Помоги проекту - поделись книгой:
— Это символ грядущей смерти, — раскатистым басом объяснил Гастон. — Его тень становится все более угрожающей по мере того, как пьеса неумолимо приближается к концу. Это напоминает мне…
— Именно так, — перебил его Перегрин. — Пьеса становится все более мрачной. Облегчение наступает в английской сцене. А теперь, — торопливо продолжил он, в то время как Гастон тоже продолжал вещать. Какое-то время они говорили одновременно, а потом Гастон достиг какой-то невидимой кульминации в своей речи, внезапно умолк, пожелал им доброго утра и покинул театр.
Перегрин развел руками.
— Невероятно, с чем мне приходится мириться, — сказал он. — Он актер. Он официальный член актерского профсоюза. Он произнес эту небольшую речь так, что по спине у меня побежали мурашки, и он заставил сэра Дугала и Саймона Мортена биться друг с другом с таким пылом, что меня прошибает пот от этого зрелища. Полагаю, мне придется мириться и с другими проявлениями его эксцентричности.
— Может, у него не все в порядке с головой? — спросила Мэгги.
— Возможно.
— Я не стал бы с этим мириться, — сказал Брюс Баррабелл. — Верните его.
— И что я скажу, когда он придет? Он идеально подходит на эту роль. Идеально.
Нина сказала:
— Может, спокойно поговорить с ним один на один? Попросить его не делать этого?
— Не делать чего?
— Не продолжать говорить, когда говорите вы, — с сомнением сказала она.
— Он делал это только в первый день и сегодня. На этот раз я не стану обращать на это внимания.
— Конечно, если его боятся… — ухмыльнулся Баррабелл, и его услышали.
— Я в самом деле боюсь. Я боюсь, что он уйдет, и я могу в этом признаться. Его невозможно заменить, — сказал Перегрин.
— Я согласен с вами, старина, — сказал сэр Дугал.
— И я, — сказала Мэгги. — Он слишком ценен.
— Так тому и быть, — сказал Перегрин. — А теперь, Уильям, давай поглядим на то, как у тебя получается твоя роль. Пойдем, Нина. И Леннокс. И убийцы.
Все получилось хорошо. Уильям быстро соображал, и его игра не вызывала возражений. Юный Макдуф был дерзок и демонстрировал силу духа и воспитание. Пришла его мама — скромно одетая женщина, у которой он явно научился правильно произносить гласные. Они решили финансовые вопросы и ушли. Ушла и Нина, которую мальчик привел в полный восторг. Перегрин сказал Дугалу и Мэгги:
— А теперь, дорогие мои, весь оставшийся день наш. Давайте закрепим пройденное.
Этим они и занялись. Все прошло хорошо, даже очень хорошо. И все же было в этой репетиции что-то такое, что почти заставило Перегрина желать ссоры. Какого-нибудь спора. Он настоял на том, что леди Макбет должна использовать сексуальность, которую она жестоко отняла у самой себя. Мэгги согласилась. Дугал отреагировал. Он и в самом деле дрожал от ее прикосновений. Когда они прервались для обсуждения, она сразу переключилась и превратилась в профессиональную актрису, разбирающую детали работы. Он же переключался медленно, почти обиженно. Через несколько мгновений он тоже стал очень внимательным. Слишком уж внимательным — словно играл роль перед публикой; в каком-то смысле он будто хвастался перед Мэгги, как бы говоря: «Я играю для тебя».
Перегрин сказал себе, что у него разыгралось воображение. Все дело в этой пьесе, подумал он. Она как вулкан, в котором лава густеет и переливается через край. А потом пришла еще одна мысль: может быть, именно поэтому вокруг нее возникло столько суеверий?
— Есть вопросы? — спросил он их.
— Есть. О ее чувствах к Макбету, — сказала Мэгги. — Насколько я понимаю, с самого начала никаких чувств нет. Она просто использует свое тело в качестве стимула.
— Совершенно верно. Она включает его, словно кран с водой, и выключает, когда получает реакцию на свои действия. С самого начала она видит его слабость. Он хочет получить все и сразу.
— Да. С другой стороны, она посвящает себя злу. Она не бесчувственное создание, но она полностью закрывается от любых мыслей о раскаянии. Перед убийством она выпивает достаточно вина, чтобы довести дело до конца, и с удовлетворением отмечает, что оно придает ей храбрости, — сказала Мэгги.
— Она требует от себя слишком многого и расплачивается за это. После ужасного пиршества она почти сдается, — сказал Перегрин. — Макбет бессвязно говорит о других преступлениях. Она едва его слушает. Всегда будучи реалисткой, она говорит, что им нужен сон. Когда мы в следующий раз видим ее, она действительно спит и говорит такие вещи, которых не сказала бы бодрствуя. Она слишком сурово обходится сама с собой, и теперь ужас находит выход в ее снах.
— А что же ее муж все это время? — громко спросил Дугал. — Бога ради, она вообще о нем думает?
— Нам этого не говорят, но… нет. Полагаю, она какое-то время продолжает залатывать страшные дыры, которые появляются на его внешней личине, но она не притворяется, что любит его или даже испытывает к нему хоть какой-то интерес. Она не любит его и не сочувствует ему. Когда мы в следующий раз его видим, Дугал, он наполовину безумен.
— Вот спасибо!
— Ну, растерян. Но какие слова! Они просто льются из него потоком. Само отчаяние.
— Наверно, так и есть.
— Это правда, и ты это знаешь, — с готовностью сказала Мэгги. — Ты точно знаешь, что делаешь. Правда ведь, Перри?
— Конечно, знает, — сердечно сказал Перегрин.
Они стояли на сцене. В зале не было света, но оттуда донесся голос, сказавший:
— О да, можешь быть уверена, Мэгги: он знает, что делает.
И рассмеялся. Это был Мортен — Макдуф.
— Саймон! — воскликнула Мэгги. — Что ты там делаешь? Ты смотрел репетицию?
— Я только что пришел. Простите, что перебил вас, Перри. Мне нужно было зайти в администрацию по делу.
Дверь в задней части партера открылась, впустив продолговатый луч дневного света, и снова закрылась.
— А с ним что такое? — спросил Дугал, ни к кому не обращаясь.
— Бог его знает, — сказал Перегрин. — Не обращайте внимания.
— Ничего, — сказала Мэгги. — Он просто ведет себя глупо.
— Не очень-то глупо он выглядит, когда я вижу напротив его мрачное лицо с нахмуренным бровями и когда он размахивает своим мечом в нескольких дюймах от моего лица, — с нажимом сказал Дугал. — И если я правильно понял, что ты имеешь в виду, дорогая Мэгги, то делает он это совершенно напрасно. Я невинен как младенец. Хотя могу добавить, что не по собственному выбору.
— Я с ним поговорю.
— Осторожнее со словами, дорогая. Ты можешь его воспламенить.
— Мэгги, дорогая, — взмолился Перегрин, — успокой его, если сможешь. Мы репетируем английскую сцену на этой неделе, и мне очень хотелось бы, чтобы он был в нормальном состоянии.
— Сделаю что смогу. Он такой глупый, — сердито произнесла Мэгги. — А у меня столько дел.
Возможность представилась ей на следующий день. Она осталась в театре после работы над сценой с хождением во сне, пока Перегрин работал с Саймоном над английской сценой. Когда они закончили, и Мортен уже собирался уходить, она скрестила пальцы и остановила его.
— Саймон, отличное начало! Не хочешь пойти со мной и обсудить эту сцену? Выпьем чего-нибудь и немного поедим. Не отказывайся, пожалуйста.
Он был ошарашен. Он пристально посмотрел на нее, угрюмо пробормотал что-то, а потом сказал:
— Спасибо, с удовольствием.
— Хорошо. Надевай пальто, на улице холодно. Роль у тебя с собой? Тогда пошли. Перри, дорогой, доброй ночи.
— Доброй ночи, прекрасная леди.
Они вышли на улицу через служебную дверь. Услышав, как она захлопнулась, Перегрин перекрестился и сказал:
— Благослови ее господь.
Он погасил рабочее освещение, запер двери и с фонариком прошел к выходу через зрительный зал.
Они доехали до квартиры Мэгги на такси. Она позвонила, и дверь открыла пожилая дама.
— Нэнни, — сказала Мэгги, — сможешь накормить нас двоих ужином? Мы не спешим. У нас есть два часа.
— Суп и котлеты-гриль.
— Великолепно.
— Добрый вечер, мистер Мортен.
— Добрый вечер, Нэнни.
Они вошли внутрь, где ярко горел камин и стояли удобные кресла. Мэгги взяла у него пальто и повесила его в прихожей. Она приготовила ему довольно крепкий коктейль и усадила его в кресло.
— Нарушаю свои собственные правила, — сказала она, налив немного и себе. — Пока идут репетиции — никакого алкоголя, никаких вечеринок и никаких глупостей с приятными мужчинами. Но ты, конечно, и сам заметил.
— Разве?
— Конечно. Даже если предположить, что Дугал — чемпион мира по части секса (а я так не думаю), то было бы полной катастрофой увлечься им, когда мы играем шотландских горцев. Некоторые могли бы это сделать. Полагаю, даже большинство, но не эта леди. К счастью, у меня нет такого искушения.
— Мэгги.
— Нет.
— Честно?
— Конечно.
— Но он ведь не разделяет твоих взглядов?
— Я не знаю, что он чувствует по этому поводу. Ничего серьезного, — беспечно сказала Мэгги и добавила:
— Мой дорогой Сай, ты же видишь, какой он. Он ко всему относится очень легко.
— А вы… — он отпил из бокала, — обсуждали эту тему?
— Разумеется, нет. В этом не было необходимости.
— Ты с ним ужинала. В тот вечер, когда была репетиция.
— Я могу поужинать с мужчиной, не падая ему в руки, словно перезревшее яблоко.
— Ну а он?
— Саймон! Ты ведешь себя как ребенок. Он не пытался за мной приударить, а если бы и попытался, то я вполне в состоянии с этим справиться. Я ведь тебе говорила: я не завязываю отношений во время репетиций. Ты патологически ревнив на пустом месте. Совершенно на пустом.
— Мэгги, прости. Мне ужасно жаль. Прости меня, Мэгги, дорогая.
— Ладно. Но никаких спальных сцен. Говорю тебе, я чиста, как первый снег, когда репетирую роль. Честное слово.
— Я тебе верю. Конечно.
— Ну тогда перестань рыскать вокруг, словно небесное воинство, или как там оно называлось в сборнике церковных гимнов. «Господи, чего тут стесняться!», как говорила миссис Боффин[99].
— Ладно, — сказал он, и его лицо осветила красивая улыбка. — Нечего.
— И мы все прояснили?
— Да.
— Тогда выпей еще и расскажи мне, что ты думаешь о юном Малькольме.
— Юный Малькольм? Это трудный вопрос. Я думаю, у него все получится, но придется как следует поработать.
Они радостно и взволновано принялись обсуждать английскую сцену и занимались этим до самого ужина. Мэгги достала бутылку вина, суп был отличный, котлеты превосходные.
— Как хорошо, — сказала Мэгги, когда они поели.
— Идеально.
— Каким же ты был глупым, желая себе навредить, чтоб другим досадить, разве нет? Посидим полчаса у камина, а потом ты должен будешь уйти.
— Как скажешь.
— Да, я на этом настаиваю. Я собираюсь поработать над сценой с хождением во сне. Я хочу потренироваться говорить голосом лунатика. Мертвым, без модуляций, металлическим. Как думаешь, это произведет эффект?
— Да.
Она посмотрела на него и подумала: каким приятным и романтичным он кажется, и какая жалость, что он так по-глупому ревнив. Это было видно по его рту. Ничто не могло справиться с этой ревностью.
Когда он собрался уходить, она сказала:
— Спокойной ночи, дорогой. Ты ведь не станешь срываться на Дугале? Это было бы так глупо. Отыгрываться на нем совершенно не за что.
— Как скажешь.
Поделиться книгой: