Радость. Как наполнить тело энергией, а жизнь счастьем

На один из сеансов Уильям пришел жалуясь на отсутствие всякого энтузиазма по отношению к жизни, на отсутствие страсти к своей спутнице, равно как и к работе. Лежа в запрокинутой позе на табурете, он начал плакать. Я предложил ему произносить при этом: «Боже, что за страшная борьба». Вдруг горло у Уильяма сжалось, и он оказался не в силах выдавить из себя ни слова. В этот момент он поднялся с табурета, говоря: «Есть во всем этом что-то пугающее меня». Он действительно выглядел испуганным, едва ли не до состояния паники. Я попросил его снова улечься спиной на табурет и сказать: «О Боже, я не могу как следует набрать воздух». Он проделал это, а потом добавил от себя: «И это правда». При этом Уильям почувствовал сильный страх, нечто среднее между паникой и ужасом, – страх, который он до сих пор никогда не позволял себе ощущать. А после этого он сообщил мне едва ли не самую важную подробность о своей жизни: оказывается, в мальчишеском возрасте Уильям каждый месяц или около того несколько ночей подряд плакал перед тем, как отойти ко сну. «В момент, когда я только-только просыпался, мое будущее мерещилось мне очень мутным и мрачным, – говорил он, – но потом, когда я вылезал из постели и становился активным, все это уходило». Одновременно он подтверждал, что и сейчас иногда ощущает в душе ту же муть, но это длится недолго.

Рассказывая все это, Уильям находился в позе заземленности. Когда он поднялся, меня приятно поразила метаморфоза, произошедшая в его лице. Оно было смягчившимся, сияющим и выглядело намного моложе. Казалось, словно его только что выпустили из темной камеры на свет. Я понял в этот момент, что его привычное выражение лица было всего лишь маской. Уильям часто улыбался, но улыбка у него была такой же твердой и зажатой, как и его тело. Случившаяся сейчас с его лицом метаморфоза была обязана своим происхождением тому, что он признал факт собственного отчаяния. «У меня нет иллюзий по поводу собственной жизни», – заметил он как-то. Но почему ему приходилось скрывать и даже отрицать все это? Подобное отрицание бесспорно свидетельствовало о том, что в нем существует глубочайший страх.

Во время беседы по поводу того, что у него отсутствует чувство гнева, Уильям сказал: «Я рассматриваю себя как пример социального успеха. У меня есть деньги, друзья и собственность. Я ни в чем не чувствую себя хуже других людей». Мне было в этот момент совершенно ясно, что он, напротив, стыдится показать свою плохую форму. Его воспитывали в убеждении, что он существо высшего порядка и в этом подобен Богу. Он не мог оказаться принадлежащим к числу простых, обыкновенных людей. Ему, например, было запрещено открыто проявлять хоть какой-то сексуальный интерес к девочкам. «В нашей семье секс не признавался, – рассказывал он. – Мать никогда не сказала сестрам ни словечка по поводу секса. Мы проводили массу времени в церкви. Я был алтарным служкой. Все внимание моей матери было поглощено чистотой и божественным, в общем, тем, что надо быть чистым и быть хорошим». Когда Уильям не слушался, ему читали нотацию, а если он оказывался «плохим мальчиком», то, помимо назидательной проповеди, ему доставалась парочка шлепков. Его никогда не били всерьез. Что же в таком случае послужило тем большим страхом, который вынуждал его отрицать собственные чувства и любой ценой сражаться за превосходство? Поставив перед собой этот вопрос, я понял, что в личности матери Уильяма присутствовали какие-то штрихи, говорившие о психической болезни, как это бывает свойственно едва ли не всем фанатикам. Будучи мальчиком, мой нынешний пациент испытывал ужас перед тем, что может натворить его мать, а также находился в состоянии паники от того, что она оттолкнет его, если он бросит ей вызов. В процессе терапии я неоднократно намекал Уильяму на то, что фанатизм его матери является симптомом чего-то нездорового в ее личности, но сам он до сих пор всегда считал материнские эксцессы не более чем странностью или чудачеством. Сейчас – и это было в первый раз за все время нашего общения – он смог согласиться с тем, что в его матери все-таки было что-то от душевного заболевания. С его глаз спала пелена, и он сумел увидеть немного света. Мир перестал быть мутным, темным и мрачным. Во время последующих сеансов этот свет разгорался все ярче.

История Мэри четко отражает те шаги в ее терапевтическом процессе, которые привели к заметному продвижению на пути к радости. Кратко о ней уже говорилось в предшествующих главах. Когда она начала терапию, то сама занималась гештальттерапией и была тридцатитрехлетней замужней женщиной. Она посещала профессиональный семинар, который я проводил для группы психотерапевтов разных школ и направлений, и на нее произвела сильное впечатление моя способность понять внутреннюю борьбу, которую она вела, на основании анализа ее тела. Его бросающейся в глаза особенностью была ярко выраженная «трещина» между верхней и нижней половинами, которые выглядели так, словно эти две половины соединили искусственно. Талия у нее была тонкая и удлиненная. Вообще, обе половины выглядели слабыми; грудная клетка у Мэри была зажатой и стиснутой, шея – тонкой и слегка вытянутой, а лицо – мягким и каким-то хилым на вид. Нижняя часть у нее тоже производила сходное впечатление слабости, что проявлялось в узком, закрепощенном тазе и щуплых, долговязых конечностях. Да и стопы отнюдь не выглядели крепкими. Общее ощущение слабости тела усугублялось у Мэри пониженной энергетической заряженностью, что проявлялось также в уменьшенной интенсивности чувств. К примеру, стремление к самоутверждению было у нее явно ослабленным. Помимо всего прочего, ее тело свидетельствовало об отсутствии интеграции между частями: голова, торс и таз не были как следует энергетически связаны друг с другом.

Когда во время упомянутого семинара я обратил внимание Мэри на все эти моменты и резюмировал это тем, что у нее имеется серьезная проблема, которая требует не традиционного, а телесно-ориентированного терапевтического подхода, она ответила, что ни один другой терапевт не распознал ее трудностей. У нее самой была докторская степень по психологии, и на вербальном уровне она могла держаться весьма уверенно, что как раз и сбивало с толку большинство терапевтов, вводя их в заблуждение. У нее было привлекательное, молодое лицо и обворожительная, пылкая улыбка, выражавшая желание нравиться окружающим, но одновременно маскировавшая ее печаль и панику. Когда мы приступили к терапевтической работе, Мэри изъявляла благодарность за то, что я смог разглядеть ее боль и печаль. Она приветствовала и мои призывы к плачу, в котором эта внешне благополучная особа на самом деле отчаянно нуждалась. Выполняла она и упражнения по нанесению пинков, хотя и нечасто, а также визжала, используя слово «почему» в качестве протеста против своего детства, которое считала несчастливым. Мэри ощущала, как плохо к ней относились в детские годы. В ходе работы, нацеленной на то, чтобы у нее выросло восприятие себя как личности, она рассказала много воспоминаний и эпизодов из своего детства, которые наглядно показывали, насколько же она была напугана. «Когда я была маленькой, мать часто привязывала меня к чему-либо. Как-то раз она привязала меня веревкой к воротам, которые вели в палисадник перед домом. Помню, я плакала и кричала, чтобы меня отвязали и позволили войти в дворик, но она игнорировала мои слезы. Мать частенько стукала меня и сестру, а то и форменным образом избивала нас массивной деревянной ложкой или вешалкой для одежды».

Мэри вспоминала свое детство как сплошной кошмар. Она время от времени расхаживала во сне как настоящий лунатик, а иногда даже бегала в сомнамбулическом трансе, словно пытаясь от кого-то или от чего-то скрыться. У нее бывали страшные сновидения. «Я могла плавать в море, а ко мне приближалась стая акул. Иной раз мне удавалось проснуться прежде, чем они набрасывались на меня, но бывало и так, что раньше, чем я пробужусь, они успевали отхватить у меня ногу. В воде оказывалось множество крови. Не помню, чтобы я кричала и визжала, но просыпалась в ужасе. Была еще и другая разновидность сновидений, которая кажется мне менее ясной. Я расхаживала по лесу, а за мною ползла змея, но я чувствовала себя парализованной и не могла убежать. Подобные сны я видела в возрасте лет четырех-пяти. Даже сейчас при воспоминании о них у меня мурашки бегут по коже от ужаса. Я была очень беспокойным ребенком, но претендовала на то, чтобы считаться храброй. Даже в двенадцатилетнем возрасте я испытывала ужас, если мне надо было кого-то попросить о чем угодно. Это было для меня настоящей мукой».

Когда я спросил у Мэри, кем, по ее мнению, была на самом деле акула из ее сновидений, то услышал в ответ: «Я всегда думала, что это был мой отец. Однако позднее я стала испытывать огромный страх по отношению к своей матери. Раньше у меня никогда не было ощущения, что мать ненавидит меня. А вот сейчас я чувствую, что мать меня нисколько не любила. Боюсь взглянуть в лицо тому неприятному факту, что она ненавидела и ненавидит меня».

Во время того же сеанса она поведала, что причиной, по которой в свое время поженились ее родители, была беременность матери, причем в материнском чреве в тот момент находилась именно Мэри. У нее было чувство, что отец вовсе не хотел видеть ее мать в качестве жены. Когда моя пациентка появилась на свет, между родителями возник конфликт по поводу ее имени, и в конечном итоге новорожденную назвали так, как предпочел отец. А потом она сказала вот что: «Когда я была маленькой, то всегда чувствовала себя настоящей невестой отца». Мэри хорошо осознавала, что отец проявлял к ней сексуальный интерес, хотя у нее не было ощущения, что он как-то злоупотреблял ею.

Для Мэри было очень существенно почувствовать имевшуюся у нее телесную проблему, равно как и то, каким образом она была обусловлена ее детскими переживаниями. В процессе терапии я неизменно обращал внимание своей пациентки на расщепленность ее тела и на необходимость интеграции его разобщенных сегментов. Это достигалось тем, что волну возбуждения, связанную с дыханием, мы заставляли энергично прокатываться через все тело. Дыхание в запрокинутом положении на табурете способствует именно такому перемещению дыхательной волны. Во время одного из сеансов, лежа в указанной позе и старательно дыша, она начала плакать и произнесла: «О Боже, я не могу вынести эту трещину между верхней и нижней половинами тела. У меня такое чувство, словно меня пытают на дыбе». Мэри действительно подвергали психологическим пыткам, и в доме ее детства тело девочки было сломано эмоциональными конфликтами, которые порождались сексуальным интересом к ней со стороны отца, а также материнской ревностью и враждебностью по отношению к дочери. В то же самое время Мэри не могла протестовать против того, что с нею происходило, потому что ее родители были слепы по отношению к собственному поведению. С моей помощью и поддержкой Мэри стала вопить: «Вы мучите и пытаете меня, а я не в силах этого вынести!» Но после этого добавила: «У меня такое чувство, словно я не могу вырваться!» Вслед за этими словами она буквально рухнула на пол и разразилась горестными рыданиями.

Позднее она дополнила: «Мать все время стояла за моей спиной, немедленно атакуя всякий раз, когда я пыталась стать свободной или проявить любое сексуальное чувство. С самых малых лет она превратила меня в свою маленькую ловкую служанку и была этим весьма довольна. Но зато впоследствии, в школе я была ужасно неуклюжей. Думаю, что-то со мною было не в порядке. Я испытывала чувство вины за свой гнев по ее адресу». Но Мэри испытывала подобное же ощущение вины и в связи со своими сексуальными чувствами. Во время того же самого сеанса она жаловалась на мучительную боль в области таза. При этом Мэри ощущала нежелание поглубже погрузиться в это чувство. Затем, в процессе обсуждения ее страха перед необходимостью более глубоко почувствовать свой таз она сказала: «О Боже, я чувствую, меня сдерживает боязнь психической болезни у отца. Он сошел бы с ума, позволь я своим сексуальным чувствам выйти наружу». В этот момент она начала горько плакать, после чего добавила: «Ощущение такое, словно вся энергия моего отца поступает в мой таз. Его взгляд был всегда направлен в сторону моего таза. Это было безумие – пытка – нечто невыносимое. Я и прежде знала о его порочности, но сейчас ощущаю это напрямую, непосредственно. Однако, поскольку никто этого факта не подтверждал, получалось так, что именно я плохая и я во всем виновата. Я отсекала все сексуальные чувства, расположенные у меня в тазе, и стала настоящим “ангелочком”, эдакой хорошей девочкой-католичкой. Когда у меня появлялись какие-либо сексуальные чувства или я проявляла самое минимальное сексуальное возбуждение, то чувствовала себя порочной и даже извращенной. Это весьма печально. Но, – продолжала она, – сейчас у меня наконец возникли хорошие телесные ощущения и, хотя я чувствую себя более сексуальной, чем прежде, мое поведение с мужчинами стало менее кокетливым и манящим». Достигнутое улучшение явилось результатом облегчения напряжений в ее теле, явившегося, в свою очередь, следствием упражнений в плаче, воплях, нанесении пинков и ударов руками, которые давали волне возбуждения распространяться более свободно. Мэри, кроме того, регулярно выполняла биоэнергетические упражнения дома, что еще больше укрепляло ее тело. В результате большой телесной работы и сопутствующего выражения чувств ее страх в очень значительной степени пошел на убыль.

Во время одного из сеансов, когда Мэри лежала поверх биоэнергетического табурета и занималась дыханием, я на минуту вышел из комнаты. Вернувшись, я застал ее в состоянии паники. Она выкрикивала: «Не оставляйте меня с нею». Когда я спросил, чего она так испугалась, пациентка сказала: «Я чувствую, она готова вырвать мне вагину». И мне, и самой Мэри было ясно, с чем именно велась ее борьба. Ощущая ненависть со стороны матери, Мэри в поисках любви обратилась к отцу, однако в его ответном чувстве было нечто порочное, возбуждавшее и пугавшее девочку и одновременно делающее ее более уязвимой для ревности и ярости со стороны матери. Двое родителей в самом буквальном смысле рвали ее надвое, поскольку каждый из них требовал от нее совершенно иной эмоциональной модели поведения. Мать добивалась от подрастающей дочери асексуальных и сугубо невинных проявлений, в то время как отец с энтузиазмом откликался на ее сексуальность.

В ходе другого сеанса, когда Мэри опять-таки лежала в запрокинутой позе поверх табурета, она внезапно ощутила трудности с дыханием. До этого Мэри плакала, и все ее горло, от глотки до гортани, пребывало в стесненном состоянии. Она сказала: «Если я плачу слишком сильно, то начинаю до смерти задыхаться. Я просто умру из-за этого». Но прекратить плач она была не в силах. «О Боже, – произнесла она. – Моя печаль нестерпима. Я не могу противостоять этой женщине. Она ненавидит меня, а я в ней нуждаюсь. Мне кажется, грудь у меня – это один сплошной вопль при виде ее холодных, ненавидящих зрачков. Боже мой! Какой смысл жить без отцовской любви? Вот почему мужчины для меня так важны».

Мэри прямо-таки отшвырнула свою сексуальность, чтобы избежать роковых последствий сексуального интереса к ней со стороны отца и чтобы защитить себя от ревности и гнева матери. Однако подобное действие нарушило ее цельность как личности и подорвало в ней чувство безопасности. В своей ранимости и уязвимости Мэри в поисках защиты и любви повернулась лицом к мужчинам. Результат был таков: мужчины, прикрываясь заверениями в любви, попросту использовали Мэри сексуально, что в еще большей мере подрывало в ней ощущение собственного Я. Чтобы стать более независимой, более самоутвердившейся, ей настоятельно требовалось увидеть и понять, как все вокруг предают ее. В этой связи она говорила: «Я сама поражена, что могу быть с мужчинами такой милой и отзывчивой. Вообще-то я всегда относилась к своему отцу, к школьным учителям и к преподавателям в колледже по-особому. А если мужчина вызывает у меня особые чувства, я готова предложить ему секс». В то же самое время она вполне была в состоянии мобилизовать против них свой гнев за то, что они неизменно использовали ее. Однако по причине деструктивных, разрушительных действий своих родителей в Мэри накопилась смертельная ярость, которую в процессе терапии надо было постепенно стравливать. Она порождала в ней слишком сильный страх.

Отношение Мэри к мужчинам было столь же путаным, искаженным и неоднозначным, как и отношения с родителями. С одной стороны, они порождали в ней уже упоминавшиеся особые чувства, с другой – вызывали гнев. Вот ее слова: «Они ведут себя так, словно я принадлежу им, а это приводит меня в бешенство. Но я испытываю и вину перед ними, которую сама воспринимаю в качестве расплаты за то, что я хочу причинить им вред». Ее самосознание с каждым сеансом крепло и углублялось. «Я понимаю, что сама позволила превратить себя в жертву, молчаливо разрешая другим людям, начиная с родителей, открыто проявлять свою враждебность и дурные чувства по отношению ко мне. Раньше, когда я не догадывалась об этом, то смотрела на себя как на ангела». После этого она добавила: «Я хотела, чтобы люди делали для меня все, чтобы они заботились обо мне. Я полагала, что раз я такой ангел во плоти, то они просто обязаны делать для меня очень многое». Сейчас Мэри стала понимать, насколько невротической была подобная жизненная установка, и начала ощущать скопившуюся в ней ярость, равно как и всю ее смертоносную силу. Однако ее пугали мои призывы колотить по кровати теннисной ракеткой и сопровождать удары словами «Я вполне могу убить тебя». Мэри комментировала это таким образом: «Я могу почувствовать спрятанное во мне сумасшествие». Затем, по мере того как она смирялась с ощущением гнева/сумасшествия, ее страх уменьшался. А когда ее гнев стал сильнее, Мэри вдруг сказала: «С таким самоощущением мне вовсе не нужен мужчина, который бы защищал меня».

Нанося во время другого сеанса удары по кровати, она отметила: «Я отчетливо чувствую, как с каждым ударом у меня вверх вдоль хребта поднимается тепло. Это очень приятное ощущение – чувствовать, что у тебя есть зад с его спиной и позвоночником и есть перед». Со спиной и задней половиной тела связана такая эмоция, как гнев, в то время как чувства, относящиеся к передней части тела, – это страстное желание и любовь. Теперь Мэри была в состоянии понять, как и почему она утратила чувство наличия позвоночника, а также ощущение способности противостоять людям. «Когда, будучи ребенком, я впадала в гнев, то это буквально бесило отца, а мать тоже всячески порицала и поносила меня. Перечитывая собственный дневник, я вижу, до какой степени подавляла кипевший во мне гнев. Если кто-то вызывал у меня раздражение, я осуждала себя за это. Я хотела быть хорошей. Это была идея матери – она твердо знала, каким должен быть человек. Отец мой был человеком гневливым, и я не хотела быть в этом похожей на него. Когда я была маленькой, в возрасте где-то от семи до девяти лет, то испытывала чувство вины, если была дерзкой с матерью, и потом должна была исповедаться в этом нашему приходскому священнику».

В терапии, которой подвергалась Мэри, присутствовал и еще один аспект, способствовавший росту ее самооценки и самообладания, и он заключался в концентрации на чувствах и ощущениях, связанных с ее тазом и сексуальностью. Это делалось посредством увеличения энергозаряженности тазовой области, что достигалось с помощью более глубокого дыхания и более глубокого плача, заставлявших нижнюю часть ее тела сильно пульсировать и даже вибрировать по мере продвижения волны возбуждения вниз. В большой степени помогало и систематическое выполнение многократно описанного ранее упражнения на заземление. Высвобождение любой сильной эмоции ведет к увеличению потока возбуждения. Однажды, когда Мэри в каком-то из сеансов уже заканчивала наносить по кровати сильные пинки и сопровождать их пронзительными выкриками «Я не могу этого вынести! Я не вынесу этого!», ее таз вдруг совершенно неожиданно стал двигаться в такт с дыханием. При этом она констатировала, что в нижней половине тела у нее появились какие-то очень приятные и доставляющие удовольствие ощущения. Подобное ощущение неизменно повторялось на протяжении последующих двух недель, в течение которых она, кстати говоря, чувствовала себя утомленной, что отчасти было вызвано заботами и естественными хлопотами по переезду в новый дом, а в основном тем, что она сдалась своему телу.

Всякая борьба утомительна, а борьба за выживание весьма утомительна. Поскольку в нашей культуре большинство людей – это борцы за выживание, то самым распространенным у населения симптомом является, несомненно, усталость. Она представляет собой физическое проявление чувства депрессии. Однако борцы за выживание не могут позволить себе быть усталыми или испытывать депрессию, поскольку в таком состоянии у них могло бы появиться искушение отказаться от борьбы и даже умереть. Способом защиты им служит отрицание усталости и продолжение всяческой суеты, поскольку им кажется, что от этого зависит их выживание. Как сказала одна женщина: «Если я лягу, то чувствую, что уже никогда больше не смогу встать». Итак, пока человек не ощутит в себе готовности лечь, он отрицает само чувство собственной утомляемости. Путешественник, который, невзирая на тяжеленный чемодан, резво бежит с ним, опаздывая на поезд, никогда не ощутит, насколько у него устала и затекла рука, пока не занесет свою ношу в вагон. В терапии появление чувства усталости – это признак прогресса, если указанное чувство человек связывает с отказом от борьбы.

Когда Мэри прибыла на следующий сеанс, она, не дожидаясь моих вопросов, заявила, что чувствует себя более женственной. Я и сам заметил, что моя пациентка находится теперь в более плотном и, можно сказать, плотском контакте с собой и с собственным телом. Она описала свое самоощущение как внутреннее спокойствие, которого она уже длительное время не испытывала. Про себя я отметил, что голос у Мэри стал глубже, а в поведении отсутствовали всякие следы смятения и тревоги. Лежа на кровати, она сказала: «Во мне струится какое-то тепло, проникающее в нижнюю часть спины и в поясницу из таза. Это очень приятно. Я ощущаю легкую печаль, и мне хочется заплакать. У меня такое чувство, словно я возвращаюсь к себе. Я чувствую себя дома». Она упомянула, что по мере спонтанных движений таза ощущает, как ее губы тоже начинают шевелиться. «Они чувствуют себя связанными друг с другом», – сказала она. А после этого стала плакать – тихо и более глубоко, чем когда-либо прежде.

«Я размышляла о своем отце и о мужчинах, которых знала. Я в состоянии ощутить боль из-за их утраты, но одновременно у меня хорошие мысли по собственному поводу и насчет того, что я ни с кем не живу. Когда я живу отдельно, у меня такое чудесное ощущение самой себя. Ради этого стоит жить самостоятельно. Вместе с тем мне кажется, что, когда ощущение отсутствия связанности с кем бы то ни было становится слишком сильным, таз у меня словно оттягивается назад и появляется старое, давно знакомое чувство “Папочка, ты мне нужен”. Чувствую, мне придется сделать выбор между мужчинами и собою. Я не могу жить на свете ради них, но не могу жить и только ради себя».

В процессе обсуждения этой темы я обратил внимание Мэри на то, что в случае концентрации на своем ощущении собственного Я в противовес концентрации на том, что может сделать для нее мужчина, она становится по-настоящему сексуальной женщиной. Когда она использовала секс, чтобы получить от мужчины любовь, то играла роль дочери/проститутки. Сексуальная женщина может сдержать свое сексуальное возбуждение, вместо того чтобы нуждаться в его скорейшей разрядке.

В ответ Мэри заметила: «Я себя чувствую так, как будто стала совсем другим человеком, как будто заново родилась». После этих слов она стала плакать, говоря при этом: «Я всегда страстно желала этого».

Указанный перелом вовсе не означал, что терапия для Мэри закончилась. В том длинном странствии, цель которого состояла в самопостижении, она миновала свой внутренний ад, но чистилище все еще ждало ее. Мэри предстояло проделать значительный объем работы, чтобы укрепить связь со своей сексуальностью и с собственным тазом. Эта связь устойчиво ассоциировалась у нее с отчаянием. «Если я сексуальна, то я не могу обладать своим отцом. Если я обладаю собой, то не могу обладать мужчиной». Мэри была достаточно сообразительна, чтобы понять бессмысленность последней альтернативы, этого взаимоисключающего «или—или», понять, что бытие человека ради себя, ради своего собственного Я вовсе не означает, что такой человек не может иметь сексуального партнера. Однако интеллектуальное постижение этой истины умом не меняло ее чувств. Трещина между эго и сексуальностью была глубоко укоренена в структуре личности Мэри и ее тела, и с этой трещиной, этим разрывом ассоциировалось глубокое чувство отчаяния, против которого она все еще продолжала бороться. Однако она уже была близка к капитуляции перед собственным телом.

Капитуляция перед собственным телом в своей основе означает полную и безоговорочную капитуляцию перед его сексуальностью, располагающейся в фундаменте структуры тела, а именно в тазе. Такого рода капитуляция представляет собой физический, а не психологический процесс, хотя ей можно способствовать за счет понимания тех страхов, которые ее блокируют. Физический процесс капитуляции в качестве одного из элементов требует позволить волне возбуждения, ассоциирующейся с дыханием, перемещаться в таз и далее, в ноги. Когда это происходит, таз начинает спонтанно двигаться: при вдыхании – назад, при выдыхании – вперед. Указанное самопроизвольное движение получило у Райха название «оргазмический рефлекс», поскольку оно наблюдается и в кульминационном, вершинном моменте полового акта, когда человек полностью капитулирует перед своими сексуальными чувствами. Результатом, как я подчеркивал в предшествующей главе при описании упражнения, называемого тазовым мостиком, является ощущение радости.

Указанное упражнение может быть также использовано с тем, чтобы способствовать развитию у человека чувства самообладания. Самообладание, с моей точки зрения, охватывает право иметь и удерживать: иметь собственное Я, а также иметь и удерживать любимое существо. Когда при выполнении упомянутого упражнения таз пациента становится энергетически заряженным, я вкладываю ему между бедер свернутое в рулон шерстяное одеяло и прошу сжать его настолько сильно, насколько он в состоянии это сделать. Я также предлагаю как можно сильнее выпятить при этом нижнюю челюсть, чтобы с помощью выдвинутого подбородка мобилизовать агрессивность. Порой я еще принуждаю пациента в то же самое время кусать туго скрученное небольшое полотенце. Концентрация агрессивности на каком-либо объекте в сильной степени увеличивает заряженность и пульсацию в тазе, причем последняя распространяется на ноги и стопы. Разумеется, полотенце в данной ситуации можно рассматривать как представление груди, в то время как одеяло служит представлением тела любимого человека. Если человек в состоянии позволить в этот момент заработать чувству обладания, у него появляется сильное ощущение самообладания, равно как и ощущение того, что он располагает правом обладать целым миром. Это дает такому человеку возможность объединиться с миром или со вселенной в активном, а не в каком-то мистическом смысле.

Придя на один из последующих сеансов, Мэри с порога доложила: «Сейчас я на самом деле чувствую себя счастливой. Я испытываю нежные и даже сладостные чувства к нескольким мужчинам, но отнюдь не бегаю за ними и не вешаюсь им на шею. Я просто в восторге от этого ощущения. Теперь я вполне могу находиться в одиночестве и вместе с тем испытывать внутри прекрасное чувство. Я располагаю сразу и чувствами, и свободой, и это чудесно».

Потом она добавила: «Я очень высоко ценю вашу помощь и то, что вы не увлеклись мною. Это позволяет и мне оставаться свободной и не увлекаться вами».

До тех пор пока два человека увлечены друг другом, они не являются свободными. Нуждаясь в чем-то от своего партнера, они оба зависимы. Зависимость во взаимных отношениях отбрасывает каждого из партнеров назад, во времена, переживавшиеся в детстве, когда они были зависимы и уязвимы. Чтобы освободить их обоих от зависимости, чтобы помочь им трансформироваться в зрелых взрослых людей, нужно понимать роль сексуальной вины в том, что человек становится готовым к подчинению, – иными словами, готовым вести свою единственную жизнь ради других людей. Концепция, что каждый должен жить для других, – это некая сомнительная деловая сделка, при которой ни один человек не живет для себя. Вопрос о том, как именно срабатывает сексуальная вина в процессе формирования невротического характера, подвергается рассмотрению в следующей главе.

Глава 11

Страсть, секс и радость

В предшествующей главе был подвергнут рассмотрению страх смерти, который, по моему убеждению, лежит в основе всех эмоциональных проблем, заставляющих людей обращаться к терапевту. Результатом страха смерти является страх жизни. Человек не в состоянии капитулировать перед жизнью или перед собственным телом, поскольку такая капитуляция означает отказ от контроля со стороны эго. А подобный отказ свел бы человека лицом к лицу со страхом перед тем, что он неизбежно умрет или, по крайней мере, может умереть. Указанный страх берет свое начало в пережитом в самом раннем детстве опыте соприкосновения с реальной смертью или хотя бы с возможностью смерти, которая заставила организм в качестве защитной меры облечь себя в броню, чтобы в дальнейшем не быть уязвимым для этой возможности, если она повторится. Однако жить закованным в броню и находящимся в состоянии полной боевой готовности означает, что такой человек в любой момент вполне допускает вероятность подвергнуться нападению или оказаться под угрозой потери жизни. Ясно, что это и есть психологическое, а также физическое состояние борца за выживание. Вся та энергия, которая вкладывается в усилия по обеспечению выживания, изымается из организма и оказывается недоступной для того, чтобы наслаждаться жизнью. Одновременно это еще и означает, что страх смерти, обуревающий человека, не позволяет ему жить полноценно и тем самым только приближает его к смерти.

Жизнь и смерть представляют собой два противоположных состояния. Если кто-то жив, то он не может быть мертв, и наоборот, но, как мы отмечали в одной из предыдущих глав, человек вполне может быть наполовину жив и наполовину мертв. Если некто не живет полноценно, то он отчасти мертв и, следовательно, тем сильнее напуган перспективой смерти. Человек, живущий полноценно, не боится смерти, поскольку в нем вообще нет страха, он ничем не запуган. Он свободен от хронической зажатости, которая является внешним представлением страха. Его тело не закрепощено, оно расслаблено и свободно. Такой человек не отрицает смерть, но она не является для него физической реальностью до тех пор, пока она действительно не наступит. А когда смерть все-таки приходит, она не сопровождается никакими ощущениями. Жизнь – вот что является подлинным противоядием от смерти.

Храбрый человек по определению не боится смерти, потому что в этом как раз и состоит суть храбрости. На протяжении тысячелетней истории люди рисковали своей жизнью ради свободы и иных высоких идеалов, поскольку свобода и все то, что с ней сопряжено, необходима для того, чтобы испытывать радость жизни. Без свободы радость невозможна, а без радости жизнь пуста. В ходе дебатов по поводу независимости американских колониальных владений от Англии, которые проходили в рамках законодательного конвента штата Виргиния, Патрик Генри[9] произнес слова, ставшие впоследствии знаменитыми: «Дайте мне свободу или дайте мне смерть». Присущее ему чувство устремленности к свободе возвысилось до страсти, которая была достаточно сильна, чтобы превозмочь страх смерти. Другие храбрецы поступали подобным же образом, поскольку в них также пылала страсть, достаточно сильная для того, чтобы они могли без всякого страха взглянуть в лицо смерти. Многие люди отдали жизнь за свои религиозные убеждения, поскольку их убеждения были неразрывно связаны со страстным отношением к принципам и доктринам своей религии. Но влюбленные тоже неоднократно рисковали и тоже приносили свою жизнь на алтарь страсти. В этом и заключается природа любой страсти, что она в состоянии подвигнуть человека на действия, которые пересиливают свойственное нашему эго стремление к самосохранению. Только через такое преодоление человек может испытать ту радость и даже экстаз, которые предлагает жизнь.

Подлинная страсть по самой своей природе является жизнеутверждающей, то есть позитивной для жизни – даже в том случае, если она может закончиться смертью данного конкретного человека. Принято, к примеру, говорить о страсти к искусству, к музыке, ко всему прекрасному, если указанные стороны жизни вызывают в ком-то сильные чувства. И это правомерно. С другой стороны, никогда не стоит говорить о страсти к спиртному, к наркотикам, к азартным играм или к любым действиям, которые разрушительны для жизни. Гнев, испытываемый по поводу свершившейся несправедливости, может дойти до высот страсти, но впасть в ярость вовсе не означает проявить страстное чувство. Различие, по моему убеждению, состоит в том факте, что страсть – это нечто горячее; она представляет собой пламенное чувство, берущее свое начало в сильном горении. Гнев также является жарким чувством. А вот ярость холодна, даже невзирая на присущее ей стремление к насилию. Многие люди испытывают сильное чувство ненависти, но это чувство не образует собой страсть. Все горячие чувства имеют отношение к любви, и, как я показал в главе 5, в их число входит гнев.

Всем нам известно, что сексуальные чувства могут достичь уровня страсти, если сексуальному желанию сопутствует достаточно сильная любовь. Сексуальное желание само по себе является всего лишь возбужденным состоянием генитального аппарата, в то время как страстное любовное чувство локализуется во всей нижней части живота и ощущается там как теплый расплав. Генитальное возбуждение может достигать высокой интенсивности, но если оно ограничено генитальными органами, то, с моей точки зрения, не подпадает под определение страсти. Потребность помочиться или опорожнить кишечник также может стать весьма сильной, а ее удовлетворение может доставлять несомненное облегчение и удовольствие, но эти ограниченные по своей сути ощущения ни в коем разе не образуют собой страсти. Страсть – будь она вызвана любовью, гневом и даже печалью – представляет собой эмоцию, притом сильную, а это означает, что она подключает к испытываемому чувству все тело в целом. Сексуальное желание является выражением любви, поскольку его цель состоит в том, чтобы слить двух индивидов воедино в акте взаимного переживания удовольствия. Если, однако, указанное желание ограничивается половым контактом, то подобное выражение любви носит слишком узкий и ограниченный характер, дабы претендовать на соответствие определению страсти. При таких обстоятельствах результатом полового акта не становятся та радость и тот экстаз, которые он может дать.

Разрыв между сексом и любовью, между сексуальным желанием и сексуальной страстью связан с присутствующим в личности человека разрывом между эго и телом. Если эго в чувстве сексуального желания не капитулирует перед телом, то половой акт становится не более чем ограниченным выражением любви и, следовательно, на глубинном уровне он не доставляет человеку удовлетворения, не дает ему чувства свершения. Такая неспособность достигнуть удовлетворения в любви на сексуальном уровне сохраняет и даже усиливает чувство отчаяния, которое данный индивид испытал в своих ранних отношениях с окружающими. По моему убеждению, мы должны критически оценивать современную изощренно-софистскую точку зрения многих психологов и психотерапевтов, что половой акт сам по себе дает ощущение свершения и удовлетворения или что способность успешно функционировать сексуально представляет собой действенный и эффективный критерий здоровья. В нашей культуре люди чрезмерно озабочены «производительностью», количественными показателями, а последние никак не связываются с тем подлинным чувством, которое существенно необходимо для того, чтобы любой акт сделался выражением здоровья.

Взрослые не умеют испытывать радость так, как на это способны дети, поскольку положение взрослого человека налагает на него ту ответственность за свои поступки и поведение в целом, от которой ребенок свободен. Вот почему взрослые не могут играться столь же беззаботно, как это делают дети. Игра взрослого непременно содержит в себе серьезную ноту, поскольку эго взрослого человека всегда не на шутку вовлечено в исход того, чем он занимается. К примеру, какая-нибудь карточная игра, являющаяся для детей всего лишь развлечением или времяпрепровождением, может оказаться вполне серьезным предприятием для взрослых, которым исход игры, выигрыш или проигрыш, зачастую гораздо важнее, чем сам процесс игры. Когда и в игре детей победа или поражение становится важным фактором, это является бесспорным признаком того, что эго играющих ребят развилось до такой степени, где появляется самосознание и стремление к самоутверждению. Такое сознающее себя эго оценивает и контролирует поведение индивида, тем самым уничтожая его способность свободно и без остатка капитулировать перед своими чувствами. Это, разумеется, не означает, что взрослые люди не в состоянии испытывать радость. Другое дело, что они действительно не испытывают ее в своих повседневных делах, носящих нешуточный, серьезный характер, поскольку такие дела по большей части связаны с зарабатыванием денег или с защитой жизни. Здоровый взрослый человек может воспринимать этого рода деятельность как доставляющую удовольствие, если он в состоянии по своей доброй воле возложить на себя ответственность за ее исход. Существует, однако, один вид деятельности, в котором капитуляция осознающего себя эго поощряется, и это – акт сексуальной любви. Результатом любовной капитуляции в процессе полового акта является оргазмическая разрядка, которая вовлекает в свои конвульсивные движения все тело и которая воспринимается как нечто в высшей степени радостное и даже эскстатическое. Поскольку оргазмическая реакция доставляет человеку по-настоящему глубокое удовлетворение, то возникающее в нем при этом чувство радости сохраняется длительное время, придавая жизни ее подлинный, глубинный смысл.

Способность переживать тотальный оргазм представляет собой примету страстной натуры. Она является результатом возникновения и развития такого уровня позитивного возбуждения, который достаточен для того, чтобы смять эго данного индивида и дать человеку возможность выразить страсть своей любви во всей ее полноте, причем сделать это свободно и тотально. При такого рода оргазме отсутствует всякая двусмысленность, всякие обходные пути, запасные варианты и возможности отступления, всякое колебание в отказе от собственного Я. Довольно многие люди испытывают подобный всеохватный оргазм лишь в редких обстоятельствах. К сожалению, его нельзя считать чем-то широко распространенным. Лишь для очень узкого круга он является нормальной сексуальной реакцией. Это такие индивиды, кто обладает по-настоящему страстными, пассионарными натурами, кто в состоянии вложить в свои чувства и поступки весь свой разум, тело и душу. Я знаком с такими людьми, и даже простое пребывание в их обществе – это настоящая радость. Нечего и говорить, что каждый их поступок носит интенсивный и страстный характер. В них таятся настоящие запасы страстности, которые находят свое внешнее проявление в ярком блеске их глаз, живости их тел и непринужденной грациозности движений.

К сожалению, в детские годы именно подобная живость натуры порождает конфликты, которые в конечном итоге обычно ведут к подавлению страстности. В предшествующих главах этой книги велся подробный разговор о некоторых разновидностях травмирующих воздействий и страхов, которые подрывают интегральную цельность ребенка и заставляют его подавлять свои страсти. Хотя указанные конфликты возникают, как правило, на самых ранних стадиях жизни, они достигают своего максимума в течение эдипова периода, когда любовь ребенка к родителю противоположного пола впервые приобретает сексуальную окраску. Как и в античном мифе об Эдипе, возникающие при этом чувства несут угрозу для ребенка, а иногда – и для родителей. Ребенок в подобной ситуации ощущает, что его жизнь окажется под угрозой, если он не уйдет от складывающихся обстоятельств путем отсечения тех пассионарных сексуальных чувств, которые он питает к родителю противоположного пола. Отсечение сильных сексуальных чувств равнозначно кастрации. Я обнаруживал указанный страх кастрации буквально у всех своих пациентов, причем он сочетался у них со страхом быть убитыми. Такой путь разрешения складывающейся эдиповой ситуации ведет в результате к уменьшению силы и прочности всех присущих данному человеку чувств, к ощущению сексуальной вины, которое носит подсознательный характер, и к развитию характерологической или же привычной установки на подчинение властному авторитету. Человек может при этом противиться указанной установке посредством поверхностного бунтарства, которое представляет собой усилие, имеющее целью отрицать и преодолевать свою подчиненность.

Восстановление способности человека к страстным чувствам является, как я неоднократно отмечал на протяжении всей книги, одной из важнейших терапевтических задач. Ее решение включает в себя пополнение тела пациента энергией благодаря углубленному дыханию, подталкивание пациента к более глубокому плачу, оказание ему помощи в понимании причин испытываемого им страха и снятие указанного страха посредством выражения гнева в терапевтической ситуации. Цель при этом состоит в том, чтобы помочь пациенту почувствовать свободу выражать себя надлежащим образом. Однако ключом к достижению страстности является восстановление полноты сексуального возбуждения, особенно в тазе, а не только в гениталиях. Подобное может случиться лишь в том случае, если поток возбуждения, связанный с дыханием, беспрепятственно достигает таза, интегрируя при этом все сегменты тела таким образом, что голова, тело и душа воспринимаются как единое целое.

Для того чтобы пациент смог найти в себе сексуальную страсть, он нуждается в поступлении в таз большего количества энергии и возбуждения. Ему нужно также понимать те страхи, которые блокируют этот направленный вниз поток. В главе 10 я рассматривал случай пациентки по имени Мэри. В процессе анализа и работы с телом она обрела хорошее понимание указанной проблематики, но ее страх перед собственной сексуальностью все еще был велик. Во время одного из сеансов она описала случившийся с ней перелом следующим образом: «Когда вы нажимали пальцами на мышцы, расположенные у меня в районе таза, а я направляла дыхательную волну вниз, как раз в ту область, где вы надавливали, то у меня возникало ощущение обретенного рая. Но я была не в состоянии сохранить и закрепить его, отчего испытывала печаль и плакала». В указанной процедуре человек адресует свою энергию вниз, в сторону таза, чтобы облегчить имеющееся там ощущение давления. Результатом становится воспринимаемое в области таза чувство живости и полноты. Однако сама по себе Мэри была не в состоянии длительно сохранять это приятное ощущение, поскольку испытывала в этой связи слишком сильный страх и стыд.

На следующий сеанс Мэри пришла с другой установкой. Она заявила: «Мне надоело быть такой неспокойной, такой перепуганной. Больше я не хочу шагать по этому пути. Я устала бороться. Начинаю принимать жизнь такой, как она есть. Уверена, что выживу и так». Теперь она была заметно ближе к тому, чтобы капитулировать перед собственным телом. Эта новая жизненная установка брала свое начало в более основательном, более болезненном инсайте (озарении или постижении собственных проблем). «Никогда раньше не чувствовала, насколько же я изувечена, как сильно все во мне разрушено. Мне так стыдно, так стыдно, что хочется спрятать лицо от окружающих». Это был стыд по поводу сексуальности. К этому она добавила следующее – уже применительно к своему отцу: «Всегда я была его маленькой женщинкой-деточкой. Я ощущала себя такой особенной, такой замечательной и неповторимой. Потом все это лопнуло, и я почувствовала, что я никто, просто кусок грязи».

Далее Мэри продолжала: «Когда я оставила этот стыд позади, когда перешагнула его, то ощутила, что глаза у меня стали чище и ярче. Это такое приятное чувство. Я чувствую внизу какую-то мягкость, и это сладостное, приятно жгущее ощущение. О Боже! В области таза у меня так приятно, но голова совсем безумная». Понадобилась изрядная дополнительная работа, чтобы поток возбуждения, текущий и сверху вниз, и в обратном направлении, оставался привязанным к ясной голове и мягко заряженному энергией тазу. Такое может случиться лишь в том случае, если страх перед капитуляцией окажется полностью преодоленным.

Мэри пришла на следующий сеанс после того, как побывала на совершенно постороннем психотерапевтическом семинаре, проводившемся в выходные дни. Она начала с того, что чувствовала в себе внутреннее сопротивление визиту ко мне и испытывала нежелание открыться любому чувству. Потом она рассказала, что на том семинаре работала с женщиной-терапевтом над вопросом своих отношений с матерью и при этом плакала из-за сильной страсти, которую испытывала к матери. Затем она описала, как по дороге с семинара домой она напевала то, что сама назвала маленькой маминой песенкой, словом, вела себя так, как если бы все еще продолжала быть маленькой девочкой. Мне было очевидно, что у Мэри произошел явный регресс, выражающийся в отступлении с той гораздо более зрелой позиции, которой она достигла ранее. Такого рода шаг назад свидетельствует о том, что ей довелось соприкоснуться с глубоким страхом. Он родился в результате сновидения, которое было у Мэри сразу же после упомянутого семинара. Судя по ее рассказу, в том сне она находилась вместе с какой-то девочкой постарше, которая пыталась зарезать ее ножом. У Мэри было при этом такое чувство, что когда та девочка предприняла попытку заколоть ее ударом прямо в сердце, то она смогла защититься, но потом, когда убийца сделала движение, чтобы повторить атаку и поразить ее куда-то в область таза, моя пациентка почувствовала себя беспомощной. Дело выглядело так, что – тем или иным способом – нападавшая все равно убьет ее. Когда я спросил у Мэри, кем, по ее мнению, была та девочка из сна, она ответила без секунды колебаний: «Моей матерью». Затем она рассказала о своей всегдашней убежденности, что мать не хотела ее, потому что она – девочка. Ощущая антагонизм со стороны матери, маленькая Мэри повернулась в поисках одобрения, поддержки и любви к отцу – и он действительно дал ей все это. Но весь его дар оказался опошленным сексуальным интересом к ней. В своей невинности маленькой девчушки она принимала отцовскую заинтересованность и чувства вполне чистосердечно, и это спасло Мэри, но отец-то все равно предал ее. Она не осознавала этого предательства до тех пор, пока ее иллюзии по поводу того, какая она особенная и необычайная красавица, не лопнули перед лицом унижений и оскорблений, от которых она страдала, когда тот же отец выставлял ее на обозрение своих подвыпивших приятелей. В отчаянии моя будущая пациентка вообще отказалась от своей сексуальности и обратилась к матери и церкви, превратившись в дочь, безгранично преданную матери, и в весьма ревностно верующую католичку. Однако она по-прежнему чувствовала себя уродливой и переполненной стыда.

Такого разрушительного воздействия не могло бы произойти, если бы ее мать всегда была рядом с нею. Располагай Мэри материнской любовью, она ни за что не потеряла бы себя ради отца и не превратилась в его маленькую женщину-деточку. Отношения ее родителей друг к другу также были искаженными, искривленными. Мать Мэри была женщиной холодной, сухой, весьма религиозной и полностью антисексуальной. Что касается отца, то он был человеком сексуально распущенным, внешне привлекательным и ориентированным на житейские удовольствия. Противоположности притягиваются. Этих двоих людей тянуло друг к другу, поскольку каждый из них подспудно нуждался в том, чем обладал другой. Но так как они были не в состоянии принять эту взаимонуждаемость и капитулировать перед ней, то каждый из них исступленно и неустанно атаковал то, что воплощал в себе другой. Мэри оказалась в этой войне жертвой, попав между двух огней и получая все тумаки и шишки с обеих сторон – особенно от матери, которая завидовала дочери и ненавидела ее за сексуальное возбуждение, получаемое той рядом с отцом. Мэри ощущала себя настолько виноватой в связи со своей сексуальной увлеченностью отцом, что оказалась совсем потерянной и беспомощной. Страх, испытываемый ею перед матерью, привел к разрушению ее цельности как личности, и этот злосчастный страх по сей день продолжал по-прежнему находиться в ней. Чтобы прочно чувствовать себя в условиях взросления, а также роста своей сексуальности, Мэри нужно было взглянуть этому страху в глаза и найти от него избавление, сделав это путем мобилизации собственного гнева. Она хорошо понимала и принимала объяснение, которое я давал сложившейся тогда и продолжавшейся теперь ситуации. Лежа в моем кабинете на кровати и скручивая руками полотенце, Мэри открыла глаза, чтобы бросить мысленный взгляд на мать, и произнесла: «Ты ведь меня на самом деле ненавидишь, верно я говорю?» Сказав эти слова, она воочию увидела перед собой лицо матери с таким выражением глаз, которое сильно напугало ее. В этот момент она промолвила: «Я всегда испытываю страх, когда заглядываю в глаза кому-либо, особенно женщине. Долгие годы я не могла видеть материнских глаз. Когда я выросла, то припомнила ее облик, увиденный мной в возрасте четырех лет. Не могу забыть эти холодные, ледяные глаза, смотревшие так, словно она готова была убить меня. Я почувствовала себя парализованной и не могла дышать».

Чтобы помочь Мэри перебороть гнетущий ее страх, я велел ей изменить указанное упражнение на нечто противоположное. Скручивая изо всех сил полотенце, она должна была вопить на свою мать: «Ненавижу тебя! Мне ничего не стоит убить тебя». Выражая эти чувства, Мэри заметила: «Благодаря им моя внешность кажется мне вполне симпатичной. А я ведь привыкла ощущать себя эдакой страхолюдиной». И добавила к этому с гневом: «Не смотрите на меня так. Это меня страшно пугает». Никогда до сих пор Мэри не мобилизовала в себе столь смертоносный гнев против матери. Она чувствовала себя слишком виноватой в связи с вовлеченностью в какие-то околосексуальные отношения с отцом и испытывала по этой же причине слишком сильный страх перед матерью. Понадобилось почти три года терапии, чтобы привести Мэри в такое состояние, когда она избавилась от владевших ею чувств вины и стыда настолько, чтобы располагать возможностью постоять за себя. Она стала сильнее и обрела больше уверенности в собственной способности выжить в одиночку, стоя на собственных ногах. Но было бы ошибкой полагать, что этот перелом знаменовал собой конец терапии. Ведь такие термины, как «стала сильнее» или «обрела больше уверенности в себе», носят далеко не абсолютный характер, они весьма и весьма относительны. Ее тело нуждалось в дальнейшем продолжении работы над ним, чтобы нарастить его энергетику и пойти дальше по пути интеграции личности. Ведь, столкнувшись с серьезным стрессом или разочарованием в своих отношениях с окружающими, Мэри все еще могла, что называется, рухнуть или развалиться. Мы никогда не в состоянии до конца преодолеть последствия травм, полученных на заре жизни. Однако если нам доведется стать мишенью новых ударов, то мы сможем быстрее мобилизовать наличные силы и восстановить в своем теле состояние хорошего самочувствия и удовольствия. Каждый кризис, с которым нам приходится столкнуться в жизни, становится возможностью для дальнейшего развития и укрепления нашего Я. В результате можно без всякой натяжки сказать, что терапевтический процесс никогда не завершается. Наше путешествие в страну самопознания ни в коем случае не кончается до тех пор, пока мы продолжаем жить, поскольку каждый новый жизненный опыт, каждое жизненное испытание или обретение вносит свою лепту в обогащение нашего естества. Во всяком случае, применительно к моему личному путешествию это утверждение более чем справедливо.

Меня привлек к Райху его тезис о том, что человек может найти сексуальное удовлетворение только посредством капитуляции перед своими сексуальными чувствами. Он назвал эту способность оргазмической потенцией, желая тем самым четко обозначить, что мерилом сексуальной страсти является не то, насколько в человеке сильно сексуальное побуждение, а то, насколько полной и завершенной является разрядка или снятие существующего сексуального возбуждения. В полном или по-настоящему завершенном оргазме все тело, включая разум, участвует в конвульсивной реакции, которая приводит к исчерпывающей разрядке всего сексуального возбуждения. Указанная конвульсивная реакция запускается в ход волнами возбуждения, которые раз за разом пересекают тело, будучи при этом связанными с резко ускоренным темпом дыхания. Хотя я применяю термин «конвульсивные», следуя в этом Райху, соответствующие движения не являются ни хаотическими, ни клоническими; они носят, я бы сказал, змеевидный характер. Во время этого процесса таз движется вперед вместе с волной выдыхания и назад с волной вдыхания. Аналогичные движения таза могут наблюдаться как сопровождение глубокого и полного дыхания без какой-либо сексуальной заряженности или генитального возбуждения. В подобной ситуации указанные движения носят название оргазмического рефлекса, и они не ведут ни к какой кульминационной точке. Тем не менее это явление воспринимается человеком как весьма расслабляющее и приятное. Когда в ходе полового акта сильный сексуальный заряд, накопившийся в генитальном аппарате, находит себе взрывоподобный выход, движения таза приобретают совершенно непроизвольный характер и осуществляются быстро и с силой. Человек ощущает себя так, словно его выносит за границы собственного Я, что представляет собой наивысшую форму капитуляции. Осознание своего Я исчезает, как если бы человек испытывал слияние с космическими процессами. Это переживание и есть экстаз.

В результате терапии, которой я подвергался у Райха, я оказался в состоянии испытать полную капитуляцию перед своими сексуальными чувствами, и мне знаком связанный с этим экстаз. Однако это удавалось пережить совсем нечасто. Тем не менее подобные переживания подкрепили мое убеждение в том, что любовь и сексуальная страсть представляют собой грани такого явления, как отождествление человека с вселенной. Но если подобное отождествление является частью человеческой природы, то почему капитуляция оказывается столь трудным делом? Я уже описывал всевозможные страхи, препятствующие капитуляции или блокирующие ее, но поскольку разного рода страхи носят в нашей культуре универсальный и повсеместный характер, мы должны признать, что они имеют к этой культуре самое непосредственное отношение. То, что происходит в семье, отражает общепринятые культурные установки и ценности, и до тех пор пока мы не признбем искаженный характер указанных ценностей, мы будем беспомощны в своих усилиях избежать их разрушительного воздействия на нас самих и на наших детей.

Культура претерпевает развитие по мере того, как человек уходит от чисто животного состояния и становится осознающей себя личностью. Имевшее когда-то место продвижение вперед от позы на четырех лапах, присущей всем прочим млекопитающим, к вертикальному положению возвысило человека над животными, а также – по мнению самого человека – даже над природой. Человек оказался в состоянии объективно созерцать процессы, происходящие в природе, и постигать некоторые законы, управляющие их протеканием. И, действуя таким образом, он постепенно стал обретать определенный контроль над окружающей природой и, продолжая процесс постижения, над собственной природой. Он развил эго – инструмент самоосознания и самоуправления, который дал ему возможность получить могущественное превосходство над всеми иными живыми тварями, и это привело человека к убеждению в своей «инакости», что, безусловно, верно, и в своей «особости», которой на самом деле нет. Указанное развитие стало возможным благодаря эволюционному скачку, после которого человек стал обладателем более сильно заряженного тела и приобрел бо́льший диапазон физической подвижности, особенно если речь идет о кистях рук и лицевой области, включая и голосовой аппарат. Человек умеет делать больше вещей и умеет выражать себя гораздо бо́льшим количеством способов, чем любое животное. В этих отношениях он действительно выше их, но по-прежнему без всякой особости. Он рождается подобно другим животным и умирает так же, как они. Его чувства могут быть более тонким, но и они тоже чувствуют. Человек расцвел и многого достиг за то краткое время, в течение которого он гостит на этой планете, но постоянное движение вперед и вверх привело человека к отчуждению от его фундаментальных корней на земле и в природе, а его деятельность приобрела разрушительный характер – как для него самого, так и для природы. Разрушительное, деструктивное воздействие нашей культуры на природу сейчас достаточно широко признается, но мы еще не готовы согласиться с теми разрушительными последствиями, которые она имеет для человеческой личности. Мы наблюдаем причиняемый ею ущерб в виде злоупотребления детьми, необузданного насилия, сексуальной разнузданности и прочего, но при всем этом разгуле мы убеждены, что в наших силах удержать ситуацию под контролем и даже подлечить ее, если мы обретем для этого надлежащую волю и проявим ее в конкретных действиях.

Мой тезис заключается в том, что любая воля бессильна изменить текущее состояние дел, поскольку сама воля представляет собой часть общей большой проблемы. Мы обрели власть и оказались привязанными к ней. Движущей силой нашей культуры – и буквально, и психологически – является власть. Без власти нашей цивилизации придет конец, но по мере наблюдающегося усиления власти она все быстрее и быстрее движет нас во всех наших начинаниях к той точке, где мы окончательно утратим контроль над собственной жизнью. Наши тела не могут справиться с тем темпом действий, который от них требуется, – что представляет собой основную причину стресса. Ведь только получив возможность передохнуть в течение нескольких минут, мы сможем в следующие минуты бежать быстрее. Нас же без устали и без пауз побуждают шагать в ногу и не отставать, нас побуждают успевать и преуспевать, нас в самом буквальном смысле побуждают лезть из кожи вон и гонят прочь из собственного тела. За те пятьдесят с лишним лет, которые прошли с момента, когда я стал заниматься изучением человека, я наблюдаю общее ухудшение состояния тел тех, кто обращается ко мне. Они менее насыщены энергией, менее интегрированы и менее привлекательны, чем тела пациентов, которые я привык видеть в былые времена. Едва ли не доминирующим расстройством стали пограничные состояния. Старомодный истеричный пациент, о котором писал Фрейд, в чистом виде почти никогда не попадается. Истерик не в состоянии справиться со своими чувствами; у шизоидного индивида их вообще не слишком много. Большинство людей на сегодняшний день отделены, диссоциированы от своих тел и живут главным образом головой, с помощью эго. Мы проживаем в эгоистической или нарциссической культуре, в которой тело рассматривается как объект, а разум – как высшая сила и власть, осуществляющая полный контроль над телом и над человеком.

В контексте терапевтического процесса как власть, так и воля представляют собой негативные силы, препятствующие исцелению. Власть находится в мозгу у терапевта, поскольку он рассматривает себя как посредника, который в состоянии вызвать в пациенте желательные изменения. Своим осознающим разумом терапевт может понимать, что не в силах изменить пациента, но имеющееся у него знание психологических нюансов, лежащих в основе дискомфорта или дистресса пациента, может давать ему ощущение власти, если сам он, подобно большинству людей в нашем культурном круге, представляет собой нарциссическую личность и нуждается во власти для поддержания самомнения и собственного внутреннего имиджа. Эта власть реализуется через его оценку аналитического материала и контроль над ним. Тем или иным способом терапевт выказывает свое одобрение или неодобрение того, что говорит и делает пациент. И поскольку именно он является тем гидом, который должен провести пациента через преисподнюю, то он действительно располагает указанной властью. Точно так же обстоит дело с любым родителем. Если терапевт отрицает наличие у себя подобной власти, то это означает потерю контакта с реалиями жизни. Вопрос состоит в том, ограничивается ли он тем, что распознает факт наличия у него власти и принимает это к сведению, или же позволяет данному факту ударить ему в голову.

Власть представляет собой тот спорный вопрос, с которым я боролся в течение всей моей деятельности как практикующего терапевта. Обладая способностью отчетливо видеть проблему пациента путем чтения языка его тела, я питал убежденность в своем умении подсказать обратившемуся ко мне человеку, что именно он должен делать для того, чтобы ему стало лучше. Когда пациент делал то, что я ему указывал, он, как правило, действительно чувствовал себя лучше, но это улучшение не было стабильным. Хотя от Райха я научился тому, что основная проблема состоит не в том, чтобы делать, а в том, чтобы чувствовать, моя собственная личность не позволяла мне воздержаться от попыток все-таки добиться настоящего и долговременного улучшения. Видимо, во мне сидела убежденность в том, что если мне действительно удастся это сделать, то я тем самым лишний раз дам подтверждение своим качествам личности высшего порядка, на что я в глубине души претендовал смолоду. Я глубоко уверен, что в нашей культуре большинство, почти все люди неисцелимо заражены идеей, что человек должен стараться, чтобы это произошло – иными словами, чтобы стать здоровым и богатым, преуспевающим и наделенным любовью. Я знал, что это утверждение справедливо применительно к моим пациентам, и понимал, что оно в равной мере относится и ко мне. Но ведь если тем, что мы ищем, является страсть, сексуальное удовлетворение и радость, то это нельзя заставить произойти, наступить вдруг – точно так же, как нельзя одной лишь волей и усердными стараниями добиться, чтобы вдруг произошло рождение новой жизни.

Когда я работаю с людьми, то все время осуществляю контроль за терапевтическим процессом, поскольку являюсь провожатым или даже поводырем. На мне лежит ответственность – понять пациента и его проблемы, а также изложить их ему таким образом, чтобы он также мог видеть и понимать их. Без моего понимания мы оба будем блуждать в потемках; без его понимания заблудшим будет он один. Это моя ответственность – направлять его по дороге, ведущей к самопостижению. Однако само исцеление лежит за пределами того, чем я могу управлять.

Исцеление представляет собой естественную функцию самого тела. Если мы порежемся или как-то иначе поранимся, то разве наше тело не исцеляется самопроизвольно? Живые организмы были бы не в состоянии просуществовать сколько-нибудь долго без присущей им врожденной способности к излечению своих ран и заболеваний. В качестве врачей мы в состоянии помочь естественному процессу выздоровления, однако мы не умеем обеспечить его. Но если вышесказанное верно, то почему же у нас нет врожденной способности самопроизвольно излечивать разные эмоциональные расстройства, которые представляют собой в такой же мере ранения тела, как и разума? Ответ на этот вопрос заключается в том, что мы сами не позволяем этому излечению произойти. Как мы убедились в предшествующих главах, из страха мы сознательно и бессознательно препятствуем излечению, блокируем его. Мы не в состоянии избавиться от страха одним лишь обдуманным и намеренным волевым актом; все, что мы можем сделать, – это подавить страх таким образом, чтобы не испытывать страха перед страхом. Однако следствием подобного поведения оказывается подавление всей жизненно важной деятельности тела, включая процессы естественного и спонтанного излечения. Только отказом от контроля со стороны эго можно добиться того, чтобы тело человека могло в полном объеме сохранить свою витальность и энергию, свое натуральное здоровье и страстность.

Капитуляция перед телом и его чувствами может поначалу поразить нас и восприниматься как поражение, каковым оно на самом деле и является, но только для эго, стремящегося к доминации. Однако лишь в подобном поражении мы можем обрести свободу от участия в крысиных бегах современной жизни и в конечном итоге ощутить ту страсть и радость, которые доставляет человеку свобода. Но указанная цель ничуть не относится к разряду легко достижимых. Мы обременены ношей знаний о том, что верно и неверно, а также самосознанием, ограничивающим нашу спонтанность. И еще. Как я уже отмечал недавно, путешествие в поисках самопознания и самопостижения никогда не закачивается. Терапия, однако, есть вопрос сугубо практический. Человек не может и не должен подвергаться терапии на протяжении всей своей жизни. Шесть лет должно быть признано максимумом, поскольку именно столько времени требуется ребенку, чтобы обрести достаточную независимость, позволяющую ему покинуть стены родительского дома и отправиться в школу.

Когда пациент завершает биоэнергетическую терапию, он должен располагать пониманием и владеть методами, которые позволят ему и дальше продолжать углубление процессов самоосознания, самовыражения и самообладания. Он должен понимать связь между телом и разумом, а также знать, что существующие в его организме хронические напряжения связаны с эмоциональными конфликтами, которые берут свое начало в детстве и по сей день остались неразрешенными. Указанные конфликты продолжают воздействовать на настоящее до тех пор, пока в теле бывшего пациента сохраняются вышеупомянутые напряжения. Следовательно, ему придется продолжать работать над своим телом, чтобы уменьшить и в конечном итоге устранить их. Это означает, что он должен будет продолжать выполнять основные биоэнергетические упражнения, трактуя их как часть своих нормальных, повседневных занятий, связанных с заботой о здоровье. Я лично выполняю их почти каждое утро столь же регулярно, как, скажем, чищу зубы, и занимаюсь этим уже более тридцати лет.

Для укрепления дыхания я от трех до пяти минут лежу в запрокинутом положении поверх биоэнергетического табурета, давая своему дыханию возможность стать глубже. Чтобы продвинуть указанный процесс еще дальше, я привлекаю сюда и голос, издавая и долго выдерживая громкий звук. Невзирая на громкость, это вполне легкий звук, испускаемый без усилия. Вообще говоря, цель данного упражнения сводится к тому, чтобы возбудить рыдания. Как только я начинаю плакать, дыхание у меня само по себе становится легче и глубже. Плач важен для меня еще и потому, что во мне всегда присутствовало внутреннее сопротивление этому действию – по тем же причинам, по которым сопротивляются плачу другие люди. Я считал себя решительным человеком, который пытался подняться выше обуревающих его проблем. Хотя на практике такой подход не срабатывал, я был не в состоянии отказаться от него, да и не хотел сдаваться. Плач является актом сдачи, а для многих это означает неудачу, провал. Но терапия как раз добивается того, чтобы пациент сдался, и за долгие годы я накрепко усвоил, что всякий раз, когда в какой-то сфере своей жизни сдаюсь, я обретаю дополнительную свободу. Однако мой невротический характер настолько глубоко укоренился в моей личности, что акту сдачи приходится стать непрерывным, никогда не прекращающимся процессом. Просто я каждый раз сдаюсь еще чуть-чуть больше.

Плач выполняет в моей жизни еще одну немаловажную и взаимосвязанную с предыдущим функцию: он поддерживает меня в контакте с печалью – печалью тех лет, когда я не являлся настолько свободным, чтобы быть искренним перед собой, и печалью из-за того, что мне уже никогда не обрести вновь того состояния невинности, которое стало бы радостью в чистом виде или тем, что я называю благодатью или блаженством. В противоположность животным, мы живем, располагая знанием о борьбе, страданиях и смерти. Такова трагическая сторона бытия человеком. Однако другая сторона – это наша способность воспринимать великолепие и величие жизни так, как это недоступно никакому животному. В религиозных терминах это именуется величием Господа. Я же рассматриваю две указанные концепции: трагедийности и величия – как синонимы. Величие видится мне в красоте цветка, ребенка или женщины, равно как в царственной величавости горы, дерева или человека. Переживание этого величия и есть тот восторг, который находит свое выражение в художественных творениях человека, особенно в музыке. Фундаментальная посылка моей философии состоит в том, что невозможно отделить две указанные стороны друг от друга, не разрушив при этом целого. Человек не в состоянии воспринять величие жизни, если он не приемлет ее трагического аспекта. Нет места никакому величию, если человек пытается отрицать реальную действительность или уйти от нее. Я нуждаюсь в плаче для того, чтобы сохранить свою человечность. Я плачу не только о себе, но и о своих пациентах, и обо всем человечестве. Когда я вижу борьбу и боль, властвующие над моими пациентами, мне на глаза часто наворачиваются слезы. Впоследствии, когда эти люди облегчают свою боль с помощью плача и отказываются от борьбы, я вижу, как их глаза и лица наполняются светом, и ощущаю свое сердце возрадовавшимся. Но я в состоянии по-настоящему прочувствовать эту радость лишь в том случае, если и сам в той же мере, как и они, готов отказаться от борьбы, и в этом причина необходимости плача.

Еще одно упражнение, которое я делаю буквально с момента создания биоэнергетического подхода к терапии, – это упражнение на заземление. Поработав на табурете с целью углубления дыхания, я меняю позу на противоположную, нагибаясь вперед и касаясь пола пальцами рук. Указанное упражнение было полностью описано и проиллюстрировано в главе 2. Если я продолжаю оставаться в этой позе, то по мере того как через мои ноги протекают волны возбуждения, они у меня, как правило, начинают пульсировать. Данное явление не только способствует углублению дыхания, но и более полно привязывает меня к земле, а это означает, что я, да и любой человек, проделывающий указанное упражнение, оказываемся связанными с реальной действительностью собственного тела. Все мы – дети земли, ожившие благодаря духу вселенной. Наша человечность зависит от нашей связи с землей. Потеряв эту связь, мы становимся разрушителями. Мы теряем из виду то, что мы во многом тождественны не только другим людям, но и прочим живым созданиям, поскольку в своей гордыне отрицаем наше общее происхождение. Мы отступаем в свои головы, в мир, который сами сотворили и в котором видим себя особенными, всемогущими и бессмертными. Чем дальше мы отступаем вверх, уходя от земли, тем больше вырастает наше самомнение, наше суждение о собственном имидже. В этом эфемерном мире нет места чувствам печали или радости, боли или величия. Там вообще нет никаких реальных чувств, а только одни сантименты.

Подобно столь многим другим современным людям, я тоже был чрезмерно эгоистичным и нарциссическим индивидом. Мне настоятельно требовалось сойти вниз с вершин, куда я себя вознес, с пьедестала, возведенного мною для того, чтобы отрицать и отвергать унижение, которое меня заставили испытать в детстве. Взгромоздившись на этот высоко поднятый постамент, я боялся свалиться с него или свалять дурака, поскольку моя самоидентификация была привязана к этому возвышенному положению. К счастью, я сохранил какую-то идентификацию со своим телом, и это заставило меня понять, что любая радость, которую я рассчитывал отыскать, может пребывать только и исключительно в царстве тела с присущей ему сексуальностью. Спуск вниз, на землю оказался для меня длительным и трудным процессом, но когда я в конце концов ощутил, что мои ноги прочно связаны с землей, то испытал чувство радости.

Я нахожусь сейчас в большем соприкосновении со своим телом, нежели это было раньше, я в большей степени осознаю его напряжения и понимаю его слабости. Продолжая этот ряд, я гораздо легче ощущаю собственные чувства. Так, если меня спровоцировать или причинить боль, то сегодня мой гнев возникнет быстрее, но вместе с тем я сумею выразить его более подходящим образом. Результат таков: я испуган или обеспокоен меньше, чем когда-либо прежде. А если человек не испуган, то он оказывается в состоянии принять жизнь такой, какая она есть. Все это дает мне ощущение внутренней умиротворенности, являющееся фундаментом радости. И я на самом деле часто испытываю радость, которая приходит ко мне в связи с естественной красотой, свойственной окружающим меня людям и предметам.

Когда человек влачит существование в терминах выживания, то главный смысл начинает придаваться поведению и объектам, способствующим выживанию, скажем, необходимости быть хорошим, сильным и обладать властью. Поскольку поиски смысла лежат в самой природе человеческого разума, то те индивиды, кто ориентирован на радость, находят смысл в жизненных установках и поведении, способствующих обретению радости. Как следствие, я приписываю важный смысл таким установкам, как достоинство, искренность и чувствительность. Я нацелен поступать таким образом, чтобы иметь возможность гордиться собой и избегать поступков, из-за которых могу почувствовать вину или стыд. Истоки внутреннего достоинства лежат в имеющемся у меня чувстве, что я имею право высоко держать голову и смотреть любому встречному прямо в глаза, не отводя взгляда. Искренность представляет собой несомненную добродетель, но одновременно она также является выражением уважения к своей собственной цельности. Когда человек лжет, его личность раздваивается. Тело знает истину, которую произносимые вслух слова отрицают. Такое раздвоение или разрыв представляет собой весьма болезненное состояние, и оно может быть оправдано лишь в том случае, когда не соврать означает подвергнуть свою жизнь или цельность своей личности серьезной угрозе. Многие люди произносят ложь, не испытывая при этом никакой боли, но это свидетельствует всего лишь о том, что они потеряли контакт с собственным телом и нечувствительны к переживаемым ими ощущениям.

Чувствительность – вот свойство по-настоящему живого человека. Когда мы умерщвляем себя, то утрачиваем свою чувствительность. Посему дети, как это всем известно, обычно чувствительнее взрослых. Нужно непременно быть чувствительным по отношению к другим, но также и к себе. Если мы не являемся чувствительными к себе, то заведомо не можем быть чувствительными к другим. Проблема здесь состоит в том, что нечувствительный человек не осознает своей нечувствительности. Я не веду речь о бдительной настороженности, которая представляет собой состояние повышенного напряжения. Чувствительность – это способность оценить различные связанные с жизнью тонкие оттенки выражения, как человеческие, так и не относящиеся к людям. Такого рода чувствительность зависит от внутренней умиротворенности, берущей свое начало в отсутствии борьбы, равно как и чрезмерных усилий. Именно эти ценности придают жизни ее подлинный смысл, поскольку все они относятся к числу свойств, способствующих обретению радости.

Глава 12

Страсть и дух

Капитуляция перед Богом

Изречение о том, что не хлебом единым жив человек, хорошо известно, однако оно не воспринимается всерьез в нашей культуре, которая озабочена в первую очередь материальными объектами, вещами. Чтобы понять эту озабоченность, нужно признать, что она берет свое начало в нашем самоотождествлении с эго и его ценностями. Для эго по-настоящему дороги те предметы и поступки, которые служат поднятию имиджа данного индивида в глазах других людей. Этой цели успешно служит накопление всякого рода собственности, равно как денег, власти, успехов, славы и положения. Поскольку эго является интегральной составной частью человеческой личности, все мы так или иначе заинтересованы в нашем имидже и в нашем общественном статусе. Серьезная проблема возникает лишь тогда, когда погоня за ценностями, свойственными эго, становится доминирующей деятельностью всей культуры. Результат оказывается следующим: все иные, гораздо более важные и глубокие ценности, которые мы называем духовными, игнорируются либо недооцениваются, поскольку люди перестают видеть их релевантность, или, иначе говоря, уместность, для своей повседневной жизни. Противоположность между грубым материализмом и духовностью не допускает никакого примирения, никакого компромисса, поскольку эти понятия являются взаимно исключающими. Если в качестве характеристики всеобщей погони за движимыми и недвижимыми материальными благами мы пользуемся термином «ценности эго», то усиление духовных чувств принадлежит к королевству телесных ценностей. Здесь эго и тело служат просто в качестве отражений двух различных граней человеческой личности. Обе эти грани существенно важны для здорового функционирования каждого индивида.

Телесные ценности поддерживаются и укрепляются любым чувством, понятием, объектом или поступком, которые усиливают в теле ощущение хорошего самочувствия; к их числу относятся любовь, красота, истина, свобода и достоинство. Все это – внутренние ценности, которые имеют отношение к восприятию человеком собственного Я, в противоположность ценностям эго или материальным ценностям, берущим свое начало во взаимоотношениях человека с внешним миром, а также во внешних аспектах его бытия. Внутренние ценности представляют собой подлинные духовные ценности, поскольку они ассоциируются с деятельностью духа и обеспечивают возникновение сильных чувств или страстей. С другой стороны, никто не проявляет подлинной страсти по поводу ценностей эго, хотя многими людьми движет сильное честолюбивое стремление заиметь их. Побуждение укрепить свое реноме или амбициозное желание прославиться, равно как и почти маниакальная жажда разбогатеть, не порождают у человека хорошего телесного самочувствия. Можно, конечно, сказать, что быть богатым – приятное ощущение, но указанное ощущение связано с имеющимся у эго мнением, что богатство дает чувство безопасности и власти. У первобытного человека идея богатства не будет порождать ровным счетом никаких особых чувств и ощущений, в то время как достоинство, честь и уважение непременно будут вызывать сильные положительные эмоции и у дикаря. Отсутствие идентификации с перечисленными высшими ценностями лежит в основе массовых социальных беспорядков, ставших сегодня настоящим бедствием наших обществ.

Еще одной духовной ценностью, которая практически отсутствует в нашей культуре, является чувство самоотождествления и гармонии с природой, с окружающей человека средой, а также с членами того сообщества, к которому принадлежит данный индивид. Первобытный человек находился в весьма сильной эмоциональной связи со своим окружением, поскольку от этого полностью зависело выживание каждого человека. Современный индивид, который на самом деле точно в такой же мере зависит в своем выживании от окружающей его природной среды, оказался отчужденным и диссоциированным от естественного мира природы, поскольку он отождествляет себя со своим эго. Таким образом, хотя теперешний человек убежден, что обладает большей безопасностью, нежели его первобытный предок, который для усиления своего ощущения безопасности прибегал к магии, нынешний обитатель нашей планеты на телесном уровне находится в глубоко небезопасном состоянии, потому что он утратил истинную связь с самим собой, с землей и вселенной. Вся религиозная деятельность имеет целью способствовать внедрению этих внутренних, духовных, или, иначе говоря, телесных, ценностей. Они служат отражением тех добрых чувств и хорошего внутреннего настроя, истоки которых лежат в ощущении гармонии с силами, действующими в природе и вселенной, и являются воплощением приобщенности к указанным силам. Если мы вместо этих могучих сил подставим слово «Бог», то сможем лучше понять и оценить власть религиозных чувств. Когда наши чувства единения с природой сильны, они становятся страстью, которая возбуждает дух и поддерживает его заряженность на высоком уровне. А когда в человеке присутствует такого рода страсть или любой ее аспект, скажем, страсть к красоте, то я убежден, что для него невозможно погрузиться в депрессию, испытывать беспокойство или жить по принуждению. В наше время, когда духовные или внутренние ценности оказались утраченными, когда религия потеряла свою власть над обществом и возможности влиять на чувства и поведение большинства людей, депрессия и эмоциональный дискомфорт стали эндемическим явлением. С другой стороны, я сомневаюсь, что любая система убеждений, будь то религиозная или какая-то иная, в состоянии подменить собой ощущение страсти. Это ощущение может развиться у индивида лишь в том случае, если он откажется от контроля со стороны эго и освободит свое тело от оков, привязывающих его к волевым факторам и ценностям эго. Такой отказ, такая капитуляция является основой религиозного исцеления, наступающего тогда, когда имеет место капитуляция перед Богом.

Проблема, возникающая применительно к некоторым практическим приемам религиозного исцеления, состоит в том, что фактически капитулируют не перед Богом как таковым, а перед каким-то его конкретным представителем либо доктринально установленным порядком, опять-таки требующим безусловного подчинения авторитетному лицу. Это похоже на то, что происходит в религиозных культах и сектах, где тоже происходит капитуляция эго каждого сектанта перед главой данного учения, результатом которой становится ощущение свободы и страсти у того, кто капитулировал. Вместе с тем подчинение не является подлинной капитуляцией, и сдавшийся дух раньше или позже станет бунтовать против потери свободной возможности быть до конца искренним перед собственным Я. У меня имеется убежденность, что истинное исцеление должно прийти изнутри человека, а не от воздействия какой-то внешней силы. Бог играет роль в самоисцелении постольку, поскольку целительной силой является в данном случае дух Бога, обитающий внутри тела. Указанный дух, разумеется, есть дух самого этого человека – та витальная сила, которая поддерживает в нем жизнь, движет его телом и порождает у него чувство радости. Но, как мы видели в предшествующих главах, капитуляция перед собственным телом вызывает у человека страх смерти, страх, что он не сможет выжить, если откажется от контроля со стороны эго. У пациента, обратившегося к терапевту, обычно отсутствует всякая вера, поскольку та вера в родительскую любовь, которой он обладал, будучи маленьким ребенком, оказалась преданной, после чего ему показалось, что он может или даже должен умереть. Но хотя многократно упомянутая здесь капитуляция и пугает, она представляет собой единственный способ излечения от ран детства. Чтобы отдаться во власть тела, сдаться ему, сдаться мраку бессознательного, преисподней нашего естества, требуется наличие веры. И кроме собственной веры нужен еще провожатый – человек, которому пациент готов поверить, поскольку тот уже прошел неизведанным путем в процессе своего собственного исцеления и своих исканий, имеющих целью обнаружить Бога внутри своего естества. В то же самое время, когда человек обретает единение с Богом внутри себя, он соединяется и с Богом вовне, с теми космическими процессами, которые вдохнули жизнь во все сущее и от которых зависит жизнь каждого из нас. Хотя мы, нынешние «современные» люди, обладаем гораздо более обширными познаниями по сравнению с нашими пращурами, нам в такой же мере необходима гармония во взаимоотношениях с природой и вселенной, как и человеку эпохи палеолита.

Прежде чем мы лишились своей невинности и стали осознавать себя, в нас присутствовало ощущение этой гармонии. Кое-кто из нас сможет припомнить прекрасное чувство такого гармонического единения с окружающим миром в те времена, когда маленькими детьми мы испытывали радость. После того как моему сыну исполнилось пять лет, я предпринял определенные усилия, чтобы как-то уговорить его посещать религиозную воскресную школу. Мои аргументы сводились к тому, что там он сможет узнать о Боге. А он мне ответил: «Я и так знаю о Боге». В ответ на мой вопрос, что же именно он знает, сын показал пальцем на несколько цветочных кустов, которые росли неподалеку от того места, где мы стояли, и произнес: «Он там». Я почувствовал, что у моего мальчика уже есть такое интуитивное ощущение Бога, которое важнее всего, чему бы он мог научиться в воскресной школе, и отказался от попыток отправить его в сие почтенное заведение. При этом я испытывал твердую уверенность в том, что коль мой сын осознает присутствие Бога в цветах, то он тем более знает о наличии Бога в собственном теле. Убежденность в том, что у всех живых существ есть какое-то богоподобное свойство, представляет собой одно из принципиальных положений индуистской религии, утверждающей в качестве постулата, что атрибутом всех живых творений является дух Брахмы. Первобытный человек тоже веровал, что духовное начало присутствует во всех вещах, живых и неживых, и всякий такой дух надлежит почитать. Реки, озера, горы и леса, а также все, что в них пребывало либо обитало, анимировалось, или, иначе говоря, одушевлялось, каким-то духом, ничем не отличаясь в этом смысле от одушевленности человека. Анимизм, как именовалась эта разновидность верований, был первой религиозной системой. Если исходить из того, что маленькие дети рассуждают примерно так же, как это делали первобытные люди, то нет ничего удивительного в том самопроизвольном видении Бога во всех живых существах, которое обнаружилось у моего маленького сына.

В ранние доисторические времена человек целиком и полностью жил в естественном мире живой природы – как одно из животных среди многих других. Это была эпоха невинности и одновременно свободы. В мифологии те давние времена считаются райским, «золотым» веком, поскольку глаза в ту пору у всех сияли, а сердца были переполнены радостью. Разумеется, тогда также существовали и боль, и горе, потому что эти чувства в такой же мере невозможно отделить от удовольствия и радости, как ночь не может быть отделена от дня, а смерть – от жизни. Но жизнь, в которой присутствуют удовольствие и радость, может дать возможность вынести, перетерпеть и горе, и боль. Подобная полнокровная жизнь резко контрастирует с нашим нынешним существованием, в котором присутствует лишь немного удовольствия и совсем мало радости, если она вообще появляется. Нужно быть безнадежно слепым, чтобы не замечать этой реальности в лицах и телах людей, встречающихся тебе на улицах или в других общественных местах. Эти лица большей частью бывают жесткими и стянутыми, подбородки – зловеще выпяченными, глаза – тусклыми, перепуганными либо ледяными. Все это совершенно очевидно любому непредвзятому взгляду, невзирая на маски, которые люди натягивают на себя, чтобы скрыть за ними свою боль и печаль. Тела встречных закрепощены или расхлябаны, и им присущ огромный избыток веса либо чрезмерная худоба, следы изнеможения либо зажатости. Разумеется, из этого скорбного описания имеется много исключений, но подлинная красота – все же редкость, а истинная грациозность почти не существует. Картина складывается трагическая. В противоположность этому, недавно по телевизору я видел в документальном фильме юную девушку, принадлежащую к одному из самых бедных племен на свете. Это были кочевники, обитающие где-то в пустыне Сахара. Девушка тащила на спине вязанку сучьев, которые она собрала в окрестностях стоянки своего племени и сейчас несла туда, чтобы помочь разжечь и поддержать вечерний костер. Поскольку ночи в Сахаре пронизывающе холодные, эта связка сучьев служила ее вкладом в бытование народа, к которому она принадлежала. Скромная охапка являлась зримым выражением ее любви, и тело девушки отражало радость, которую она ощущала. Глаза у нее блестели, а лицо лучилось теплом. Я никогда не забуду этих кадров.

Такого лица мне не доводилось видеть «в натуре» на протяжении многих последних лет, но я помню, что в мою бытность нью-йоркским мальчишкой подобные выражения часто встречались у девушек и молодых женщин. Это было совсем другое время и, позволю себе заметить, совсем другой мир. В нем не было автомобилей и не было холодильников. Лед доставляли специальные разносчики, а уголь привозили на фургонах, в которые была запряжена обыкновенная лошадь. Время текло медленнее, и кругом было гораздо тише. Люди располагали свободным временем, чтобы посидеть на лавочках перед домом или просто на ступеньках и потолковать друг с другом, лениво перекидываясь словечками. Этот мир был далек от рая, и я вовсе не был счастливым ребенком, но все-таки припоминаю радостные периоды, когда мы, дети, играли на городских мостовых в свои нехитрые игры. По сравнению с теми временами нынешний Нью-Йорк, где по-прежнему находится мой кабинет, вызывает какое-то ирреальное ощущение, иногда близкое к ночному кошмару.

Пожилые люди вообще высказываются о давних временах в гораздо более благоприятных выражениях, нежели о нынешних. Так было и в пору моей молодости. Это можно объяснить тем фактом, что человеку свойственно видеть свое прошлое юными глазами, в которых было куда больше возбуждения, волнения и надежды. Но хотя подобные соображения вполне справедливы, ничуть не менее справедливо и то, что за время моего довольно долгого пребывания на этом свете качество жизни сильно ухудшилось. Хотя в настоящее время я лично ощущаю больше радости, чем когда-либо раньше, я убежден, что в каждом крупном городе идет постоянно нарастающая потеря свойств и качеств, благоприятствующих радости жизни, потеря, которая прямо пропорциональна росту богатства, процветания и власти. Мы превратились в материалистическую культуру, где стала доминировать экономическая деятельность, направленная исключительно на приумножение всяческой власти и производство всякого рода вещей. Концентрация на власти и вещах, которые принадлежат внешнему миру, подрывает ценности внутреннего мира – такие основополагающие ценности, как достоинство, красота и милосердие.

Я всецело убежден, что утрата моральных и духовных ценностей напрямую связана с приращением богатства. В Священном Писании сказано, что удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в Царство Божие (Матф., 19:24). Но по-настоящему желанное нам царство – это Царство Божие на земле, где возможна радость. К сожалению, человек оказался изгнанным из этого царства, которое представляло собой сад Эдема, поскольку не подчинился предписанию Господа не вкушать запретный плод с древа познания. А далее, обретя знание, он превратился в Homo sapiens – человека разумного, – что удалило его из стана животных и привело к человеческому состоянию. Этот переход, этот первый маленький шаг на пути к превращению человека в цивилизованное существо занял длительное время. Последующие шаги делались все быстрее и быстрее. От каменного до бронзового века минуло где-то от четырех до пяти тысяч лет; переход от бронзового века к железному занял менее двух тысячелетий. Темп развития цивилизации ускорялся по мере роста человеческих знаний, а вместе с этим ростом имело место и соответствующее развитие концепции главенствующего Бога. Идея всемогущего Бога мужского пола, Бога-отца, получила свое развитие относительно недавно и ограничивается религиями, принадлежащими к кругу западной цивилизации. В наиболее ранней религии, анимизме, поклонялись всем духам природы. Политеизм, или многобожие, представлял собой поклонение богам-мужчинам и богиням-женщинам, причем каждое божество соотносилось с конкретным аспектом человеческого бытия. Продвижение к верховенству единственного бога-мужчины было связано с ростом власти земного правителя мужского пола, всевластного царя либо вождя, который рассматривался как прямой потомок или непосредственный представитель этого бога. Теперь бог или боги уже не обитали на бренной земле. Вначале они переместились на вершину священной горы – скажем, горы Олимп, где поселились греческие боги, – а затем самый высший Бог был помещен в некое удаленное место, которое располагается на небесах и недоступно смертному человеку.

Этот процесс отделения божественного от мирского представлял собой нарастающую демистификацию природы и тела. Земля стала видеться просвещенным людям как огромная масса вещества, материи, которая, будучи активированной энергией Солнца, способна дать жизнь растениям, а те – животным. Впоследствии человек научился управлять первым из этих естественных явлений посредством агрономии и сельскохозяйственного производства, которые снабдили его надежным и почти неиссякаемым источником пищи. Затем, благодаря внедрению машин и химических удобрений, его власть над процессами производства продовольствия стала казаться беспредельной. Эта история всем нам известна. Но мы стали также осознавать, что в указанном процессе кроется опасность. Мы узнали, что непомерным вмешательством в природу стали нарушать свойственный ей экологический баланс. Но ведь точно то же мы творим с нашими телами, сводя все, что в них происходит, к биохимическим процессам и тем самым грабя себя и лишая свои тела того, что в них сотворено по образу и подобию Бога. Современный человек в западной культуре потерял свою душу, как это констатировал в свое время Юнг.

На это можно возразить, что именно создание и развитие цивилизации явились величайшим достижением человека, венцом его вселенской славы. Я готов и согласиться с этим аргументом, и возразить против него. Цивилизация отождествляется с городской жизнью, но если сегодняшние большие города представляют собой славу и гордость человека, то они же одновременно являются и его позором. Лишь очень немногие из мегаполисов избавлены от загрязнения воздуха, суетливой гиперактивности, бесконечных транспортных потоков, от шума, насилия и грязи. В них, правда, всегда отыщется несколько уголков тихой красоты, но они целиком и полностью задавлены уродством современной рекламы, которая выражает маниакальную завороженность горожан материальными благами и сексом.

Демистификация какого-то объекта, понятия или процесса перемещает его из царства священного в сферу вульгарного. Священный, сакральный объект становится просто вещью, священный процесс – механической операцией. Именно так сложилась в двадцатом веке судьба человеческого тела и его сексуальности. Половой акт, представляющий собой единение двух индивидов, которые исполняют священный танец жизни, для многих людей стал своего рода театрализованным представлением, а иногда – каким-то ляпсусом, оплошностью эго. Для особых целей действительно может понадобиться объективный взгляд на телесные функции как на биохимические или механические процессы, но мы не должны терять из виду, что во всех жизненных процессах имеется и гораздо более глубинная реальность. Любовь удастся объяснить в биохимических или механических терминах ничуть не в большей мере, чем можно объяснить в терминах колебаний воздушных волн, являющихся носителем звука, властную силу слов «я люблю тебя» как средства пробуждения ответных чувств. Любовь – это состояние интенсивного позитивного возбуждения в теле, но это утверждение говорит нам не намного больше, чем фраза о том, что сама жизнь тоже является состоянием возбуждения. Я бы охарактеризовал любовь как предельное, окончательное выражение жизни, поскольку, являясь той силой, которая стоит за кулисами репродуктивной функции продолжения рода человеческого, она есть истинный творец жизни. И сводить жизнь, любовь и секс к физиологическим процессам – значит игнорировать эмоциональную сторону тела, то есть все те аспекты, которые делают и секс, и любовь, и жизнь проявлениями духа, присущего телу.

Восточная философия и религия не отделяет, не диссоциирует Бога от природы или же дух от тела. Жители Китая веруют, что всеми процессами в природе и космосе управляет взаимодействие двух принципов или сил, именуемых «инь» и «ян»[10], которые в случае взаимной сбалансированности гарантируют благополучие человека. Мышление индусов признает существование силы, которая питает все живое энергией и называется «прана» – дыхание[11]. Биоэнергетический анализ также применяет энергетический принцип как средство понимания жизненных процессов и работает с понятиями телесной энергетики, используя дыхание для освобождения человека от имеющихся в его теле напряжений, которые налагают путы на его дух и ограничивают его свободу. Восточное мышление коренится в той точке зрения, что человек не является хозяином собственной жизни, что он подвержен воздействию сил, которые сам не в состоянии контролировать, – тех сил, которые можно относить к категории скрывающихся за понятиями «рок» или «карма»[12]. В противоположность этому, западное научное мышление не видит пределов для властных возможностей человека по управлению жизнью. Эта точка зрения основывается на нашем самоотождествлении с разумом и его процессами творческого мышления, которые никак не ограничены ни во времени, ни в пространстве, ни в возможностях действовать. И напротив, отождествление с телом заставляет человека понять ограниченность своего естества и относительное бессилие, присущее всем его поступкам и действиям.

Восточное отношение к жизни нередко описывается как фаталистическое. Человек видится при этом бессильным изменить предопределенное течение событий. В такой ситуации здравый смысл станет, следовательно, давать совет принять сложившийся порядок вещей и капитулировать. Большинством людей Запада подобная жизненная установка отвергается, поскольку они будут трактовать ее как пораженчество. Западного человека призывают не поддаваться, бороться и верить, что тот, кто ищет, всегда найдет, что при наличии воли всегда отыщется путь к достижению цели. Воля, конечно, весьма ценная для жизни штука, если ею пользоваться надлежащим образом. Однако ее место – крайности, критические ситуации, когда в интересах выживания необходимо предпринять поистине титанические усилия. Сохранять контроль над обстоятельствами и не паниковать – вот функция управления со стороны эго, которое как раз и реализуется через волю. Чтобы безбоязненно напасть на угрожающего тебе врага, требуется воля, поскольку «естественная» тенденция тела в подобной обстановке – сбежать как можно дальше. Если рассматривать волю именно в этом свете, то она представляет собой позитивную силу. Однако в ситуациях, где опасность отсутствует и деятельность должна доставлять удовольствие, дело обстоит совершенно иначе, и воля становится негативным фактором. Вообразите себе только подключение воли для того, чтобы наслаждаться половыми отношениями! Как неоднократно отмечалось в этой книге, радость напрямую зависит от капитуляции воли и эго.

Такая капитуляция эго и отказ от его ценностей позволяет человеку обратиться вовнутрь и услышать в себе глас Божий. Медитация – в том виде, как она практикуется в восточных религиях, – является средством, с помощью которого индивид может отключиться от шумов внешнего мира и тем самым услышать свой собственный внутренний голос – глас Божий в самом себе. Чтобы убрать шумы внешнего мира, человеку нужно отключить в себе то непрерывное течение мыслей, которое именуется потоком сознания. Указанный поток возникает в результате постоянного стимулирования лобного отдела мозга подпороговыми мышечными напряжениями. Это физиологическое воздействие прекращается при погружении человека в состояние глубокой телесной релаксации, или расслабления, при котором дыхание становится полным и глубоким. В результате этот человек временно отступается от бессознательного контроля, который ассоциируется с внутренним состоянием бдительной настороженности. Когда это удается сделать, все тело напитывается ощущением внутренней умиротворенности. Сознание при этом не затуманивается. Индивид полностью осознает окружающую ситуацию, но это осознание ни на чем не сфокусировано. У него исчезает бессознательная готовность встретить опасность.

Я сам бывал в данном состоянии – и могу сказать, что это прекрасное ощущение. Оно приближается к чувству радости. Можно назвать его притушенным ощущением радости. Мне довелось пройти через него после довольно необычной недели, в течение которой врач буквально «уложил меня на пол» в рамках лечения приступа ишиалгии – боли по ходу седалищного нерва. Неослабевающая боль в пояснице, нижней части спины, ягодицах и правой ноге в сочетании с неприятными ощущениями жжения, онемения и покалывания – так называемой парестезией, – которые указывали на некоторые невралгические осложнения, – все это упорно держалось в течение нескольких месяцев, невзирая на лечение. Я обратился к коллеге, который был специалистом в области ортопедии, одновременно знакомым с биоэнергетическим анализом, и тот посоветовал мне лежать на полу с согнутыми коленями, положив стопы ног на ящик с книгами. Я должен был есть лежа на полу, спать лежа на полу и читать тоже лежа на полу. При необходимости пойти в туалет или в ванную комнату мне было рекомендовано передвигаться ползком. Постоянное пребывание на полу в лежачем положении снимало весовую нагрузку с нижней части позвоночного столба и с пояснично-крестцового отдела спины, давая напряженным мышцам возможность расслабиться. Однако совершенно неожиданным и непредвиденным оказалось воздействие этого лечения на мою личность. Лежание на полу успокаивало меня все больше, и больше, и больше. На пятый день я полулежал в кресле-качалке во дворе, на солнце, положив при этом ладони поверх бедер, почти на колени. Никаких мыслей в голове у меня не было. Глубоко дыша и не предпринимая никаких сознательных усилий, я был в состоянии ощутить в своем теле глубокую внутреннюю пульсацию. Я вовсе не медитировал. Я просто сидел, словно кошка, лениво осматривая ближние окрестности. Это было божественно. Так, думается, чувствуют себя на седьмом небе.

Состояние моего седалищного нерва за эту неделю «половой жизни» не пришло окончательно в норму, хотя боль приутихла. Пожалуй, мне следовало продолжить свое пребывание на полу, но дела звали меня – десять дней спустя был запланирован мой отъезд в Грецию. Там я заодно с популяризацией биоэнергетического анализа подвергался массажу и прошел несколько сеансов акупунктуры, или иглотерапии, которые в совокупности немного помогли. Мое состояние улучшилось, но я по-прежнему ощущал боль. И вдруг однажды я понял, что боль полностью ушла, причем ее нет уже несколько дней. Когда я попытался мысленно вернуться назад к моменту окончательного прекращения многомесячной боли, то смог припомнить только одно происшествие, случившееся незадолго до исчезновения боли: я очень сильно разгневался на одного из моих коллег, сопровождавшего меня в поездке и имевшего самое непосредственное отношение к тому стрессу, который, как я знал, был причиной моих проблем с седалищным нервом. В процессе разговора с ним ощущение гнева вместе с возникшей во мне волной возбуждения мгновенной вспышкой пронзили мое тело, и это разрядило все напряжение, существовавшее в спине, избавив меня от боли. Случившееся заставило меня понять, что правильно выраженный и верно направленный гнев является исцеляющей силой.

Этот гнев был проявлением голоса Бога во мне. Он был весьма далек от того, что имеется в виду, когда говорят о сознательном и намеренном поступке. Все это просто случилось. Какая-то сила внутри моего тела вдруг взметнулась штормовым валом гнева. В другом случае мне довелось испытать не менее мощную волну любви, буквально превратившую меня в другого человека. На самом деле всякая эмоция – страх, печаль, гнев, любовь – является импульсом жизни, высоким всплеском чувства, идущим из самой глубины, из сердцевины естества данного человека. Эта сердцевина непрерывно пульсирует, посылает импульсы, которые поддерживают процесс жизнедеятельности. Она представляет собой энергетический центр организма – точно так же, как Солнце является энергетическим центром нашей планетной системы. Это центральное ядро несет ответственность за постоянное биение сердца, за ритмичное чередование вдохов и выдохов при дыхании, за перистальтическую деятельность в кишечнике и в других трубообразных телесных структурах. Индуистское мышление признает наличие в живом существе нескольких энергетических центров, которые именуются «чакры», но я убежден, что должен иметься один изначальный или узловой центр, служащий для поддержания интегральной цельности такого сложного организма, как млекопитающее. Великие религиозные мистики прошлого размещали этот центр в сердце, которое рассматривалось ими как вместилище Бога в человеке. Этот орган наверняка представляет собой местопребывание импульса любви, являющейся кладезем жизни и источником радости. Хотя все мы знакомы с незатихающей пульсацией сердца, более глубокий факт состоит в том, что каждая клетка, каждая ткань и все тело в целом пульсируют, что означает их ритмичное расширение и сжатие. Сердце расширяется и сжимается, когда бьется, легкие расширяются и сжимаются, когда мы дышим. Если указанная ритмическая пульсация свободна и полноценна, мы испытываем приятное чувство. Мы приятно возбуждены. По мере нарастания указанного возбуждения, когда пульсация приобретает более интенсивный характер, мы ощущаем радость. Если интенсивность такого возбуждения достигает своего максимума или того, что на греческий лад называется «акме» (кульминационный пункт, вершинная точка), мы переживаем экстаз. И напротив, отсутствие хоть какого-то возбуждения или пульсации означает, что данный организм мертв. Возбуждение представляет собой результат энергетического процесса, происходящего в теле и имеющего отношение к метаболизму, или, иначе говоря, обмену веществ. Источник энергии – пища – в рамках метаболизма сжигается, высвобождая энергию, которая необходима для поддержания процесса жизни. Если рассматривать жизнь как огонь, непрерывно горящий в окружении жидкой среды, то любовь можно описать как его вспышку. Поэты и песнопевцы пользовались указанной метафорой на протяжении веков. Но это больше чем просто метафора. Влюбленный человек самым буквальным образом пылает, пламя чувств прямо-таки светится в его глазах. Такого рода интенсивность чувств или возбуждения может быть охарактеризована как страсть.

Любовь, страсть, радость и экстаз – все эти термины используются также для обрисовки отношения человека к Богу: и к тому Богу, который находится внутри нас, и к тому, который обитает вовне. Во вселенной также имеется пламя, и ей присуща пульсация энергии, которая имеет самое непосредственное отношение к процессу расширения и сжатия. Поскольку наша жизнь берет начало в этом процессе и является его интегральной частью, мы чувствуем себя тождественными с ним. Некоторые мистики в состоянии реально ощутить связь между биением пульса в их сердцах и пульсацией вселенной. Я сам не раз чувствовал, как мое сердце бьется в такт с сердцем птиц. Ведь в городе они являются единственными созданиями, которые по-настоящему свободны.

Сопереживание и сочувствие, при котором человек умеет, поставив себя на место другого человека, ощутить и воспринять его чувства, имеет место тогда, когда два тела пульсируют с одной и той же частотой колебаний. Описанное только что свойство, иногда называемое эмпатией, представляет собой основное орудие терапевта. Оно отсутствует у тех людей, чьи тела слишком закрепощены или закоченелы, так что пульсация в них совсем невелика. Если тело человека в должной мере полнится жизнью, то такой человек оказывается более чувствительным к другим людям и их чувствам. Разумеется, такой более живой и бодрый человек в большей степени способен к любви и радости.

Хотя любовь представляет собой источник жизни, она не является защитницей жизни. Наивно верить, что если вы влюблены, то это поможет вам избежать всяческого вредоносного жизненного воздействия. Все люди вступают в жизнь любящими и любимыми, что, увы, не становится препятствием для тех нападок и травм, которым многие из нас подвержены в детстве. Страницы этой книги полны свидетельств боли и ударов, от которых страдают дети. Никакой живой организм не просуществовал бы так долго, если бы не располагал оборонительными средствами. У большинства организмов указанная оборона принимает форму гнева. В норме на любое нападение, которому подвергается наша интегральная цельность или наша свобода, мы реагируем гневом. Гнев является одним из аспектов жизненной страсти. Страстный человек будет страстно защищать право каждого человека на жизнь, свободу и поиски счастья. И только Бог может даровать и лишать их.

Пляшущий дух

Радость представляет собой экстраординарное чувство для большинства взрослых людей, жизнь которых вращается вокруг обыденных, ординарных поступков и не менее обыденных вещей. Эти вещи и поступки могут доставлять нам удовольствие, но сопутствующее этому возбуждение очень редко достигает высот радости. Основная причина отсутствия радости в будничных делах заключается в том, что ими управляет эго и они нацелены на эго. Маленькие дети с легкостью могут находить радость в самых бесхитростных повседневных занятиях, поскольку ни одно из их простых действий не находится под контролем эго. Ребенок ведет себя спонтанно, не думая и не планируя, а только импульсивно реагируя на естественные побуждения своего тела. В противоположность взрослым людям, все движения и прочие действия которых в значительной степени определяются эго и находятся под его контролем, ребенком движут чувства или силы, которые не зависят от его сознательного разума. Различие между тем, движет ли тобой эго или какой-то сознательный, мыслящий мозговой центр, либо ты движим силой, исходящей от глубинного центра, расположенного в теле, как раз и образует собой отличие экстраординарного и необычного от ординарного и прозаического, отличие священного от мирского, радости от удовольствия. Когда я вижу своего маленького сына скачущим от радости, то понимаю, что он прыгает не каким-то сознательным или намеренным образом, а его отрывает от земли мощная волна позитивного возбуждения, возносящая его вверх. Он переживает подъем в прямом и переносном смысле. Всяким экстраординарным переживаниям присуще такое свойство – сопровождаться переживанием подъема. Это свойство присуще и наиболее глубоким религиозным переживаниям, которые верующий человек будет рассматривать как несомненные свидетельства присутствия Бога или явления его милости. И эта интерпретация вполне правомерна, поскольку сила, вызывающая у человека подъем, должна быть большей, нежели его сознательное Я.

Переживание глубокого подъема наблюдается и в ситуациях, не имеющих непосредственной связи с религией или понятием Бога. Наиболее распространенным примером, когда человек ощущает такого рода глубокий подъем, является состояние влюбленности. И какое же это радостное ощущение – испытывать любовь! Оно приходит, когда наше сердце глубоко затрагивается другим человеком. Ощущаемая всем сердцем любовь к любому земному созданию или к другому человеку может также рассматриваться в качестве наглядного, зримого проявления Божьей милости. Капитулируя перед любовью, мы также капитулируем перед Богом, находящимся внутри нас. Любовь поднимает, возвышает человека до единения с объектом любви, будучи нацеленной на физическую близость или контакт с любимым человеком и – через сексуальность – на энергетическое слияние двух организмов. То чувство, которое в любви приводит двух людей к объединению, – это страсть, а ведь указанное слово описывает также и огромное желание близости к Богу. Страстью обозначается такая интенсивность чувств, которая поднимает и возвышает человека вплоть до трансцендентного выхода за пределы границ собственного Я или эго. Когда такое происходит в акте сексуального оргазма, вовлекающего все тело в свои конвульсивные сокращения, то это и есть переживание трансцендентного в чистом виде. В нашей культуре подобное происходит не слишком-то часто, поскольку секс и сексуальность оказались изъятыми из царства священного, став чем-то заурядным и сугубо мирским. Секс превратился в то, чем вполне сознательно занимаются, чтобы расслабиться и снять или облегчить напряжение, перестав быть выражением подлинной страсти.

Еще одно занятие, также принадлежащее к разряду переживаний, вызывающих подъем, хотя и в гораздо меньшей степени, нежели секс, – это танец. В нормальном случае мы пускаемся в пляс под воздействием музыки. Когда мы слышим танцевальную мелодию, наши ноги просто не могут устоять на месте. Если ритм оказывается сильным, неизменным и неослабевающим, то он вполне в состоянии захватить нас без остатка и повести за собой. Подобный танец сопровождается таким переживанием подъема, которое может довести до трансцендентного состояния – иными словами, до транса. Для большинства первобытных народов танец представляет собой неотъемлемую часть их религиозных церемоний и ритуалов. Но независимо от того, сопряжен ли танец с религией или с ухаживанием за другим человеком, он всегда ведет к радости, а во многих случаях – и к любви. Ключом к трансценденции – иными словами, к пересечению границ – своего Я является капитуляция эго, отказ от него.

Все религии провозглашают, что капитуляция перед Богом представляет собой путь к радости. Шри Дайя Мата, духовный глава Братства самореализации (религиозной организации, основателем которой был Парамаханса Йогананда, знаменитый индийский гуру), говорит: «Никакое человеческое переживание не может сравниться с идеальной любовью и блаженством, затопляющими сознание, когда мы по-настоящему капитулировали перед Богом». Хотя указанное утверждение воплощает в себе саму суть индийской философии, его отголоски в виде сходных идей могут быть обнаружены во всех религиях. И я также убежден, что это абсолютно верная дорога. Однако люди сошли с дороги, ведущей к Богу; в противном случае не было бы необходимости направлять, наставлять или консультировать их. Маленькие дети могут испытывать радость без всякого руководства или консультаций, а это должно подтверждать, что они находятся в контакте с Богом, который внутри них. Для взрослых людей, утративших такой контакт с Богом в себе, его восстановление является отнюдь не легкой задачей. Шри Дайя Мата дает несколько благоразумных советов, как это сделать, но даже самый лучший совет редко оказывается эффективным, поскольку ему трудно последовать. Человеку препятствуют в этом обуревающие его бессознательные и подсознательные страхи, которые, как мы видели из рассмотрения разных клинических случаев в предшествующих главах, делают для него капитуляцию опасным мероприятием.

Восточные религии включают в себя процедуры, которые оказывают помощь в приближении к состоянию капитуляции перед Богом. Наиболее известной из подобных методик является медитация – процедура, позволяющая индивиду обратиться вовнутрь, чтобы вступить в контакт с Богом в себе самом. Многократно пропевая или проговаривая мантру[13] либо испуская иные звуки, человек помогает себе отключиться от шумов внешнего мира, успокоить умственную деятельность. В настоящее время медитация широко используется на Западе в качестве метода релаксации, или, иначе говоря, расслабления, в качестве средства снятия того колоссального стресса, которому в нашем индустриализованном мире подвержено множество людей. Чтобы достичь капитуляции перед внутренним Богом, медитация должна продолжаться в течение длительного времени. Большинство буддийских монахов, жаждущих глубочайшего контакта с Богом, на продолжительное время удаляются из мира, уединяются и отказываются от всех мирских удовольствий. Отказ от внешнего мира с его благами знаком также христианству и присущ тем людям, кто хочет вести глубоко религиозную жизнь, никак не нарушаемую земными заботами и понятиями. Вознесение молитв, религиозные песнопения и размышления о божественном представляют собой такие занятия, которые с точки зрения верующих христиан способствуют контакту с Богом, находящимся внутри нас. Многие люди на Западе сделали подобную практику составной частью своей повседневной жизни – точно так же, как жители Востока используют для тех же целей медитацию. Однако по мере того как вместе с развитием коммерции и технологии давление и темп жизни нарастают, религиозная жизнь и на Западе, и на Востоке, как представляется, постепенно угасает и исчезает. Указанное исчезновение совпадает по времени с утратой людьми контакта с природой, с собственным телом и с духовной стороной жизни.

Но действительно ли для того, чтобы обрести духовность и поддерживать контакт с Богом, необходимо отказаться от мира и всего земного и суетного? Ведь такое решение не может стать практически осуществимым или реалистическим образом жизни для большинства людей, занятых банальной и прозаичной деятельностью по обеспечению жизни и содержанию семьи. Однако если вся эта обыденная деятельность предпринимается не просто так, а в духе благоговения перед величием сил природы и вселенной, делающих жизнь возможной, то все повседневные житейские дела приобретают одухотворенный смысл. Духовность не является ни системой действий, ни системой мышления. Это – жизнь духа, находящая свое выражение в спонтанных и непроизвольных движениях тела в процессе различных акций, которые не руководствуются ценностями эго и не находятся под его контролем. Движения эти носят пульсирующий и ритмичный характер, подобный биению сердца, перистальтике кишечника или прохождению дыхательных волн, регулярно пересекающих тело и пробегающих через него то вверх, то вниз. Естественные пульсирующие явления в теле, которые лежат в основе всех вышеупомянутых функций, являются, по моему мнению, фундаментальным проявлением животворного духа. Когда указанные пульсации обрываются, мы понимаем, что данное тело умерло, что дух улетучился, а душа покинула его. Если же глаза человека искрятся, то это указывает на сильно заряженные явления пульсации в глазах, благодаря чему они начинают лучиться. Пульсация очевидна также и в голосе – в этом случае ее чаще называют вибрацией. И здесь тусклый, безжизненный голос свидетельствует о том, что его обладатель полностью или частично утратил свою живость или свой дух. Подобные непроизвольные события, происходящие в теле, являют собой то, что мы воспринимаем как чувства. Они бывают только у живых существ, поскольку чувство говорит о том, как его носитель воспринимает жизнь духа. Если дух в человеке слаб, то слабы и испытываемые им чувства. Сильный дух находит отражение в сильных же чувствах. Именно наш дух способен подвигнуть нас на любовь, слезы, на танец или пение. Именно дух вопиет в человеке, когда тот жаждет справедливости, сражается за свободу или ликует перед лицом красоты окружающей природы. Дух представляет собой и то, что движет нами в минуту гнева. Сила духа человека отражается в интенсивности испытываемых им чувств. Если дух в человеке силен, у него бывает страстная натура, которой присущи сильные чувства. В таких индивидах пламя жизни пылает ярко, и они ощущают, что их дух отражает ту любовь, которой их наделил Господь.

Дух не является мистическим понятием. Дух конкретного человека проявляется в его живости в яркости его глаз, звучности голоса, а также в легкости и грациозности его движений. Все перечисленные качества прямо соотносятся с высоким уровнем энергии в теле и представляют собой его прямое следствие. Этого не понимают в нынешней культуре, где главенствует машина и где энергия человека приравнивается к наличию побуждений и к воле действовать. А ведь энергия жизни работает совсем по-другому. Она функционирует просто для того, чтобы защитить и развить благосостояние отдельного организма, а также увековечить биологические виды. Благосостояние и процветание организма воспринимается его хозяином как хорошее самочувствие, диапазон которого простирается от удовольствия до радости и даже далее, временами достигая высот экстаза. Различные градации хорошего самочувствия отражают степень позитивного возбуждения тела и манифестируются в пульсации тела и его составных частей. Если указанная пульсация сильна и глубока, то она, как правило, является спокойной и сдержанной, что можно наглядно видеть по спокойному биению сердца и по дыхательной деятельности – глубокой и не вызывающей затруднений. Такая стабильная, ритмичная работа организма воспринимается как нечто приятное. В тот момент, когда человека что-то начинает подталкивать к достижению поставленной цели, его тело подвергается нажиму, и легкий, устойчивый ритм функционирования органов тела – приятного и доставляющего удовольствие – тут же утрачивается.

Подталкивание и побуждение появляются тогда, когда человек ощущает необходимость мобилизовать дополнительную энергию для решения определенной задачи. Такая мобилизация требует привлечения воли, что приводит к стрессу для организма. Люди с высоким энергетическим уровнем в своей повседневной деятельности относительно избавлены от стресса. Их тела более расслаблены, движения более плавны и грациозны, а поведение следует более спокойной и уравновешенной модели. Подобно автомобилю с мощным двигателем, они способны взобраться на крутой холм с меньшим усилием. С другой стороны, лица с низким энергетическим ресурсом постоянно вынуждены подталкивать себя, а из-за стресса это еще более истощает и без того скудный запас энергии, превращая таких людей в вечно усталых нытиков, чувствующих, что они окажутся не в состоянии преуспеть или «прорваться», если не предпримут еще более интенсивные усилия. Часто эти люди боятся замедлить бег и тем более остановиться, испытывая страх перед тем, что в таком случае непременно потерпят неудачу или не смогут снова приступить к прежней деятельности. Многие продолжают шагать вперед лишь для того, чтобы избежать депрессии, которая может возникнуть в результате паузы. Наиболее распространенная жалоба обитателей индустриального мира сводится к усталости и депрессии.

Каждый, кто знаком с современной жизнью, знает, что темп любой деятельности вырос в этом столетии чудовищно, ничуть не уступая росту скорости передвижения или быстродействия коммуникаций. Сами посудите – как нынешний человек может капитулировать перед чем угодно, если он мчится настолько быстро, что попросту не в состоянии остановиться? Как он может ощутить Бога в себе, если он летит сломя голову по перегруженному шоссе со скоростью сто километров в час, а иногда и выше? Но и в этом лихорадочном и перевозбужденном мире находятся такие чудаки, которые гордятся собой из-за того, что на автостраде жизни сумели проскочить на скоростную полосу. Но ведь чем быстрее они движутся и чем больше делают, тем меньше времени остается у них на то, чтобы испытывать глубокие чувства, а это, в свою очередь, может быть одной из причин, по которой они столь сильно заняты.

Свойственная жизни пульсация весьма отчетливо видна на такой морской жительнице, как медуза. Пульсация порождает в ее теле внутренние волнообразные движения, которые обеспечивают перемещение медузы в воде. У червяков и змей также можно наблюдать подобное пульсирующее движение в форме своего рода волн, которые перемещают этих тварей в пространстве. У высших животных такого рода пульсирующая деятельность не столь очевидна и протекает внутри их организмов, как это имеет место с волнообразными движениями перистальтики, которые перемещают пищу по кишечнику. Поскольку органом, в котором пульсация обнаруживается сильнее всего, является сердце, то многими мистиками оно трактуется как вместилище Бога. Правда, тут впору полюбопытствовать: является ли Бог той силой, которая порождает пульсацию, или же, напротив, пульсация и есть Бог? Ощущая в своем теле самопроизвольную пульсирующую деятельность, человек вполне может уверовать, что она представляет собой непосредственное проявление присущего ему божественного духа. Пульсирующие явления имеют также место и в небесах, выражаясь во вращении небесных тел вокруг оси и по орбите, а также в периодическом испускании ими света и радиоволн. Ощущая гармонию между внутренней пульсацией наших тел и пульсацией во вселенной, мы чувствуем свою тождественность с вселенской универсалией – с Богом. Человек и Бог, человек и вселенная подобны двум камертонам, вибрирующим с одинаковой частотой и издающим в унисон звук одной и той же высоты.

Поскольку пульсация представляет собой одну из сторон природного, естественного мира и в той или иной мере присуща всему живому, человек вполне может проникнуться верой в то, что во всем сущем обитает святой дух. Такое исповедание является основой анимистических верований. По мере роста знаний, объективности и власти человеческое эго приходит к отрицанию божественного духа в природе и в других живых творениях, видя человека единственным живым существом, кого осенила благодать Божья. Некоторые лица заходят в этом отрицании настолько далеко, что отвергают наличие любой связи с божественным или с Богом, находящимся внутри нас. Для каждого такого человека сердце бьется лишь потому, что получает соответствующие сигналы от мозга, который в свою очередь был генетически запрограммирован посылать указанные сигналы – примерно так же как компьютер может приводить в действие большую систему и управлять ею после того, как его должным образом запрограммируют. Тот факт, что наши мозги действительно запрограммированы наследственностью и благоприобретенным опытом так, чтобы координировать сложное компьютерообразное функционирование тела, не подлежит сомнению, но при этом остается открытым вопрос о том, кто же нас запрограммировал. Религия отвечает, что это дело Бога, сотворившего человека. Такое утверждение подразумевает существование активной Божественной силы, воздействием которой следует объяснять эволюцию. Механистическая точка зрения на жизнь не оставляет места для божественного духа и, следовательно, не дает возможности испытать тот подъем, который только и придает жизни смысл. Если же мы признаем, что животворящий дух, пребывающий в организме, представляет собой нечто богоподобное, то сможем избежать конфликта между мистической, религиозной точкой зрения на жизнь и примитивным механицизмом.

Для нарциссического индивида наших дней характерно отрицание роли духа. Современный апологет, или, иначе говоря, приверженец нарциссизма, воспринимает мир и жизнь в терминах сравнительно несложного механизма: стимул и отклик, действие и ответная реакция, причина и следствие. В этой системе координат, в этой структуре человеческого характера совершенно не остается места для чувств. Для нарциссического индивида чувства – это нечто неточное, не поддающееся измерению, зачастую непредсказуемое и наверняка не являющееся рациональным. Для Нарцисса наших дней жизнь духа неизвестна и вообще отрицается как таковая. Этот человек существует лишь одним сознанием и пребывает только в собственной голове. Он диссоциирован, иначе говоря, отделен от тела и живет жизнью своего разума. Нарциссизм совершенно чужд детям, бытие которых вращается вокруг удовлетворения возникающих желаний, вокруг радости свободы и удовольствий самовыражения. Детям, как, впрочем, и всем нам, нравится, когда ими восхищаются, но они никогда не станут жертвовать своими чувствами ради достижения какой-то особости или превосходства над другими. Дети конкурируют друг с другом и хотят быть первыми, поскольку они в очень сильной степени сконцентрированы на себе. Они – страстные создания, которые хотят все и сразу, но им совершенно чужд эготизм. Они любят и хотят быть любимыми, потому что их сердца открыты нараспашку. Как сказали двое супругов по поводу своей девятимесячной дочурки: «Она – сосуд радости». В этом и состоит детство. Дети, когда их любят, ощущают радость жизни и несут эту радость окружающим. Это невинные и беспомощные существа, причем они весьма уязвимы перед лицом негативизма по отношению к ним и враждебности со стороны взрослых людей, в том числе собственных родителей. Люди, которые оказались лишенными своей радости, не в состоянии вынести тех, кто ею обладает, даже если это безобидные малютки.

На страницах этой книги мы многократно видели, как уничтожают невинность детей и как у них отбирают свободу. Вечно встревоженный родитель не в силах вытерпеть плачущего ребенка и начинает угрожать ему. Разочаровавшийся в жизни родитель не может позволить своему ребенку испытывать ту радость, которую он сам не в состоянии ощутить, и наказывает свое чадо. У зажатого и закрепощенного родителя нет мочи терпеть пышного цветения и спонтанности юной жизни, и он всячески ломает и крушит ее. Не всем детям удается благополучно выжить в условиях бесчувственности и жестокости тех, кто по идее должен о них заботиться. Результатом злоупотребления детьми, их унижения и оскорбления становится смерть многих из них. Большинство родителей неоднозначны в своем отношении к детям. Они любят своего ребенка и одновременно ненавидят его. Я видел у себя в кабинете мать, которая смотрела на собственную дочь таким тяжелым, переполненным ненавистью взглядом, что я был просто в ужасе. Однако наряду с этим ребенку достается и какая-то порция любви. Детям не под силу понять амбивалентность, неоднозначность родительских чувств, которая является для них слишком усложненным и изощренным понятием, выходящим за рамки их возможностей уяснения. Если они чувствуют ненависть, то не в состоянии ощутить любовь или поверить в нее. А когда они чувствуют любовь, то забывают про ненависть. В свое время им суждено больше узнать про указанную неоднозначность, и, в свою очередь, они сами станут неоднозначными, двойственными в различных своих проявлениях.

Когда маленький ребенок ощущает исходящую от родителя ненависть и стремление к насилию, он не в силах ничего предпринять, и ему остается только думать, что его жизнь находится под угрозой. Обнаружение подобной угрозы является для ребенка шоком, от которого его организм может никогда полностью не оправиться. Фактически ребенок испытывает угрозу с двух направлений: одним является возможность насилия – ощущение, что его в самом буквальном смысле убьют, ощущение, от которого по всему телу ребенка прокатывается волна ужаса. На телесном уровне это воспоминание никогда целиком не сотрется. Второй выступает угроза оказаться отвергнутым и покинутым, которая – применительно к ребенку – также представляет собой нечто смертоносное. Указанные угрозы на деле редко или вообще никогда не сбываются, но маленький человечек не в состоянии вообразить, что они и задумывались родителями всего лишь в качестве пугала. Ему приходится подчиниться, он должен обуздать свою агрессивность и притушить свое возбуждение, а для достижения всего этого ребенку приходится ограничивать свое дыхание.

Одно из назначений биоэнергетического анализа – помочь человеку глубоко дышать, поскольку без полноценного дыхания невозможно обрести энергию, потребную для того, чтобы ощутить страстность жизни. Однако добиться от пациентов качественного дыхания – трудная задача. Дыхание по своей сути представляет собой агрессивное действие. Человек энергично всасывает воздух в легкие. К сожалению, большинство малышей всячески отучают быть агрессивными. Многие из них с самого рождения попадают в невыгодное положение, поскольку оказываются лишенными того, что дает ребенку эмоциональное удовлетворение, – кормления грудью. Младенцам дают бутылочку с детским питанием, которая ставит их в пассивное положение, поскольку здесь для всасывания молока не требуется прилагать значительных усилий. Дети, которых вскармливают грудью, умеют сосать энергично, и в результате дыхание у них оказывается более энергичным и энергетически насыщающим. С другой стороны, я установил, что младенцы, которых кормят грудью, могут быть серьезно травмированы, если отлучить их от материнской груди слишком рано. С моей точки зрения, в норме ребенок должен получать материнское молоко вплоть до достижения трехлетнего возраста, как это делается в первобытных обществах. В нашей культуре подобное встречается очень редко, поскольку женщины испытывают слишком сильное и всестороннее давление, и в результате у них не остается возможности уделять ребенку столько времени. Многим из кормящих матерей вскоре после рождения младенца приходится снова приступать к работе, чтобы помочь содержать выросшую семью. Последствия подобного отсутствия удовлетворенности у детей можно наглядно наблюдать на многочисленных пациентах с поверхностным дыханием, которые жалуются на ощущение пустоты внутри, отсутствие чувства безопасности и депрессию.