Помоги проекту - поделись книгой:
— Пьеса очень прямолинейна, — сказал он. — Я не нахожу в Макбете никаких больших сложностей или противоречий. Это сверхчувствительный, болезненно мнительный человек, снедаемый непомерным честолюбием. С момента совершения убийства он начинает распадаться как личность. Любая великолепно выраженная поэтическая мысль сменяется разочарованием. Его жена знает его лучше, чем он сам, и с самого начала понимает, что она должна нести это бремя: успокаивать мужа, стараться приободрить его в критический момент, ублажать и умасливать его. Я считаю, — сказал Перегрин, глядя прямо на Маргарет Мэннеринг, — что она вовсе не жестокое чудовище, которое может выдержать любое количество трудностей. Напротив, она — чувствительное создание с железной
Магги подалась вперед, сжав руки и устремив блестящий взгляд на его лицо. Она мелко кивала, соглашаясь с его словами. Она ему верила — по крайней мере, в этот момент.
— И она чертовски сексуальна, — добавил он. — Она пользуется этим в полной мере.
Он продолжал. Ведьмы, говорил он, должны быть такими, словно их существование — это совершенно обычное дело. Пьеса была написана во времена Якова I и по его заказу. Яков I верил в ведьм, в их силу и зловредность.
— Давайте, я покажу вам, что именно я имею в виду, — сказал Перегрин. — Джереми, пожалуйста!
Весь свет погас, а затем острый луч прожектора выхватил из темноты рисунки на сцене.
— Видите первый рисунок? — сказал Перегрин. — Вот с чего мы начнем, мои дорогие. Виселица с болтающейся на ней жертвой, которую ведьмы обобрали до нитки. Они спрыгнут с нее и будут танцевать вокруг нее против часовой стрелки. Гром и молния. Громкие пронзительные крики. Всё разом. Всего несколько секунд, а потом они подпрыгнут вверх, и мы увидим их в воздухе. Свет гаснет. Они упадут позади плунжера на гору матрасов. Виселицу убирают. Звучат фанфары, загораются факелы, и мы начинаем.
Что ж, подумал он, я их заинтересовал. Их зацепило. И это все, на что можно надеяться. Он прошелся по остальным ролям, обращая их внимание на то, как экономно написана пьеса, и насколько хорошо она преодолевает обязательную сложность: как удержать интерес к такому слабому на первый взгляд герою, как Макбет.
— Слабому? — переспросил Дугал Макдугал. — Вы считаете его слабым?
— Он слаб в отношении того единственного чудовищного поступка, к совершению которого его так тянет. Он весьма успешный воин. Можно сказать, яркая личность. Он занимает собой сцену и привлекает к себе внимание. Король пообещал, что и дальше будет осыпать его милостями. Все выглядит очень радужно. И все же… все же…
— Его жена? — предположил Дугал. — И ведьмы!
— Да. Вот почему я говорю, что ведьмы крайне важны. Чтобы возникало ощущение, будто они созданы тайными мыслями Макбета. Ни один герой в пьесе не подвергает сомнению их власть. Знаете, в некоторых постановках их выводили на сцену в другое время; они угрожающе молчали, наблюдая за своей работой.
Они волокут Макбета по дороге к этому единственному решающему поступку. А потом, когда он убивает короля, его покидают; он становится убийцей. Навеки. Он не может измениться. Им завладевает его болезненная мнительность. Единственное, о чем он может думать — это о том, чтобы убить снова. И снова. Обратите внимание на совокупность художественных приемов. Пьеса смыкается вокруг него. И вокруг нас. Все сгущается. Его одежды слишком объемные и слишком тяжелые. Он — человек, находящийся посреди ночного кошмара.
Для актера, играющего главную роль, здесь есть перерыв, передышка, которые бывают во всех трагедиях. Мы снова видим Макбета с ведьмами, а потом наступает сцена в Англии, где юный Малькольм странным, исковерканным способом пытается выяснить, можно ли доверять Макдуфу, затем его выступление в Шотландию, затем сцена, где леди Макбет говорит о страхах странным, мертвым голосом лунатика.
А потом мы видим его вновь: сильно изменившимся, постаревшим, отчаявшимся, неряшливым; его громоздкое королевское облачение в полном беспорядке, ему по-прежнему прислуживает Сейтон, который стал больше. И так далее до конца пьесы.
Он немного подождал. Все молчали.
— Прежде чем мы займемся начальными сценами, — сказал он, — я хотел бы коротко пройтись по второстепенным ролям. Принято говорить, что они неинтересны. Я с этим не согласен. Особенно в том, что касается Леннокса. Он приятный человек, здравомыслящий, сообразительный, но он медлит перед окончательным разрывом. В этом неидеальном сценарии видны сомнения касательно того, кто что говорит. Мы сделаем Леннокса посланцем к леди Макдуф. Когда мы видим его в следующий раз, он идет с Малькольмом. Его сцена с безымянным лордом (мы отдадим эти реплики Россу), когда их подозрения относительно Макбета, их попытки выяснить позицию друг друга превращаются в молчаливое взаимопонимание, имеет очень современную трактовку, а по тону это почти что черная комедия.
— А Сейтон? — спросил голос с задних рядов. Очень глубокий голос.
— Да, Сейтон. Там он, очевидно, просто «эй, любезный» — безымянный слуга, который как тень следует за Макбетом, носит его большой меч, потом присоединяется к двум убийцам и позже возникает в пьесе уже с именем — Сейтон. У него почти нет реплик, но он — зловещая фигура. Крупный, молчаливый, вездесущий, аморальный человек, который покидает своего хозяина лишь в самом конце. Мы берем на эту роль Гастона Сирса. Мой Сирс, как всем вам известно, не только актер, но и большой специалист по средневековому оружию, и он уже трудится для нас по этой части.
За этими словами последовало неловкое молчание, которое нарушил всеобщий шепот согласия.
Сидящий в одиночестве язвительный человек откашлялся, сложил руки на груди и заговорил.
— Я буду носить клейдеамор[79], — объявил он глубоким басом.
— Совершенно верно, — сказал Перегрин. — Вы меченосец. Что же касается…
— …который вульгарно называют «клеймор». Я предпочитаю «клейдеамор», что означает «большой меч», и…
— Именно так, Гастон. А теперь…
На какое-то время смешались несколько голосов, через которые прорывался бас, произносивший обрывочные фразы: «Легбайтер — меч короля Магнуса… его крестовины образованы неправильными выпуклостями…»
— Продолжим, — крикнул Перегрин. Меченосец умолк.
— А ведьмы? — пришла ему на помощь одна из ведьм.
— Совершенно отвратительные, — с облегчением ответил Перегрин. — Одеты, словно фантастическая пародия на Мэг Меррилиз[80], но с ужасными лицами. Мы не видим их лиц до слов
— А говорят?
— На нижнешотландском.
— А я, Перри? Я тоже говорю на нижнешотландском? — спросил привратник.
— Да. Ты появляешься через центральный люк, поскольку собирал дрова в подвале. А дрова, — добавил Перегрин с плохо скрываемой гордостью, — это выбеленный плавник очень неприличной формы. Ты обращаешься к каждому куску дерева поочередно как к фермеру, к лжецу и к английскому портному, и предаешь их все огню.
— Я — остряк?
— Мы на это надеемся.
— Ладно. Что ж, это прекрасная идея. Я постараюсь. Да, отличная идея, — сказал привратник.
Он усмехнулся и причмокнул; Перегрину это не понравилось, но этот актер хорошо исполнял роли шотландцев.
Он немного подождал, размышляя о том, насколько ему удалось завоевать их доверие. Затем перешел к декорациям и объяснил, как они будут работать, и к костюмам.
— Я бы хотел сразу сказать, что эти рисунки и вон те, для декораций, на мой взгляд, очень точны. И те, и другие сделал Джереми. Обратите внимание на тартаны кланов: это нечто вроде примитивного предшественника тартана. Рисунок мантии — четкая клетка. Все слуги Макбета и слуги королевских персон носили эмблемы и ливреи цвета одежды своих повелителей. Леннокс, Ангус и Росс одеты в собственные отличающиеся по цвету накидки в клетку, соответствующую их клану. У Банко и Флинса они особенно хороши — кроваво-красные с черными и серыми краями. Остальные будут одеты в штаны с ремешками, куртки и гамаши из овечьей шерсти. Массивные украшения. Украшенные камнями щиты, тяжелые ожерелья и браслеты; у Макбета они будут до локтя и даже выше. Общее впечатление — тяжелое, примитивное, но при этом чрезвычайно сексуальное. Перчатки с бахромой и орнаментом. И короны! Особенно у Макбета. Она должна выглядеть огромной и тяжелой.
— Надеюсь, — сказал Макдугал, — «выглядеть» — ключевое слово.
— Да, конечно. Ее сделают из пластика. А Мэгги… Тебе нравится то, что ты видишь, дорогая?
То, что она видела, было очень облегающим платьем из тусклого материала металлического цвета, с разрезом на одном боку, чтобы она могла в нем передвигаться. Поверх него надевалось алое, богато украшенное мехом облачение, открытое спереди. У нее было лишь одно украшение — крупная застежка.
— Надеюсь, я подгоню его по себе, — сказала Мэгги.
— Обязательно, — сказал он. — А теперь, — и тут он почувствовал, как внутри у него все напряглось, — мы освободим сцену и примемся за дело. Ах да! Я кое-что упустил. В первую неделю некоторые репетиции будут проходить поздно вечером. Это сделано для удобства сэра Дугала, которому нужно завершить съемки в новом фильме. В театре темно, так как труппа с новой постановкой отправилась на гастроли. Я понимаю, что это не совсем обычно, и надеюсь, что никто из вас не считает это большим неудобством.
Все молчали, а сэр Дугал развел руками и пантомимой попросил у всех прощения.
— Не могу не сказать, что это весьма неудобно, — сказал Банко.
— Вы снимаетесь?
— Не совсем так. Но такая ситуация может возникнуть.
— Будем надеяться, что этого не произойдет, — сказал Перегрин. — Хорошо? Отлично. Пожалуйста, освободите сцену. Сцена 1. Ведьмы.
— Все идет очень гладко, — сказал Перегрин три дня спустя. — Почти
— Смотри не сглазь, — сказала его жена Эмили. — Прошло слишком мало времени.
— Это правда. — Он с любопытством взглянул на нее. — Я никогда тебя не спрашивал, — сказал он. — Ты в это веришь? В эти суеверия?
— Нет, — быстро ответила она.
— Совсем нисколечко? Правда?
Эмили посмотрела на него долгим взглядом.
— Честно? — сказала она.
— Да.
— Моя мать была стопроцентной уроженкой Шотландского нагорья.
— И что?
— А то, что мне трудно дать тебе прямой ответ. Некоторые суеверия — большинство из них, мне кажется, — всего лишь глупые привычки, вроде тех, когда нужно бросить щепотку соли через левое плечо. Им можно следовать без особых раздумий, и в этом нет ничего страшного. Но есть и другие. Не глупые. Я не верю в них, но думаю, я их избегаю.
— Вроде тех, что связаны с «Макбетом»?
— Да. Но я не возражала против того, чтобы ты его поставил. Или возражала недостаточно сильно, чтобы тебя остановить. Потому что
— А я не верю вообще. Ни на каком уровне. Я дважды ставил эту пьесу, и обе постановки прошли без происшествий и были весьма успешными. А что касается примеров, которые обычно приводят — как сломался меч Макбета, и его кусок попал в одного из зрителей, и как падающий груз едва не ударил актера по голове — то, если бы это произошло в любой другой пьесе, никто не стал бы говорить, что она приносит несчастья. Как насчет того случая, когда парик Рекса Харрисона зацепился за люстру и взлетел прямо к колосникам? Никто не говорил, что «Моя прекрасная леди» — несчастливая пьеса.
— Я думаю, никто не посмел об этом упомянуть.
— Да, это верно, — согласился Перегрин.
— И все равно это не очень удачный пример.
— Почему?
— Ну, он несерьезный. То есть…
— Ты бы так не говорила, если бы присутствовала при этом, — сказал Перегрин.
Он подошел к окну и посмотрел на Темзу и пунктуально появившийся к вечеру транспорт. Машины скапливались на южном берегу и медленным потоком переезжали через мост на северный берег. Над рекой сверкало освещенное солнцем здание театра — небольшое, но заметное своей белизной, а из-за скопления небольших приземистых домов у реки оно казалось высоким и даже величественным.
— Можно догадаться, кого из них тревожат эти истории про плохие приметы, — сказал он. — Они говорят «Глава клана», «пьеса о шотландцах» и «леди». Это заразно. Леди Макдуф — глупенькая Нина Гэйторн — погрязла в этом по самую макушку. И она постоянно говорит об этом. Прекращает в моем присутствии, но я знаю, что она этим занимается, и они ее слушают.
— Пусть это тебя не тревожит, милый. Это ведь не влияет на их работу? — спросила Эмили.
— Нет.
— Ну что ж.
— Знаю. Знаю.
Эмили подошла к нему, и они оба посмотрели на другой берег Темзы, где ярко сверкало здание «Дельфина». Она взяла его под руку.
— Я знаю, говорить легко, — сказала она, — но ты все же постарайся. Не думай об этом все время. Это на тебя не похоже. Скажи, какой Макбет получается из великого шотландца?
— Прекрасный. Прекрасный.
— Это ведь самая значительная его роль? — спросила Эмили.
— Да. Из него получился хороший Бенедикт, но это единственная роль в пьесе Шекспира, которую он играл за пределами Шотландии. Он пробовал взяться за роль Отелло, когда играл в репертуарном театре. Потрясающе сыграл Анатома в пьесе Бриди[82], когда его пригласили участвовать в возобновленной постановке театра «Хеймаркерт». С этого началась его карьера в Вест-Энде. Сейчас он, конечно, поднялся очень высоко и стал одним из театральных рыцарей.
— А как его любовная жизнь?
— Честно говоря, не знаю. Он сейчас бурно заигрывает с леди Макбет, но Мэгги Мэннеринг относится к его ухаживаниям с большим скепсисом, будь уверена.
— Милая Мэгги!
— Это ты милая, — сказал он. — Благодаря тебе мне стало гораздо легче. Может, мне взяться за Нину и велеть ей прекратить? Или и дальше притворяться, что я ничего не замечаю?
— А что ты ей скажешь? «Да, кстати, Нина, дорогая, не могла бы ты перестать говорить о плохих приметах и до смерти пугать труппу? Так, к слову».
Перегрин рассмеялся и слегка шлепнул ее.
— Знаешь что, — сказал он, — ты так чертовски остроумна, что можешь и сама это сделать. Я приглашу ее к нам выпить, выберешь момент и задашь ей трепку.
— Ты серьезно?
— Нет. Да, наверное, серьезно. Может, это сработает.
— Не думаю. Она никогда не бывала здесь раньше. Она догадается.
— А это так важно? Ну, не знаю. Оставим все как есть еще на какое-то время? Думаю, да.
— И я так думаю, — сказала Эмили. — Если повезет, им все это надоест, и суеверия умрут естественной смертью.
— Может, так и будет, — согласился он, надеясь, что его голос звучит убедительно. — Эта мысль успокаивает. Что ж, мне надо возвращаться на эту чертову вересковую пустошь.
Его бы не слишком успокоил вид дамы, о которой они только что говорили, если бы он увидел ее сейчас. Нина Гэйторн вошла в свою крошечную квартирку в Вестминстере и приступила к чему-то вроде очищающего ритуала. Даже не сняв перчаток, она порылась в сумочке, из которой извлекла распятие и поцеловала его; на стол она положила зубок чеснока и молитвенник. Открыв книгу, она надела очки, перекрестилась и прочла вслух 91-й псалом.
— «Живущий под покровом Всевышнего под сенью всемогущего покоится», — читала Нина хорошо поставленным мелодичным голосом профессиональной актрисы. Дочитав псалом до конца, она поцеловала молитвенник, снова перекрестилась, положила на стол отксерокопированные листы со своей ролью, поверх них — молитвенник, а на него — распятие; поколебавшись, к распятию она добавила зубок чеснока.
— Это должно с ними справиться, — сказала она и сняла перчатки.
Ее вера в проклятия, везение и невезение основывалась не на каких-то серьезных исследованиях, а лишь на обрывках сплетен и на поведении четырех поколений актеров. Эта весьма рискованная профессия, где случается так много неудач, где в день премьеры столь многое держится в шатком равновесии, где после пятинедельной подготовки спектакль может ждать полный провал или многолетний успех, действительно представляет собой благодатную почву для укоренения и процветания суеверий.
Нине было сорок лет, она была хорошей надежной актрисой, которая с радостью участвовала в долгосрочных постановках и могла месяцами играть одну и ту же роль, стараясь не превратить это занятие в чисто механический процесс. Последняя подобная постановка закончилась полгода назад, так что этот лакомый кусочек — роль леди Макдуф, в кои-то веки несокращенная — оказалась весьма кстати. И ребенок, возможно, окажется хорошим мальчиком, а не развитым не по годам чудовищем, который может явиться из какой-нибудь посредственной школы. А театр! «Дельфин»! Огромный престиж, который дает полученная там роль! Его феноменально долгое везение, а главное — его правило работать с одними и теми же людьми, когда им удается туда проникнуть, если возникает подходящая для них роль. Это очень удачная работа. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.
Поделиться книгой: