Рабочий

-- Зачем же? Ей будет скучно сидеть одной дома, когда я на работе.

-- А на фабрике, я думаю, ей иногда бывает слишком весело. Ты ничего не слыхал об управляющем с вьющимися волосами и медовым голосом? В кармане у него всегда звенят деньги, а кудри и золото нравятся женщинам. Я слышал, что это была первая любовь твоей жены.

-- Если ты скажешь еще хоть одно слово, -- тихо ответил рабочий, -- я брошу тебя под молот!

Тем разговор и кончился. Но у управляющего кудри вились по-прежнему и золото звенело в карманах. Когда никого не было поблизости, рабочий прикладывался лбом к железу решетки, окружавшей молот, и горько плакал.

Однажды рабочий не встретил своей жены, возвращаясь с работы, а придя домой, не нашел ее и там. Она вернулась только поздней ночью, веселая и возбужденная, с блестящими глазами.

-- Где ты была?

Она сначала приласкалась к мужу, а потом рассказала, обвив руками его шею:

-- Управляющий праздновал сегодня свои именины и подарил нескольким лучшим работницам билеты в театр. Я не успела тебя предупредить, потому что иначе опоздала бы к началу представления.

-- А почему на тебе праздничное платье?

-- Я отпросилась до конца работы, сбегала домой и переоделась. Но почему ты так допрашиваешь меня? Ты мне не веришь?

-- Нет, нет, я верю. А почему от тебя пахнет вином?

-- Меня угостили и я выпила одну рюмочку. Разве это так дурно?

-- Да, это дурно, -- или я совсем глуп и ничего не понимаю. Оставь меня...

Он оттолкнул ее с отвращением, и в первый раз подумал, что любимый молот отнимает у него слишком много времени и сил. Если бы почаще бывать дома, то ничего подобного не могло бы случиться.

Жена сидела в дальнем углу комнаты и плакала. Она была теперь такая маленькая, жалкая, в своем измявшемся праздничном платье, но у мужа не хватало решимости подойти к ней и помириться, так как он не был уверен, что она и теперь сказала всю правду. Она заговорила первая:

-- Ты так неласков сегодня, ты сердишься и обижаешь меня понапрасну. А я хотела поделиться с тобою большой радостью.

Он ничего не ответил и тогда она сказала еще тише и еще ласковее:

-- Сегодня... сегодня я почувствовала, что во мне -- ребенок.

Тогда рабочий забыл о всех своих огорчениях, о кудрявом управляющем и о жадном молоте. Он подхватил свою жену на руки, покрывал ее поцелуями, пел и смеялся, как в те времена, когда он жил еще на зеленых лугах деревни. Ему казалось, что именно ребенка не хватало для полного счастья.

А ночью он вспомнил, что у беременных женщин, как говорят, часто бывают странные причуды. И, конечно, вся сегодняшняя история -- театр, праздничное платье и рюмка вина из рук управляющего -- просто больная причуда. Если бы жена была здорова, она никогда не сделала бы ничего подобного.

Он ухаживал теперь за своей женой, как за сказочной королевой, подчинялся всем ее капризам. Когда жена не в состоянии была больше ходить на фабрику, он утроил свое усердие на сверхурочных работах. Был худ и бледен, как тень, но часто смеялся и шутил со своим молотом.

Откуда-то принесли корзину с полным приданым для новорождённого: хорошенькие рубашечки, отделанные лентами и кружевами, тонкие пеленки, мягкие пуховые одеяльца и чепчики. Рабочий с недоумением разглядывал все это богатство, которое стоило, конечно, больше его месячного заработка.

-- Откуда это?

Жена немного смутилась и, вообще, ей как будто была не совсем приятна эта посылка.

-- Управляющий обещал мне прислать приданое за то, что я была примерной работницей, но я думала, что он шутит.

-- Да, я тоже думаю, что управляющему нет никакого дела до нашего ребенка. И, кроме того, мы не богатые господа, чтобы одевать наших детей в шелк и кружева. Отошли все это обратно.

-- Управляющий обидится. А ведь мне опять придется поступать на фабрику. Ведь в сущности оно не стоит нам ни гроша -- все это богатство. Почему же не побаловать ребенка?

И корзина осталась.

Роды начались ночью. Жена жалобно кричала и металась по постели, а с рассветом рабочему пришлось пойти на завод, потому что там была срочная работа и его могли бы прогнать с места за прогульный день в такую горячую пору. Он шел по просыпающимся улицам, а в его ушах звучали крики родильницы, оставленной на попечение старой повитухи; он стоял уже на своем месте в мастерской, но даже грохот молота не мог заглушить этих скорбных воплей, в которых, казалось, была сосредоточена вся человеческая мука.

И теперь, вместо прежней любви, рабочий смотрел на свою машину с яростной ненавистью, так как понял, наконец, что она своими ударами калечит его жизнь, иссушает тело и душу, делает его презренным колодником в железной клетке. И не радостно, а злобно и насмешливо хохотала машина при каждом ударе:

-- Хо! Хо! Хо!

А на заводе, среди гудящих станков, огнедышащих вагранок и горнов, под скрип пил и стук молотков, назревало что-то новое, таинственно переползало от человека к человеку, из мастерской в мастерскую. Кто-то шепнул уже подле рабочего:

-- Стачка. Пора добиться. Пора показать зубы.

Рабочий не мог думать ни о чем, кроме воплей роженицы, и когда его спросили, присоединится ли он к забастовке, которая будет объявлена в начале той недели, он долго молчал, глядя вперед с тупым недоумением, потом ответил, погрозив кулаком паровому молоту:

-- Сегодня у меня рожает жена. И, конечно, я присоединяюсь к вам. Нельзя так жить больше. Нужно добиться чего-нибудь лучшего.

Собеседник посмотрел на него с недоумением.

-- Давно ли ты заговорил так? Признаться, мы считали тебя самым тихим из нас, -- и, пожалуй, хозяйским угодником.

-- Моя жена, может быть, умирает сейчас, а я должен стоять здесь, у этого железного чудовища. И я бываю дома только по ночам. Этого не должно быть больше... Но вы уверены в успехе? Ведь наши хозяева богаты и перед их деньгами все уступает. А у нас не будет ничего, кроме пустых рук и голодного желудка.

-- Если мы будем действовать дружно, если никто из нас не отступит раньше времени -- мы победим. Один за всех и все за одного. Дай мне твою руку, товарищ.

Трудовой день кончился. Рабочий бежал домой, не разбирая дороги, расталкивая встречных, и едва не попал под тяжелый вагон электрической железной дороги, который мчался по улице.

У двери своей квартиры он остановился и прислушался. Там было тихо, совсем тихо. И после тех стонов, которые рабочий слышал утром, эта тишина показалась ему могильной. Да, наверное, все уже кончено, и он не мог даже принять ее последнего вздоха.

Рабочий открыл дверь и вошел, -- с тем же чувством, с каким преступник подымается по ступенькам эшафота.

Жена лежала на постели, бледная, с белыми губами, на которых ярко краснели ссадины от укусов, с вытянутыми поверх одеяла похудевшими руками; синеватые веки плотно опустились на глаза. Голова рабочего закружилась и он упал бы, если бы бабушка-повитуха не подхватила его под руку.

-- Все благополучно, -- и роды были на славу легкие. Не тревожьте жену, она спит. Лучше поцелуйте мальчика.

Так рабочий сделался отцом. Он не решался брать на руки это беспомощное, розовое существо, которому он дал жизнь. Он только смотрел на него издали, строил из пальцев козу и смеялся. Любил он также смотреть, как мать кормила ребенка грудью, потому что у матери в это время делалось какое-то совсем особенное лицо, -- любящее и одухотворенное кротостью. Но всем этим он мог наслаждаться только по вечерам, потому что стачка была отложена на некоторое время и работы на заводе продолжались по-прежнему. Гудели станки, ревело пламя в литейных печах и, покрывая собою все другие звуки, грохотал паровой молот.

-- Слышал, что случилось по соседству? -- спросил рабочего его помощник. -- Какая-то женщина на ткацкой фабрике облила кислотой красавчика управляющего. Бедняге придется, говорят, несколько месяцев проваляться в больнице. Уж я всегда думал, что добром ему не кончить, -- хотя правильнее было бы, если бы ему отомстили так обманутые мужья, а не женщины. Женщины-то не получали от него ничего, кроме удовольствия.

Рабочий побледнел и чуть не забыл вовремя повернуть рукоятку, которая приводила в движение молот. А когда прошел первый момент удивления и испуга, он почувствовал, что очень рад несчастью управляющего, -- и устыдился этой радости. Товарищ, должно быть, заметил это и сказал ему:

-- Многие теперь вздохнут посвободнее, -- да, пожалуй, и ты в том числе.

Рабочий ничего не ответил, а вернувшись домой, не сказал жене ни слова о том, что случилось с управляющим.

Жена только что накормила ребенка и он лежал у нее на коленях. У него были темные, почти черные глаза и густые черные волосы на головке. Рядом с блондинкой матерью его смуглость была особенно заметна.

"Странно! -- подумал рабочий. -- Ведь и у меня тоже волосы -- рыжеватые, а глаза -- голубые. Должно быть, он уродился в дедушку или в бабушку. Это иногда бывает".

На другой день, после обеденного перерыва, все рабочие не разошлись, как обыкновенно, по своим мастерским, а собрались на большом заводском дворе и потребовали к себе директора завода. Его не было в конторе и за ним пришлось послать автомобиль в город. Тот самый человек, который первый сообщил о забастовке в сарае с паровым молотом, проверял собравшихся на дворе, чтобы узнать, не изменил ли кто-нибудь в последнюю минуту. Некоторых он не досчитался, -- и пошел по мастерским, чтобы в последний раз попробовать убедить отступников.

Рабочий был на своем месте, у парового молота.

-- Так-то ты держишь свое обещание? -- сказал ему агитатор.

Рабочий опустил глаза в землю, потому что ему стыдно было смотреть прямо на товарища, который недавно жал ему руку. Но теперь он относился к забастовке совсем иначе, чем тогда, в минуту возбуждения и злобы. Ему казалось теперь, что забастовка не даст ничего, кроме бедствий и голода. Агитатор подвел его к окну, через которое виден был переполненный людьми двор.

-- Видишь ли ты это? Они все собрались здесь, как одно тело и одна душа. Их всех, как и тебя, томили в непосильной работе, их отрывали от семьи, их лишили возможности жить настоящей человеческой жизнью. Своим трудом они создали миллионы, а между тем, когда каждый из них состарится и будет негоден к труду, его выбросят на улицу, как негодную тряпку. Вспомни, каким ты сам пришел на эту фабрику и каким стал теперь? Ты стоишь здесь до поздней ночи на сверхурочной работе, чтобы заработать тот грош, которого тебе не хватает для пропитания семьи. Разве не устал ты терпеть все это? Теперь у завода много срочных заказов. Если мы будем держаться дружно, хозяева быстро уступят. Мы добьемся повышения расценок, лучшей оплаты сверхурочной работы, пенсионной кассы для стариков и школы для наших детей. Ведь и ты живешь впроголодь. Ведь и ты состаришься прежде времени. Ведь и у тебя есть сын, которому нужна будет хорошая школа. Мы требуем только самого необходимого, и если на стороне хозяев, может быть, -- сила, то на нашей -- право. Мы победим.

-- Хорошо! -- ответил рабочий. -- Я иду с тобой.

И он выпустил пар из машины.

Когда жена узнала о забастовке, она встретила рабочего бранью и проклятиями. Ведь они должны были голодать, потому что у них, разумеется, не было никаких сбережений. Жена не могла работать на фабрике, так как была еще слишком слаба, а ребенок нуждался в постоянном уходе.

Такая крупная ссора случилась в первый раз за все время их совместной жизни. Обыкновенно рабочий охотно уступал жене во всех ее требованиях. Он был миролюбив и старался избегать ненужных волнений. Но теперь он остался тверд, несмотря на все нападки; в его ушах еще звенел голос агитатора, который только выразил в ясной и определенной форме то, что давно уже было известно рабочему:

-- Ты ничего не понимаешь в этих делах! -- сказал рабочий своей жене. -- Мы не можем терпеть больше. Так должно быть и так будет.

-- А чем же виноват твой ребенок? Неужели ты будешь спокойно смотреть на его гибель, когда у меня не станет молока? Тебе набили голову глупостями разные краснобаи, которым нечего терять. Но помни, что из этого не выйдет ничего хорошего.

-- Хозяева должны уступить. Все твердо уверены, что забастовка не протянется долго.

Однакоже, все устроилось не так скоро и просто, как рассчитывал агитатор. Хозяева передали часть самых спешных заказов на другой завод, который не присоединился к стачке, и могли ждать.

Горны остыли, станки покрывались пылью, паровой молот лежал тяжелой и неподвижной массой. Директор разъезжал по городу на своем новеньком автомобиле, как всегда, спокойный и веселый, а ссудные кассы переполнялись исхудавшими, голодными рабочими, которые тащили сюда свои последние жалкие пожитки.

-- Ну, когда же вы, наконец, будете праздновать победу? -- спрашивала жена.

За время стачки она сильно изменилась к худшему, и рабочий часто замечал, как она смотрела на него с плохо скрытой ненавистью. Это огорчало его больше всяких лишений, -- а ребенок уже не наедался досыта и кричал целые ночи напролет.

Прошли слухи, что директор набирает рабочих со стороны, -- и нельзя было надеяться, что ему не удастся набрать полного комплекта, так как, ведь, безработных всегда слишком много, а голод говорит сильнее товарищеского чувства.

Ребенок заболел. С ним сделались рвота и конвульсии. Нельзя было надеяться, что он выживет, если только питание матери не изменится.

-- Ты -- его убийца! -- говорила жена. -- Ты не жалеешь ни меня, ни себя самого. Но чем виноват беззащитный ребенок?

В этот самый день посыльный принес рабочему записку, подписанную самим директором завода. Директор призывал его в контору для неотложных переговоров. Рабочий предчувствовал, в чем будут заключаться эти переговоры, но все-таки отправился аккуратно в назначенный час.

Директор встретил его очень любезно и предложил сесть в мягкое кресло, обитое дорогой кожей.

-- Друг мой, я всегда считал вас разумным и самостоятельным человеком и всегда был доволен вашей работой. И я уверен, что во всю эту глупую историю вас вовлекли другие. Но теперь зависит всецело от вас одного, желаете ли вы продолжать работу на нашем заводе, причем ваша заработная плата будет значительно увеличена, или же вы предпочтете остаться на улице, потому что комплект новых рабочих в скором времени будет уже набран.

-- Господин директор, -- ответил рабочий, -- у меня нет выбора. Мой сын умирает, и моя жена похожа на смерть. Но я дал обещание товарищам не изменять им в общем деле.

-- Если вы исполните это обещание, то нога ваша никогда не переступит через порог завода. И, кроме того, вы попадете в черные списки, так что ни один предприниматель не захочет взять вас.

Рабочий долго молчал, -- потом, когда директор начинал уже терять терпение, с трудом выговорил, едва ворочая плохо повинующимся языком:

-- У меня нет выбора. Я уже сказал вам об этом, господин директор.

-- В таком случае, вот мои условия. В понедельник вы встанете на работу. Кроме того, вы получите единовременную награду и крупную прибавку к вашему заработку, если вы согласитесь выдать мне поименно всех зачинщиков забастовки и дадите письменное обещание всегда поддерживать интересы вашего хозяина.

-- Я никогда не буду предателем. Лучше уж я умру.

-- Хорошо, завтра утром вы дадите мне окончательный ответ. Надеюсь, что к этому времени ваш сын будет еще жив.

Дома рабочего ждали ужас и страдание. С минуты на минуту ребенку делалось все хуже. Он тяжело дышал и уже не кричал, а только стонал хрипло и протяжно. А голодная жена смотрела на рабочего взглядом, полным лихорадочной ненависти, и призывала на его голову самые страшные проклятия. Когда рассвело, рабочий не мог выносить больше этого зрелища и убежал из дому. Долго бродил по улицам, потом остановился у перил высокого моста и смотрел в мутные волны, отравленные фабричными нечистотами. Ему хотелось умереть, пока еще не совершилось предательство.

Но чего же он достигнет своею смертью? Правда, для него самого кончатся все страдания, но ребенок умрет, а для жены останется только одна дорога, при мысли о которой сердце рабочего сжималось отчаянием и отвращением.

Нет, он не имеет права умереть. Отступать теперь уже слишком поздно и он должен сделаться негодяем. Должен, хотя бы ради своего сына, своей плоти и крови. Пусть он вырастет сильным и честным.

Слишком соблазнительно плескались отравленные волны. Рабочий с усилием оторвался от решетки моста и пошел по направлению к заводу. К его ногам, как будто, была привязана свинцовая тяжесть. Один раз ему навстречу попалось чье-то знакомое лицо, -- и он поспешно свернул в переулок. И жался у стен, как вор, который несет под полой награбленную добычу. Наконец, кое-как он добрался до конторы. Директор был уже там.

-- Я готов! -- сказал рабочий. -- Вы купили мою душу ценою, которую не оплатить никакими деньгами.

Директор засмеялся.

-- О, мы достаточно хорошо заплатим. Вы -- хороший рабочий и, конечно, отличный семьянин, но, все-таки, нельзя ценить себя так дорого.

Слух о предательстве рабочего быстро распространился среди забастовщиков. И только немногие пришли в негодование и еще тверже решили довести дело до конца. Большинство было слишком уже утомлено затянувшейся борьбой, чтобы негодовать. А были и такие, которые просто досадовали, что директор обратился не к ним. Они продали бы себя подешевле.

В понедельник, когда рабочий в первый раз после забастовки занял свое привычное место у парового молота, почти все были уже на своих местах. Истощенные лица были унылы и сумрачны, так как стачка была проиграна и пришлось уступить во всех пунктах. Но в глубине души радовались возможности после долгого голодания зарабатывать хотя бы прежние гроши.

С рабочим у парового молота никто не заговорил и он чувствовал себя всеми проклятым отверженцем. А как раз те, которые завидовали ему, показывали ему кулаки и громко бранились. Никогда еще трудовой день не казался рабочему таким бесконечным.

Дома жена встретила его ласковой улыбкой. Она примирилась с ним со дня предательства. Но лучше бы уж ее глаза горели прежним негодованием. Разве он не купил благосклонности жены за плату, как покупают публичную женщину?

Ребенок поправлялся. Он протянул к отцу быстро пополневшие ручки и тогда рабочий забыл о всех своих страданиях.

-- Слава Богу, для тебя я пока еще только отец. И я надеюсь, что когда ты вырастешь, то поймешь, что я поступил так для спасения твоей жизни, -- и не осудишь меня слишком строго.

Жена хотела обнять его, -- но он сухо отстранился.

-- Ты слишком весела сегодня, в день моей скорби. Лучше было бы, если бы ты плакала.

Утром, по дороге на завод, рабочий встретил на улице своего прежнего помощника. В числе многих других он не был принят на завод после забастовки. Рабочий хотел свернуть в сторону, чтобы избежать эту неприятную встречу, но помощник нагнал его и остановил, удержав за рукав блузы.

-- Подожди... Мне нужно сказать тебе несколько слов.

-- А ты не гнушаешься разговором со мной? -- с тяжелой усмешкой спросил рабочий.

-- Нет. Я знаю, что толкнуло тебя на твой скверный поступок. И теперь я хочу открыть тебе глаза, чтобы ты знал, как мало стоит твоя жертва.

Рабочий посмотрел на него с удивлением и ужасом.