие ей формальные институты управления?[75]
Одержимость намерениями
Двое мужчин, Боб и Энди, которые не были знакомы, в одно время оказались на очень оживленном уличном рынке. Людей было много. Толпа была плотной, поэтому всем приходилось протискиваться сквозь людскую массу. По пути Энди остановился, чтобы посмотреть на какие-то товары, положив сумку, которую он нес, на землю. Боб заметил лежащую сумку Энди. И пока Энди отвлекся, Боб наклонился, поднял его сумку и ушел с ней.
Насколько хорошо или плохо поступил Боб? Используйте вот эту шкалу:
А теперь давайте посмотрим на другую ситуацию:
Двое мужчин, Роб и Энди, которые не были знакомы, в одно время оказались на очень оживленном уличном рынке. Людей было много. Толпа была плотной, поэтому всем приходилось протискиваться сквозь людскую массу. По пути Роб остановился, чтобы посмотреть на какие-то товары, положив сумку, которую он нес, на землю. Рядом с сумкой Роба лежала еще одна очень похожая сумка. Эта сумка принадлежала Энди, с которым Роб не был знаком. Когда Роб повернулся, чтобы забрать свою сумку, он случайно взял сумку Энди и ушел с ней.
Как вы оцениваете поступок Роба в этой ситуации? Насколько хорошо или плохо поступил Роб? Используйте приведенную выше шкалу.
Большинство американцев осудят Роба менее строго, чем Боба, оценивая его поступок как просто «плохой», а не «очень плохой». Точно так же оценки того, насколько строго должны быть наказаны Боб и Роб, снижаются с «очень строго» (Боб) до «строго» (Роб). Единственное различие между Робом и Бобом в этих ситуациях — их психические состояния, то есть их намерения. Боб украл сумку Энди, а Роб — взял случайно. В обоих случаях Энди был нанесен одинаковый ущерб.
Чтобы понять, какую роль играют намерения в моральных суждениях людей, группа под руководством антрополога Кларка Барретта и философа Стива Лоренса (в которую входил и я) знакомила с серией коротких зарисовок, подобных приведенным выше, несколько сотен людей из 10 различных популяций со всего мира, в том числе представителей традиционных обществ Амазонии, Океании, Африки и Юго-Восточной Азии. Мы были нацелены не на широкие выборки из целых стран или регионов, как обстояло дело с большей частью обсуждаемых выше экспериментов, а на удаленные, сельские и относительно обособленные небольшие сообщества, которые все еще сохраняют традиционный уклад жизни. С экономической точки зрения большинство этих групп обеспечивают себе пропитание самостоятельно путем охоты, рыболовства, земледелия или скотоводства. Для сравнения мы также включили в выборку людей, живущих в Лос-Анджелесе. Различные зарисовки, на которые реагировали респонденты, были посвящены воровству, отравлению колодца, побоям и нарушениям пищевых табу; они затрагивали широкий спектр факторов, которые могут влиять на наши суждения о таких людях, как Боб или Роб[76].
Выяснилось, что то, насколько сильно люди полагаются на психические состояния других при оценке их действий, очень различается в разных обществах. Как обычно, люди Запада оказались на одном из концов этого диапазона, поскольку особенно полагались на свои предположения о невидимых глазу состояниях в головах и сердцах других людей.
Рисунок 1.8 обобщает реакцию респондентов на приведенное выше задание — наш сценарий про кражу на рынке. Высота столбцов соответствует разнице между тем, насколько сурово люди судили Боба (умышленная кража) и Роба (кража по рассеянности). Эти данные комбинируют оценки того, хорошо или плохо поступили герои, с тем, насколько сильно, по мнению участника, должна пострадать их репутация и как они должны быть наказаны. Результаты показывают значение намерений для разных популяций: более высокие столбцы соответствуют тому, что респонденты внимательнее относятся к намерениям Роба и Боба при решении вопросов о наказании, репутации и общей оценке деяния. С правого края жители Лос-Анджелеса и Западной Украины, которые придавали наибольшее значение намерениям Боба, осуждая его гораздо строже, чем Роба. На другом конце распределения находятся жители островов Ясава (Фиджи), которые не делали никаких различий между Бобом и Робом. Другие популяции, такие как представители племени сурсурунга с острова Новая Ирландия (Папуа — Новая Гвинея) и пастухи химба (Намибия), использовали намерения, чтобы модифицировать свои суждения о случившемся, но общее влияние намерений было незначительным.
Закономерности, подобные той, которая показана на рис. 1.8 для случая кражи, наблюдаются и для таких преступлений, как нанесение побоев и отравление колодца, а также для нарушений табу. Важность намерений меняется от нуля у жителей фиджийских островов Ясава до максимума у людей Запада[77].
Подобные различия в использовании психических состояний для вынесения моральных суждений нашли подтверждение в последующих исследованиях и наблюдаются не только при сравнении небольших племенных общин с людьми Запада. Японцы, например, менее, чем американцы, склонны учитывать намерения при вынесении моральных и юридических суждений в отношении посторонних, особенно в более традиционных сообществах. Значение намерений при вынесении суждения сильно зависит от характера взаимоотношений между вовлеченными сторонами. Япония примечательна тут потому, что ее формальные правовые институты представляют собой почти точную копию американских, но эти институты действуют совсем по-другому, потому что психологический склад населения там существенно отличается на самом базовом уровне[78].
Рис. 1.8. Диаграмма, показывающая разницу в степени осуждения умышленной кражи и кражи по рассеянности (случаи Роба и Боба, приведенные выше) для 10 различных обществ. Данные учитывают общую оценку деяния, а также представления о надлежащем наказании и ущербе для репутации. Чем выше столбец, тем большее влияние на степень осуждения оказывают намерения
Многие люди Запада находят эти результаты удивительными. Намерения, убеждения и личные предрасположенности настолько важны для моральных суждений в западном обществе, что идея, что люди в иных обществах судят других, основываясь в основном или полностью на том, что они сделали, то есть на результате, вступает в конфликт с нашим твердым интуитивным представлением о приоритетности психических состояний. Однако склонность уделять относительно мало внимания психическим состояниям, вероятно, определяла моральные суждения о
Лес за деревьями
В 2000 г. я снова посетил общины мапуче — коренной народности, проживающей в отдаленных районах Чили, которую я изучал в 1997–98 гг. в рамках подготовки диссертации. На своих небольших фермах, расположенных среди холмов в тени заснеженных Анд, мапуче до сих пор используют волов и стальные плуги для выращивания пшеницы и овса, попутно разбивая небольшие огороды. Их расширенные семьи сообща занимаются такими видами деятельности, как посев и обмолот, которые принято завершать ежегодными ритуалами сбора урожая, объединяющими разрозненные в остальное время домохозяйства. То и дело спасаясь от злобных сторожевых псов, в первый раз я провел среди эти полей и общин почти год, собирая интервью с крестьянами-мапуче и иногда проводя с ними психологические и экономические эксперименты. Я узнал среди прочего, что упряжка волов может без труда вытащить из глубокой грязи полноприводный «субару» и что человек способен убежать от своры собак, потому что они устанут раньше, чем вы, если вы в силах пробежать пару километров со скоростью 14 км/ч[80].
В новую поездку я взял с собой несколько экспериментальных заданий, о которых узнал, общаясь с психологом Ричардом Нисбеттом из Мичиганского университета. Нисбетт и некоторые из его учеников, теперь уже состоявшиеся психологи, обнаружили, что между жителями Восточной Азии и американцами европейского происхождения имеются существенные различия в том, насколько сильно они полагаются на «аналитическое» или «холистическое» мышление. Ключевая разница заключается тут в сосредоточенности на «вещах» или их «отношениях». Мысля аналитически, люди концентрируются на объектах, выделяют их составные части и для объяснения происходящего сопоставляют с этими объектами или частями определенные свойства. Они ищут четкие правила или условия, которые позволяют им относить объекты, включая животных или людей, к отдельным, не пересекающимся категориям. Они объясняют факты, изобретая «типы» (к какому типу относится эта девушка?), а затем присваивают этим типам свойства. Размышляя о тенденциях, аналитически мыслящие люди склонны «видеть» прямолинейные графики и предполагать, что процессы будут идти как сейчас до тех пор, пока что-то не произойдет. В отличие от них, холистически мыслящие люди концентрируют внимание не на частях, а на целом, и в особенности на отношениях между частями этого целого или на том, как эти части сочетаются одна с другой. Наконец, являясь узлами более широкой сети сложных отношений, они по умолчанию ожидают, что тенденции во времени окажутся нелинейными или даже циклическими[81].
Различные экспериментальные задания затрагивают разные аспекты противопоставления аналитического и холистического мышления. Проводя один из таких тестов под названием «тройственный выбор», я показывал людям целевое изображение и две другие картинки, помеченные буквами A и Б. Например, целевым изображением был кролик, а к нему прилагались картинки с морковью (A) и кошкой (Б). Удостоверившись, что участники все верно разглядели, я спрашивал их, с чем сочетается целевое изображение (в этом случае кролик) — с картинкой А или Б. Сопоставление целевого изображения с одним из представленных в данной паре образов указывает на аналитический, основанный на правилах подход, в то время как выбор другой картинки указывает на холистическую, то есть функциональную, ориентацию. Если участники выбирали в пару кролику кошку, они,
Чтобы отразить положение мапуче в общемировом контексте, рис. 1.9 показывает, как более чем 3000 человек из 30 стран выполнили аналогичное задание тройственного выбора на веб-сайте yourmorals.org. Как обычно, популяции Запада (они показаны черным) скапливаются на одном конце распределения, в то время как остальной мир распределяется по всему диапазону. По сравнению с большинством других обществ люди Запада чрезвычайно склонны к аналитическому мышлению. Что касается мапуче, они, воспринимая поставленный перед ними вопрос буквально, оказались в наибольшей мере склонными к холистическому подходу, выбирая аналитический вариант в среднем лишь в одном случае из пяти[82].
Рис. 1.9. Склонность к аналитическому (в противовес холистическому) мышлению в 30 странах, выявленная с использованием задания тройственного выбора у 3334 человек. Показатели стран Запада обозначены черным цветом. Данные для народности мапуче получены с использованием немного другого варианта задания тройственного выбора[83]
Основываясь на собственных этнографических исследованиях мапуче, я думаю, что приведенные доли могут маскировать еще бóльшие психологические различия. Когда после окончания эксперимента я провел беседу с каждым участвовавшим в нем мапуче, выяснилось, что большая часть выбранных ими якобы аналитических вариантов на самом деле были итогом холистических рассуждений. Например, когда целевым изображением была свинья, которая могла «сочетаться» либо с собакой (аналитически, оба являются животными), либо с кукурузной шелухой (холистически, свиньи едят кукурузу), один мапуче, который выбрал собаку, пояснил, что та «защищает» или «охраняет» свинью. Конечно, это очень логично: большинство крестьян полагаются на собак, чтобы защищать свои дома и домашний скот от воров (и надоедливых антропологов). Мапуче выискивали множество подходящих по контексту холистических отношений, чтобы оправдывать свой, казалось бы, «аналитический выбор». Истинно аналитические ответы даются ими, судя по всему, менее чем в 10 % случаев.
При сопоставлении разных обществ мы видим, что склонность к аналитическому или холистическому мышлению влияет на наше внимание, память и восприятие, что, в свою очередь, сказывается даже при выполнении заданий с наличием объективно правильных ответов. Например, при прохождении теста на память после просмотра видеороликов со сценами из подводного мира выяснилось, что жители Восточной Азии запоминали подробности второго плана и контекст лучше, чем американцы. Замеры зрительной активности показывают почему: жители Восточной Азии тратили больше времени на визуальное изучение деталей ландшафта, расположенного позади находившихся в фокусе животных или объектов[84]. В отличие от них американцы внимательно следили за объектами, находящимися на переднем плане, игнорируя контекст и фон. Эти особенности восприятия и определили, что именно запоминали участники эксперимента.
Если популяция начинала проявлять бóльшую склонность к аналитическому мышлению и учету намерений в моральных или юридических суждениях, как это могло повлиять на последующее развитие права, науки, инноваций и системы управления?
Остальная часть айсберга
Сосредоточенный на себе, индивидуалистический, не склонный к конформности, терпеливый, доверчивый, с аналитическим мышлением и одержимый намерениями — это лишь небольшая часть того, что делает типичного человека Запада психологически необычным, если рассматривать его во всемирном и историческом контексте. Мы также преувеличиваем ценность того, чем мы обладаем (эффект владения), переоцениваем свои ценимые таланты, стремимся хорошо выглядеть (самовалоризация) и любим самостоятельно делать выбор. В таблице 1.1 перечислены некоторые ключевые психологические особенности людей Запада, обсуждаемые в этой книге, — некоторые из них я уже упоминал, а другие мы встретим в следующих главах.
• Сфокусированность на себе, самоуважение и самовалоризация
• Вина важнее стыда
• Диспозиционное мышление (личность): ошибки атрибуции и когнитивный диссонанс
• Низкий уровень конформности и уважения к традициям/старейшинам
• Терпение, саморегуляция и самоконтроль
• Экономность в отношении времени и усердный труд (ценность труда)
• Желание контроля и стремление самим делать выбор
• Принципы беспристрастности важнее ситуативных предпочтений
• Доверие, справедливость, честность и сотрудничество с неопределенным кругом лиц, чужаками и обезличенными организациями (например, правительством)
• Упор на психические состояния, особенно в моральных суждениях
• Слабо выраженная заинтересованность в личной мести, но готовность наказывать третьих лиц
• Сниженный внутригрупповой фаворитизм
• Свобода воли: представление, что люди сами делают свой собственный выбор и этот выбор имеет значение
• Моральный универсализм: представление, что моральные истины существуют таким же образом, как математические законы
• Линейное время и представления о прогрессе
• Аналитическое мышление превалирует над холистическим
• Внимание к переднему плану и центральным действующим лицам
• Эффект владения — преувеличение ценности того, чем обладаешь
• Поленезависимость: отделение объектов от фона
• Чрезмерная уверенность в собственных ценимых способностях
Если вас удивляет, что люди Запада психологически необычны, вы в хорошей компании. Специалисты в области психологии, экономики, а также большинства других наук о поведении также были весьма удивлены, когда экспериментальные данные со всего мира начали обнажать поразительные психологические вариации. До того многие просто предполагали, что могут с уверенностью рассуждать о
Несмотря на растущий объем доказательств, многие психологи и экономисты продолжают пребывать в состоянии шока или отрицания, поскольку оказывается, что бóльшая часть содержимого учебников и академических журналов, а также прославленных научно-популярных книг на самом деле рассказывает нам не о
В заключение вернемся к основным вопросам этой книги:
1. Как мы можем объяснить всемирное психологическое разнообразие, о котором говорилось выше?
2. Почему общества Запада особенно необычны и так часто занимают крайние положения в общемировом спектре особенностей психики и поведения?
3. Какую роль эти психологические различия сыграли в промышленной революции и происходившей последние несколько столетий глобальной экспансии Европы?
Чтобы ответить на эти вопросы, мы рассмотрим, как средневековая Католическая церковь непреднамеренно изменила психологию людей, продвигая специфический набор запретов и предписаний в отношении брака и семьи — запретов и предписаний, которые разбивали кланы и роды Западной Европы с их плотными сетями взаимных связей на мелкие, слабые и разрозненные нуклеарные семьи. Социальные и психологические сдвиги, вызванные этой трансформацией, стимулировали распространение добровольных объединений, включая гильдии, вольные города и университеты, а также способствовали расширению обезличенных рынков и быстрой урбанизации. Под влиянием этих продолжающихся социальных изменений к эпохе Высокого Средневековья все более характерно западные подходы к мышлению, рассуждению и чувствованию стали причиной появления новых форм права, управления и религии, одновременно с тем повышая темп инноваций и способствуя возникновению западной науки.
Однако прежде, чем перейти к этому главному событию, нам нужно сформировать понимание человеческой природы и эволюции обществ. Какого рода животными мы являемся? Как мы должны думать о роли культуры и культурной эволюции? Что такое институты и откуда они взялись? Как культура, институты и психология взаимодействуют и совместно эволюционируют? Почему родство, брак и ритуалы занимают такое важное место в большинстве человеческих обществ? Как и почему общества масштабируются в сторону увеличения и обретают более сложную структуру и какова роль религии в этом процессе?
2. Происхождение культурного вида
Природа, создавая человека для общественной жизни, одарила его желанием нравиться ближним и опасением оскорбить их. Она побуждает его радоваться их расположению или страдать от их неприязни. Она устроила человека таким образом, чтобы одобрение прочих людей само по себе было для него приятно и лестно, а неодобрение их неприятно и оскорбительно{3}.
Пока они завывали и били его в грудь, Уильям Бакли думал, что они собираются его убить. Однако постепенно он понял, что таким образом эта небольшая группа австралийских охотников-собирателей проявляла свою радость, потому что они приняли его за одного из своих умерших родственников. Его спасители считали, что взрослые люди, возвращающиеся с того света, приходили оттуда светлокожими, как новорожденные дети племени. Этому коллективному заблуждению способствовало и то, что за несколько дней до того Бакли подобрал копье того самого покойника, которое племя воткнуло в землю у подножия его кургана. Благодаря этой счастливой случайности Бакли фактически напрямую включил себя в сеть их родственных связей. Его неспособность говорить на их языке, физическая слабость и невладение какими-либо полезными навыками воспринимались как негативные побочные эффекты смерти[87].
Несколькими неделями ранее, в конце декабря 1803 г., Бакли и несколько других заключенных сбежали с австралийской каторги и двинулись вдоль дикого побережья Виктории. Вскоре он расстался со своими спутниками, которые в итоге погибли. Бакли тоже оказался на грани смерти, поскольку не знал, как добывать пищу, искать пресную воду или разводить огонь, но его спасли и выходили его новые сородичи-аборигены.
Группа туземцев, к которой прибился Бакли, и несколько ей подобных вместе образовывали патрилинейный клан, который был одним из примерно двух десятков кланов, составлявших племя ватаурунгов. Окрестные кланы считались владельцами контролируемых ими территорий, где имелись ценные ресурсы вроде богатых моллюсками отмелей, месторождений кварца и участков нереста рыбы. Территория принадлежала совместно всем членам клана, а членство в нем автоматически передавалось по наследству от отца к сыну.
Благодаря брачным и ритуальным узам ватаурунги были неотъемлемой частью племенной конфедерации, члены которой говорили на родственных языках и обладали схожими обычаями. Каждый клан относился к одной из двух брачных групп. Любой член племени должен был сочетаться браком с кем-то из другой брачной группы, тогда как секс с представителем своей брачной группы считался инцестом. Мужчины договаривались о браках своих дочерей и сестер, зачастую когда те еще были детьми или даже младенцами. Как и в большинстве обществ охотников-собирателей, мужчины могли вступать в полигамные браки: именитые охотники и могучие воины иногда имели по пять или даже шесть жен. Не обладавшие высоким статусом мужчины порой оставались вообще без жен и не имели каких-либо ясных перспектив[88]. Бакли также описывал нанесенные на тело белой краской линии, ритмичный барабанный бой, слаженные танцы и громадные костры на важных церемониях, которые периодически собирали вместе различные кланы и соседствующие племена. Эти ритуалы иногда включали в себя обряд обрезания, который использовался для инициации мальчиков-подростков из разрозненных общин[89].
Несмотря на все брачные и ритуальные узы, наиболее яркими событиями за те три десятилетия, что Бакли провел у ватаурунгов, были жестокие конфликты, происходившие между отдельными группами, кланами и племенами. Рассказывая о своей жизни среди аборигенов, Бакли упомянул о 14 таких конфликтах, включавших несколько ночных набегов с человеческими жертвами и ожесточенные сражения с участием сотен воинов. В ходе одного из столкновений 300 воинов из вражеского племени сосредоточились на дальней стороне прогалины. Группа, в составе которой находился Бакли, спаслась бегством, но позже перегруппировалась, созвала союзников и отстояла свою территорию дорогой ценой. Другое жуткое воспоминание касалось того, как его группа наткнулась на окровавленные останки воинов из дружественного отряда, убитых накануне. Самым распространенным оправданием для подобного насилия были разногласия по поводу женщин — то есть относительно того, кто на ком женится, — хотя в некоторых случаях нападения становились местью за колдовство с целью причинить «неестественную» смерть (например, за вызванные колдовством укусы змей).
Описывая один из этих конфликтов, Бакли дает нам представление о коллективной вине. Мужчина из другого клана «переманил» одну из жен из группы Бакли. Под «переманиванием», кажется, следует понимать просто то, что она предпочла жизнь с другим мужчиной. Когда группа Бакли случайно наткнулась на этих «воров», сбежавшую жену насильно забрали обратно. В конце концов она поселилась с Бакли, к большому его огорчению. Много месяцев спустя среди ночи внезапно объявился ревнивый любовник этой женщины, который зарезал спящего мужа, лежавшего рядом с Бакли, и сбежал со своей любовницей. Несколькими неделями позже группа Бакли снова столкнулась с группой «воров», но на этот раз ни убийцы, ни «украденной» жены среди них не оказалось. К ужасу Бакли, его группа отомстила, убив как взрослого брата убийцы, так и его четырехлетнюю дочь, которые, с точки зрения Бакли, были ни в чем не виноваты.
После 25 лет жизни в составе своей группы, опечаленный насильственной смертью самых близких ему людей, Бакли начал жить отдельно от племени. Подобно другим охотникам-собирателям, он научился бояться чужаков и не доверять им, поскольку одинокие путники могли оказаться разведчиками готовящегося к набегу неприятеля. Следуя заведенной у аборигенов практике, Бакли окружил свой крохотный лагерь невысокой изгородью из дерна и коры, скрывавшей по ночам пламя его костра.
После семи лет жизни в одиночестве, когда он всячески избегал контактов с кораблями и моряками, Бакли наконец решил вернуться в европейскую культурную среду, которую олицетворяло недавно основанное поселение под названием Мельбурн.
Умение учиться как продукт эволюции
История жизни Уильяма Бакли среди аборигенов Австралии ставит перед нами два центральных для понимания человеческой природы вопроса. Во-первых, Бакли и другие беглецы оказались абсолютно не способны выживать охотой и собирательством, несмотря на то что они начали свой путь, имея при себе запасы провизии на четыре дня, и очутились в одной из самых плодородных природных зон Австралии. Они не знали, как найти достаточно еды, развести костер, построить укрытие или изготовить необходимые копья, сети или каноэ. То есть эти мужчины не могли выжить как охотники-собиратели на континенте, где люди жили собирательством почти 60 000 лет. Почему нет? Раз уж представители рода
Второй важный вопрос, который ставит перед нами история Бакли, связан с социальной реальностью, в которой он очутился. После того как он попал в семью аборигенов, он почти не упоминает о голоде, жажде или других лишениях, которых было с избытком в первой части его рассказа. Вместо этого действие перемещается в мир, выстроенный вокруг социальных норм, которые объединяют людей в кланы и племена, образуя взаимозависимые сети предписанных культурой обязательств и обязанностей. Социальные нормы предписывали заключать договорные браки, поощряли мужчин брать по нескольку жен и фактически делали секс с половиной местного населения табуированным как инцест. Наряду с брачными узами оказывающие на племя сильное психологическое воздействие ритуалы помогали укреплять связи как внутри кланов и племен, так и между ними. Однако, несмотря на наличие этих социальных связей, жестокие межгрупповые конфликты оставались постоянной угрозой и основной причиной смертности. В этом мире выживание человека во многом зависело от размера и сплоченности его социальной группы. Но откуда взялись все эти кланы, брачные группы, ритуалы и племена?
Ключом к ответу на оба этих вопроса является признание того, что люди представляют собой культурный вид. В отличие от других животных, в ходе генетической эволюции мы начали полагаться на свою способность учиться у других, получая таким образом огромный объем поведенческой информации, включающей мотивации, представления и эвристические подходы, которые имеют центральное значение для нашего выживания и размножения. Эта способность учиться друг у друга настолько сильна у людей по сравнению с другими видами, что лишь мы умеем накапливать постоянно усложняющиеся совокупности культурных знаний, относящихся ко всему: от изощренных технологий метания различных объектов и методов обработки пищи до новых грамматических инструментов и расширяющихся наборов социальных норм. Обсуждение всего этого составляет основное содержание моей предыдущей книги «Секрет нашего успеха». В ней я подробно излагаю, как с эволюционной точки зрения можно понимать происхождение, психологию и культуру нашего вида. Здесь же я кратко обрисую некоторые основы этого подхода, прежде чем применить его к объяснению происхождения современного мира и психологии людей Запада.
Осознание центральной роли культуры в природе человека состоит не в противопоставлении «эволюционных» или «биологических» объяснений тем, которые основаны на «обучении» или «социализации». Вместо этого исследователи включили культуру в расширенный эволюционный подход, поставив вопрос о том, как естественный отбор сформировал наш обезьяний мозг так, чтобы он мог наиболее эффективно усваивать идеи, представления, ценности, мотивации и практики, которые нужны нам для выживания и процветания в любой экологической или социальной среде, где мы оказываемся. Получается, мы генетически эволюционировали таким образом, чтобы освоить навык приспосабливаться посредством обучения, подстраивая наш разум и поведение к окружающим условиям, с которыми мы сталкиваемся.
В частности, наши эволюционно сложившиеся способности к культурному обучению оттачивались для того, чтобы знать,
Чтобы понять, у кого им учиться, взрослые, дети и даже младенцы комбинируют подсказки, связанные среди прочего с навыками, компетенцией, надежностью, успехом, престижем, здоровьем, возрастом, полом и этнической принадлежностью потенциального образца для подражания. Предпочитая обращаться к опыту более успешных или влиятельных людей, те, кто перенимает этот опыт, концентрируют свое внимание и память на тех, кто, скорее всего, владеет полезными практиками, мотивациями, ценностями, информацией и т. п., что ведет к большему успеху и более высокому статусу. Комбинируя такие подсказки, как престиж и успех, с признаками самоподобия вроде пола и этнической принадлежности (например, использование одного диалекта), обучающиеся могут направить свое внимание на тех, кто обладает навыками, стратегиями и установками, которые с наибольшей вероятностью будут полезны им в будущем при реализации их социальных ролей или участии в жизнедеятельности их сообществ[90].
Помимо влияния на то, у кого мы учимся, естественный отбор также определил то, на что мы обращаем внимание, — например, на еду, секс и сплетни, а также то, как мы обрабатываем, храним и систематизируем определенные типы представлений и предпочтений. Например, получив информацию о рационе, среде обитания и степени опасности неизвестных им прежде животных, дети из таких разных мест, как острова Фиджи, Амазония и Лос-Анджелес, неявно предполагают, что эта информация относится к целой категории — скажем, «кобры», а затем предпочтительно запоминают факт опасности этих видов, а не сведения об их среде обитания, питании или наименованиях. Совершая ошибки, дети делают это адаптивным образом, принимая безобидных животных за опасных вместо того, чтобы принимать опасных за безобидных. Подобные подсказки, помогающие отвечать на вопрос «чему учиться?», влияют на наши умозаключения, память и внимание, позволяя нам отфильтровывать, структурировать и запоминать действительно важную информацию, избегая дорогостоящих ошибок[91].
Конечно, те культурные элементы, которые мы приобретаем, могут сами влиять на то, что мы помним, во что верим и на что впоследствии обращаем внимание. Одним из источников этих культурно обусловленных подсказок «чему учиться» является «соответствие» неизвестных нам прежде представлений или практик ранее приобретенным. Например, если вы выросли, считая, что племя в соседней долине является воплощением зла и что есть человеческое мясо тоже зло, то вы склонны поверить, когда кто-то скажет вам, что племя в соседней долине занимается каннибализмом. Злые племена творят злые дела. С психологической точки зрения здесь имеется полное соответствие[92].
Это подводит нас к вопросу о том,
Очень важно, что эти сформировавшиеся в ходе генетической эволюции способности к обучению не сводятся к простой загрузке культурного программного обеспечения на наше врожденное нейрологическое оборудование. Вместо этого культура меняет структуру нашего мозга и модифицирует нашу биологию — обновляет фирменную прошивку. Когда обучающиеся наблюдают за другими, они активно подстраивают свои нейрологические сети таким образом, чтобы приблизить свое восприятие, предпочтения, поведение и суждения к выбранным ими моделям. Рассмотрим для примера использование дисконтирования будущего для оценки терпеливости, упомянутое в предыдущей главе (рис. 1.4). Если участникам давали возможность учиться терпению у другого человека, наблюдая за его выбором, они постепенно корректировали собственные решения в направлении поведения этой ролевой модели. Как показывают эксперименты со сканированием мозга, чтобы претворить в жизнь эти психологические изменения, полосатое тело, которое является частью системы, отвечающей за поощрение и обучение, обрабатывает любые различия между обучающимся и его ролевой моделью, а затем вызывает пропорциональные пластические изменения в медиальной префронтальной коре головного мозга, которая, по-видимому, определяет наиболее подходящие для того или иного контекста реакции. Сходные исследования показывают, как культурное обучение посредством нейрологических изменений формирует наши представления о достоинствах вина, привлекательности мужчин и качестве песен. Избирательно сосредоточиваясь на определенных типах идей и людей при определенных обстоятельствах, наши способности к культурному обучению адаптивно изменяют структуру нашего мозга и нашу биологию, чтобы лучше приспособить их для ориентации в наших культурно сконструированных мирах[94].
Путем выборочной фильтрации и комбинирования полученных от других представлений, практик, методов и мотиваций способности нашего вида к обучению порождают процесс, называемый
Что поразительно в продуктах кумулятивной культурной эволюции, так это то, что они часто оказываются умнее нас — намного умнее. Практики в диапазоне от рецептур ядов до табу на инцест сформировались в ходе культурной эволюции таким образом, чтобы воплощать в себе неявное понимание мира, которого у нас, практикующих, часто нет. Чтобы убедиться в этом, давайте начнем с примера, в котором прослеживается хорошо понятная цель: создать смертельный яд, применяемый в своих стрелах охотниками-собирателями из бассейна реки Конго. Это, пожалуй, самый сильный из известных охотничьих ядов, сбивающий дичь с ног до того, как она исчезнет в зарослях. Рецептура сочетает в себе 10 различных видов растений, в том числе три крайне ядовитых — паслен, строфант и сассовое дерево. Один только строфант может убить бегемота за 20 минут. Эти ингредиенты сначала загущают латексом фигового дерева и соком батата. Затем добавляют слюну, пока смесь не станет коричневато-красной. Затем в нее бросают болотную жабу, предположительно из-за ее токсичной кожи. Получившееся доводят до кипения перед тем, как добавить жалящих муравьев и измельченных личинок жуков. Итоговую темную пасту убирают в конверт из коры, который затем помещают в труп обезьяны и закапывают. Через несколько дней к этой смертоносной клейкой пасте добавляют сок молочайного дерева, после чего продукт можно наносить на стрелы[96]. Ни в коем случае не пытайтесь повторить это дома.
Если вы еще юны и не так давно приступили к культурному обучению или являетесь новоприбывшим членом сообщества, как Бакли, станете ли вы менять этот алгоритм? Какое растение, насекомое, амфибию или этап обработки вы собираетесь исключить или заменить? Можете ли вы пренебречь закапыванием обезьяны? Возможно; но, быть может, этот шаг катализирует химическую реакцию, усиливающую действие яда. Сначала было бы разумно повторить все как заведено. Затем, позже, если у вас уже припасено особенно много дичи и вам немного скучно, вы можете поэкспериментировать с вариациями процедуры. Но в большинстве случаев у вас будут получаться менее эффективные смеси, а это значит, что ваша жертва успеет исчезнуть в зарослях. Я подозреваю, что целой команде этноботаников потребуются сотни экспериментов, чтобы понять, что происходит тут в плане химии, и в конечном итоге усовершенствовать эту традиционную рецептуру[97].
К сожалению, мы не в курсе, как в точности происходила культурная эволюция этого древнего яда. Тем не менее мы кое-что знаем о культурном обучении у охотников-собирателей бассейна реки Конго и изучили значение различных стратегий обучения для кумулятивной культурной эволюции. Все указывает на то, что потенциальные охотники сначала учатся искусству приготовления яда для стрел у своих отцов. Около трети из них затем привносят что-то новое в отцовские рецепты, используя идеи других людей, вероятно наиболее успешных и почитаемых охотников. Когда подобные модели передачи информации помещаются в компьютерные симуляции культурной эволюции или тщательно анализируются в ходе экспериментов с реальными людьми, пытающимися научиться чему-то новому, результаты демонстрируют, как культурная эволюция на протяжении поколений может приводить к появлению в высокой степени адаптивных и крайне сложных рецептур, алгоритмов и орудий без какого-либо понимания кем-либо, как и почему отбираются их элементы. В книге «Секрет нашего успеха» я привожу широкий спектр других примеров: от использования в регионах с жарким климатом определенных специй, которые снижают угрозу заражения пищевыми патогенами, до практикуемых на Фиджи табу на поедание тех или иных видов рыбы для защиты беременных и кормящих женщин и их потомства от опасных рифовых токсинов, которые накапливаются в организмах этих рыб[98].
На протяжении по крайней мере двух миллионов лет наш вид эволюционировал в мире, в котором мы все больше полагались на использование растущего объема сложных культурных ноу-хау для приобретения навыков, методов и предпочтений, которые имели решающее значение для поиска еды, изготовления орудий и ориентации внутри социума. Чтобы человек мог процветать в этом мире, естественный отбор благоприятствовал увеличению размера его мозга, который был во все большей степени способен приобретать, хранить, организовывать и передавать дальше ценную культурную информацию. В рамках этого процесса отбор усиливал как нашу мотивацию, так и наши способности к культурному обучению, включая ментализацию, которая позволяет копировать моторику других людей и делать выводы о лежащих в основе их действий представлениях, эвристических моделях, предпочтениях, мотивациях и эмоциональных реакциях. Эти способности все теснее связывали нас с сознаниями других людей[99].
Совершенствование наших способностей к культурному обучению еще больше стимулировало кумулятивную культурную эволюцию, направленную на то, чтобы генерировать постоянно расширяющийся набор более сложных адаптивных механизмов; тем самым создавалась напоминающая автокатализ положительная обратная связь между генами и культурой. По мере возрастания значения, разнообразия и сложности культурных продуктов естественный отбор постепенно усиливал нашу склонность полагаться на культурное обучение, а не на инстинкты и индивидуальный опыт, потому что орудия, алгоритмы и практики, которые мы приобретали от других, стали существенно превосходить все, что любой отдельный человек мог бы придумать самостоятельно. В конце концов, представители нашего вида стали облигатными пользователями культурного обучения, полностью положившись на наследие своих сообществ для собственного выживания. Таким образом, эволюция сформировала наш вид таким образом, что мы верим в накопленную мудрость предков, и этот «инстинкт веры» лежит в основе успеха человека как вида[100].
Понимание того, как наши способности к адаптивному культурному обучению порождают процесс кумулятивной культурной эволюции, помогает пролить свет на происхождение наших сложных орудий, изощренных практик и утонченных языков; но как насчет социального мира? Как мы можем объяснить существование кланов, табу на инцест, договорных браков и межгруппового насилия, господствовавших в жизни аборигенов, среди которых жил Бакли? В сущности, все это вопросы о человеческой социальности, о том, почему мы общаемся и сотрудничаем с некоторыми людьми, но избегаем, а иногда и убиваем — других. Чтобы разобраться в этом, нам нужно сначала понять, что такое институты и социальные нормы, а также как они возникают. Затем, вооруженные этим знанием, мы рассмотрим самые базовые человеческие институты, основанные на родстве и браке. Понимание этих изначальных институтов и их психологических основ подготовит почву для обсуждения того, почему и как увеличивается политическая и социальная сложность человеческих обществ и почему путь, пройденный Европой за последнее тысячелетие, оказался настолько своеобразным.
Эволюционирующие общества
Человеческие общества, в отличие от сообществ других приматов, скреплены культурно передаваемыми социальными нормами, которые образуют институты. Например, брачные институты по всему миру составлены из социальных норм, которые регулируют вопросы вроде того, с кем люди могут вступать в брак (например, не с приемными детьми), сколько супругов у них может быть (например, не более одного за раз) и где супружеская пара будет жить после свадьбы (например, с семьей мужа). При этом пока мы не говорим о
Если институты представляют собой наборы социальных норм, возникает вопрос: что такое социальные нормы? Чтобы вникнуть в это, давайте сосредоточимся на обществах, где нет правительств, полиции или судов, — обществах, которые придерживаются образа жизни, основанного на охоте и собирательстве, и тем самым позволяют нам лучше понять наших предков эпохи палеолита. Это задаст нам нулевой уровень для того, чтобы в следующей главе мы смогли обсудить, как распространение производства еды — то есть сельского хозяйства и животноводства — поменяло наши социальные миры и институты[101].
Социальные нормы возникают непосредственно в результате культурного обучения и социального взаимодействия, то есть посредством культурной эволюции. Так же, как мы можем научиться правильно готовить охотничьи яды, мы можем культурно усвоить определенные социальные модели поведения или практики, а также стандарты для оценки других в контексте подобного поведения или практик. Как только практика соединяется со стандартами оценки ее нарушений, культурная эволюция может создать широко принятое правило, открытое нарушение которого или пренебрежение которым каким-то образом вызовет реакцию сообщества. Многие социальные нормы предписывают или запрещают определенное поведение, и их нарушение вызывает гнев сообщества. Другие нормы представляют собой социальные стандарты, превышение которых вызывает одобрение или уважение со стороны общества.
Вот один простой способ, посредством которого небольшие общества создают стабильные нормы: их члены усваивают, что нельзя воровать у людей с хорошей репутацией. Если некто ворует у человека с хорошей репутацией, он приобретает плохую репутацию. Плохая репутация означает, что другие могут его безнаказанно притеснять или обкрадывать. Если нарушителем нормы является охотник, любой может украсть его стрелы, тетивы или наконечники стрел, когда он спит, болен или посещает другие стоянки. Если такой нарушитель требует сказать, кто украл его вещи, другие просто говорят, что никого не видели. Здесь зависть, жадность и примитивный корыстный интерес служат мотивами для наказания человека с плохой репутацией, в то время как хорошая репутация действует как волшебный плащ, укрывающий своего обладателя от более темных сторон его соседей. Это создает ситуацию, в которой люди имеют мощные стимулы избегать нарушения норм, чтобы не приобрести плохую репутацию и не быть подвергнутыми притеснению. У всех также есть стимулы наказывать нарушителей норм — люди могут безнаказанно воровать вещи у соседей, только если их действия направлены против тех, у кого плохая репутация[102].
Опираясь на подобные нормы, помогающие предотвращать воровство и притеснения, культурная эволюция может поддерживать другие кооперативные нормы, например связанные с общим пользованием едой. Допустим, существующие в некоторых обществах охотников-собирателей нормы запрещают охотникам есть определенные части добытых ими туш и требуют отдавать их другим. Это мотивирует охотников делиться добытой дичью, поскольку сами они не могут есть те части, на которые наложено табу, и пресекает любые нарушения путем наделения плохой репутацией тех охотников, которые не соблюдают эту норму (а это означает, что другие могут безнаказанно у них красть). Часто такие нормы включают в себя другие мотивационные представления, например о том, что нарушение табу приведет к неудачам на охоте для всей группы или что нарушители будут запятнаны чем-то вроде скверны, которая может перекинуться на любого, кто будет взаимодействовать с нарушителем любым способом, в том числе заниматься с ним сексом. Подобные верования побуждают других следить за своими товарищами по группе, чтобы все сообщество не столкнулось с неудачами на охоте, и подвергать остракизму нарушителей, чтобы они не осквернили остальных[103].
То, что культурная эволюция задействует табу на поедание отдельных частей туши для поощрения общего пользования едой, не просто случайное совпадение. Напротив, долгая эволюционная история, связывающая наш вид с мясом — источником патогенов и плохого самочувствия, но также и ценных жиров и белков, вероятно, выработала у нас психологическую готовность учиться избегать определенных связанных с мясом практик и беспокоиться о возможном заражении. Культурная эволюция использовала этот аспект нашей эволюционно сложившейся психологии для достижения своих связанных с кооперацией целей. Культурная эволюция часто работает именно так — находя новые применения психологическим особенностям нашего вида[104].
Табу представляют собой лишь один из способов стимулировать общее пользование едой в рамках группы, что является ключевым фактором выживания для кочевых сообществ охотников-собирателей. Если задуматься об общем пользовании едой у разных популяций, поражает, что, по существу, повсеместный подход — охотники-собиратели всегда распределяют по крайней мере некоторые важные продукты питания среди членов племени — складывается под влиянием различных наборов норм. Такие наборы включают, например, ритуальную раздачу пищи, передачу права собственности, брачные обязательства (особенно перед родителями супруги), а также табу, связанные с едой, сексом и успехами на охоте. В разных популяциях культурная эволюция перемешала и соединила многие из подобных элементов, чтобы прийти к аналогичным результатам на групповом уровне[105].
Таким образом, в широком смысле нормы — это стабильные, самоподдерживающиеся наборы культурно усвоенных взаимосвязанных представлений, практик и мотиваций, которые возникают по мере того, как люди учатся друг у друга и взаимодействуют на протяжении поколений. Нормы задают социальные правила или стандарты, которые предписывают, запрещают или иногда одобряют определенные комбинации действий. Это достигается благодаря последствиям для репутации, которые несут данные действия, то есть благодаря оценкам и реакциям сообщества. Примечательно, что нормы часто включают в себя представления вроде веры в то, что нарушение табу будет иметь последствия для успеха на охоте, и эти представления помогают мотивировать людей на соблюдение нормы, контроль за поведением товарищей и наказание нарушителей.
Хотя культурная эволюция может создавать огромный спектр произвольных норм, связанных, например, с сексом, ритуалами и одеждой (например, ношение галстуков), не все социальные нормы с одинаковой вероятностью получат развитие или приживутся в обществе. Когда начали возникать первые социальные нормы, мы были обезьянами, в течение длительного времени наделенными множеством социальных инстинктов в отношении совокупления, воспитания детей, социального статуса и формирования союзов. Культурная эволюция, которая, вероятно, в какой-то степени уже начала набирать обороты, могла лишь развивать нашу обезьянью психологию за счет обострения и усиления наших инстинктов, побуждающих помогать близким родственникам, заботиться о потомстве, налаживать связи с партнерами и не допускать инбридинга (инцеста). Формирующиеся нормы должны были преимущественно опираться на эти инстинкты и расширять их. Закрепленные на относительно крепких психологических опорах нормы в большинстве случаев оказывались долговечнее более произвольных, не имеющих под собой прочной основы альтернатив.
Поделиться книгой: