Рабочий

Олигер Николай Фридрихович

Рабочий

Николай Олигер

Рабочий

Господин помещик прогуливался по своим владениям. В левой руке он держал толстый плед, потому что боялся простуды, а в правой -- красивый золотой лорнет, потому что не мог наслаждаться красотами природы без пары хорошо отшлифованных стекол. На берегу речки помещик почувствовал некоторую усталость. Он аккуратно разостлал плед на зеленой траве, над невысоким обрывом, сел и задумался. Думал, должно быть, об очень важных предметах, так как лорнет выскользнул из его руки и скатился по обрыву прямо в воду. Для близорукого человека это была большая потеря, -- не говоря уже о том, что золото, как известно, довольно дорого ценится.

Вода была холодная, а русло речки -- довольно глубокое. И хотя видно было, как золотая ручка лорнета искрится в песке на дне речки, его, все-таки, никак нельзя было достать. Помещик долго озирался по сторонам с самым беспомощным видом, пока, наконец, не заметил поблизости мальчугана лет шести, который пас привязанную на длинной веревке корову.

-- Эй, поди сюда! -- позвал помещик.

Мальчик пришел. Привилегии его возраста позволяли ему обходиться без штанов, и на нем была надета одна только коротенькая рубашка.

-- Очень хорошо! -- сказал помещик. -- Тебе не придется даже разуваться. Видишь ли ты хорошенькую штучку, которая блестит там, на дне?

Мальчик утвердительно кивнул головой. Он знал уже, что не следует тратить лишних слов, когда разговариваешь с господами.

-- Очень хорошо! -- повторил помещик. -- Это -- мой лорнет. Полезай в воду и достань мне его. Ты понял?

Конечно, он понял. Чтобы не мочить напрасно рубашки, он оставил ее на берегу, а сам забрался в воду по самое горло. Потом нырнул с головой, схватил золотую вещицу и вынес ее на берег, весь посиневший от холодной воды, как утопленник, и выбивая зубами мелкую дробь.

-- Очень хорошо! -- в третий раз сказал помещик и это доказывало его прекрасное настроение духа. -- Теперь следует тебя наградить. Скажи мне сам, что ты хочешь получить: пятачок или конфетку?

Мальчик видел в своей жизни столько же пятачков, сколько конфеток, и поэтому долго оставался в самой томительной нерешительности. Наконец, он протянул руку за пятачком.

-- Ну, ты правильно рассудил! -- сказал тогда помещик и его круглый животик колыхался от смеха. -- За пятачок ты можешь купить целую горсть таких конфеток.

-- Вовсе нет. Я ничего не буду покупать. Я его спрячу.

-- Ну, как тебе не стыдно быть скрягой в такие годы?

На это мальчик ничего не ответил, так как счел свою миссию законченной, и вернулся к корове. Кармана у него не было, и полученный пятачок он продержал в руках до самого вечера. Пятачок был совсем теплый, когда мальчик принес его домой. Зато дома было холодно и пусто.

-- Отец! -- сказал мальчуган старому человеку, который сидел в углу и ничего не делал. -- Тебе не придется продавать корову. Я достал денег.

-- Господи Боже мой! -- испугался старый человек. -- Как это не стыдно тебе говорить такие вещи?

И он успокоился только, когда узнал, что всех денег не больше пятачка. На земле ведь не должно быть чудес. И если суждено бедняку продать последнюю корову, то так именно и должно случиться.

Так и случилось. На другой день пришел лавочник и забрал корову. Мальчик и его отец остались в пустом доме одинокие и голодные.

Отец сидел в углу, ничего не делал и думал. Думал целых три дня, а потом сказал мальчику:

-- Ну, дружище, тебе больше нельзя будет ходить без штанов. В городе этого не любят, потому что там живут люди образованные.

Весь четвертый день прошел в работе. Отец шил сыну штаны из своей старой рубахи, и делал это довольно искусно. Смерть жены давно уже заставила его изучить портняжное ремесло.

На пятый день отец уложил в маленький узелок все домашние пожитки, запер дом на замок, отдал ключ соседу, взял сына за руку, взвалил узелок на плечи и пошел в город.

-- А что же такое -- город? -- спросил мальчик.

-- Это такое место, где можно заработать себе кусок хлеба, когда деревня отказывается кормить! -- ответил отец. -- Но там нет ни лесов, ни полей, ни таких чистых ручьев, ни такого светлого неба. Смотри же на все это внимательно, чтобы зелень полей на всю жизнь сохранилась в твоей душе.

Шли долго, и босые ноги мальчика потрескались и окровянились, хотя отец часто брал его на руки, чтобы он мог отдохнуть. И вот, однажды утром показалась вдали тяжелая темная туча, которая висела низко над землей.

-- Будет гроза! -- сказал мальчик. -- Вот стоит пустой шалаш. Спрячемся.

-- Это не туча. Это -- дым над городом. К вечеру мы придем туда.

Но мальчик очень утомился, шел медленно и к вечеру они еще не достигли городской заставы. Когда спустились сумерки, множество огней загорелось впереди, в дымной туче. И, как несмолкаемый гром, доносился из этой тучи тысячеголосый городской шум.

Мальчик заплакал.

-- Я боюсь, потому что он злой. Он съест меня.

Отец ничего не ответил. Он крепко держал сына за руку и вел его вперед по гладкой, вымощенной крепким щебнем дороге.

По сторонам дороги возвышались покрытые копотью башни, из вершин которых вырывались огромные снопы ослепительного пламени. И когда проходили мимо этих башен, было светло и жарко, как в аду. Дальше переплетались затейливым кружевом сквозные железные арки и галереи, такие высокие, что нужно было далеко назад закидывать голову, чтобы разглядеть копошившихся наверху людей. Выходили прямо из земли трубы, толщиною толще самого старого дуба и вышиною выше церкви. Бегали взад и вперед по стальным колеям чугунные красноглазые чудовища. Их пронзительные крики раздирали слух мальчика. Он затыкал себе уши и плакал.

Отец утешал его.

-- Не бойся. Все это дает хлеб. Башни, и трубы, и железное кружево, и красноглазые чудовища -- все дает хлеб.

-- Хлеб растет в поле. Я не хочу хлеба, который бегает, кричит и дымится.

Потом по длинному мосту, утвержденному на гранитных глыбах, они перешли через реку, волны которой блестели от масла и были покрыты синими и зелеными пятнами. Туман, поднимавшийся от реки, был густ и зловонен.

За рекою дорога сделалась еще уже. С обеих сторон ее сдавили каменными тисками громады домов с тысячами окон. Все окна были освещены и за каждым из них виднелись головы склоненных над работой людей.

-- Я хотел бы вернуться домой! -- тихо проговорил мальчик. Но, хотя ему было всего только шесть лет и он носил штаны, перешитые из отцовской рубашки, он, все-таки, знал очень хорошо, что его желание никогда не исполнится. И зелень полей начинала уже меркнуть в его памяти.

В одном из домов отец нашел ночлег. Мальчик был весь разбит усталостью, но спал тревожно. Он видел во сне чугунные чудовища, которые терзали его грудь и грызли его ноги.

С рассветом отец поднялся, разбудил сына и они вместе отправились искать работу. Вечером вернулись ни с чем, и прошел еще не один день, пока, наконец, им посчастливилось: отца взяли кочегаром на литейный завод, а сына -- на картонажную фабрику, где он должен был оклеивать пестрыми картинками маленькие папиросные коробочки. С этой минуты мальчик сделался рабочим и остался им до самой смерти.

Он работал покорно и старательно. Иногда только воспоминания о прежней жизни уносили его далеко от города и от мастерской, -- и тогда начатая работа сама собою валилась из рук. Его товарищи смеялись над ним, а мастер давал подзатыльника, от которого из глаз сыпались зеленые искры.

-- Если ты не выспался, так я могу отправить тебя домой с тем, чтобы ты не приходил сюда никогда больше.

Это, пожалуй, было бы лучше всего -- не приходить сюда никогда больше. Но маленький рабочий вовремя вспоминал, что, ведь, отцовского заработка не хватит на двоих. А кроме того, -- кто хочет есть, тот должен работать.

Впрочем, эта последняя истина не всегда представлялась маленькому рабочему такой бесспорной. К сожалению, кроме фабрик и рабочих казарм ему случалось видеть, в редкие свободные минуты, также сады и парки, в которых играли и веселились дети его возраста. У них были такие розовые щеки и круглые, сытые лица. Маленький рабочий готов был биться об заклад, что им никогда не приходилось клеить папиросных коробочек, -- а между тем, эти дети, несомненно, каждый день ели досыта.

-- Я не хочу быть рабочим! --- сказал однажды мальчик своему отцу. -- Я хочу носить красивую одежду и играть в прекрасном саду так же, как те дети, которых я сегодня видел.

-- Ну, этого нельзя! -- рассмеялся отец. -- Всякому свое, мой милый. Всякому свое.

-- Разве те дети умнее меня?

-- Не думаю.

-- Так, может быть, они прилежнее и послушнее?

-- Едва ли. Но они богаты, а ты -- беден. В этом вся разница.

И отец сейчас же забыл об этом разговоре, не придавая ему никакого значения. А между тем, он заложил в душу маленького рабочего жаркую искру, которая жгла его душу и не хотела потухать, а разгоралась все сильнее. И скоро эта искра разгорелась в целое пламя, но это пламя пожирало только его собственную душу.

Когда маленький рабочий подрос и окреп, его прогнали с картонажной фабрики и он поступил учеником на механический завод. На этом заводе работало больше трех тысяч человек, -- и новый рабочий ничем не выдавался из этих трех тысяч, кроме своей молодости. И спина его начинала уже горбиться, а лицо приобрело землистый оттенок.

Отец умер. Сын похоронил его на кладбище бедных, и заплатил штраф за прогульный день. Вернувшись с кладбища, он почувствовал себя совсем одиноким -- и совсем взрослым. А богатые дети, на которых он в свое время засматривался в парке, еще только готовились вступить в жизнь.

В свободные праздничные дни рабочий выучился грамоте. По печатному он разбирал довольно бойко, но письмо ему не давалось. Его руки слишком огрубели для такого нежного занятия.

Рядом с механическим заводом помещалась ткацкая фабрика. Там работали, главным образом, женщины: тщедушные подростки, болезненные матери с отвислыми пустыми грудями и уродливые, похожие на ведьм старухи с исковерканными, узловатыми членами. Работы кончались одновременно, -- и толпа мужчин: слесарей, кузнецов и котельщиков, смешивалась на улице с толпой мотальщиц, шпульниц и ткачих. Здесь мужья встречали своих жен, братья -- сестер и женихи -- возлюбленных. Здесь же, на грязной мостовой, они разговаривали и бранились, смеялись и плакали, -- и целовались, отойдя подальше от электрического света. А иногда толпу тревожил неистовый вопль боли и ужаса, -- и впопыхах уносили окровавленное тело.

Молодой рабочий не знал женщин и боялся их. Из того, что происходило вокруг него, он заключал, что женщины приносят больше горя, чем радостей, больше слез, чем смеха, -- и больше голода, чем хлеба. Его товарищи имели среди работниц своих подруг, но эти подруги слишком часто менялись и товарищи отзывались о них без всякого уважения.

-- Нет, -- решил рабочий, -- лучше уж я буду сам по себе.

И вышло как-то совсем случайно, что рабочему приходилось возвращаться домой с завода вместе с одной девушкой, которая жила в том же доме, где и рабочий. Девушка была года на два моложе его, -- и очень красива, несмотря на свой грубый, испачканный машинным маслом костюм.

Первое время они ходили по пустынным переулкам почти молча и говорили друг другу только "здравствуйте" и "прощайте". И при этом хорошенький ротик девушки ласково улыбался. Потом к этим коротким приветствиям они начали прибавлять еще по несколько фраз, -- а к концу первого года знакомства знали уже друг про друга всю подноготную.

Рабочему нравилось, что его знакомая держится всегда особняком от других, ни с кем не целуется в темных уголках и не назначает свиданий по праздничным дням в загородном лесу.

Она была сирота и жила у дяди.

-- Это хорошо, -- говорил рабочий, -- что ты не даешь им спуску. О сиротах всегда любят посудачить, потому что за них некому заступиться.

-- А разве ты не заступишься за меня, если кто-нибудь посмеет меня обидеть? -- спросила девушка.

Рабочий ничего не ответил, но, когда несколько дней спустя какой-то пьяный гуляка вздумал пристать к его подруге, он избил его так, что гуляка навсегда потерял охоту целовать незнакомых женщин на улице.

А самому рабочему все чаще хотелось прижать свои губы к ее губам, и голова у него кружилась, когда они оставались наедине и девушка смотрела на него своими ласковыми глазами. Наконец, он сказал ей:

-- Хочешь ты быть моей женой?

Девушка смутилась и покраснела, потом заплакала. Рабочий сгорал от нетерпения, а она ответила ему:

-- Подожди до завтра. Тогда я скажу.

На другой день, когда они, как обычно, возвращались с работы, его подруга сказала:

-- Я люблю тебя, потому что ты такой умный и вежливый, не пьешь и не дерешься и ни разу не сказал мне ни одного грубого слова. Я очень хотела бы быть твоей женой. Но прежде я должна сказать тебе, что я уже не девушка. Один негодяй оскорбил меня, когда я была еще подростком. Но клянусь, что, если я буду твоей женой, я никогда не изменю тебе.

Рабочий, по-видимому, спокойно выслушал это признание, но вечное пламя еще сильнее, чем всегда, жгло теперь его душу. И он постарался погасить это пламя, крепко целуя свою невесту, -- в первый раз со времени их знакомства.

-- Что делать! -- сказал он, вытирая слезы своей подруги. -- Ведь мое счастье -- счастье рабочего. Я знаю, что ты любишь меня, и этого довольно. Я тебе верю.

Однако, от обручения до свадьбы прошло еще немало времени. Семейная жизнь должна была вызвать много лишних расходов, и поэтому приходилось дожидаться лучшего заработка, который был уже обещан рабочему директором завода.

На заводе устанавливали новый паровой молот, который по своей величине и по чистоте работы должен был превзойти все существующие. Из-под самой крыши огромного железного сарая падала стальная глыба в десятки тысяч пудов весом. Она опускалась и поднималась, повинуясь движению маленького рычага, -- и этим рычагом назначен был управлять рабочий.

-- Я получил прибавку! -- весело сказал в этот вечер рабочий своей невесте. -- Я состою теперь машинистом при нашем новом молоте, и ты можешь назначить нашу свадьбу, когда тебе угодно.

-- Я хочу, чтобы это было в первое же воскресенье, мой милый.

Рано утром после брачной ночи рабочий стоял уже на своем посту, у нового молота. Стальная глыба падала, сотрясая землю, и ее тяжелые удары обрушивались на раскаленные добела болванки, которые подвозили на рельсах из соседней мастерской. От раскаленного металла сыпались огненные брызги, насквозь прожигая одежду, постоянное сотрясение почвы отзывалось в черепе и спине неприятной болью, но рабочий был весел, как никогда. И непосредственным виновником своего счастья он невольно признавал эту послушную стальную массу, которая так легко повиновалась его движениям, взлетала к потолку между двух массивных устоев, сыпала миллионы искр и при каждом ударе, как будто, смеялась чудовищно-необузданным радостным смехом:

-- Хо! Хо! Хо!..

После обеда директор привел в мастерскую высокопоставленных гостей, чтобы показать им действие новой машины. И в эту минуту рабочий чувствовал себя таким же хозяином молота, как и сам директор; гордился своим детищем, заставляя его со страшной быстротой слетать вниз и подниматься наверх плавно и легко, как пушинка. Но высокопоставленных гостей только оглушил весь этот шум и грохот, который казался им ненужным и бестолковым, а засыпанный искрами рабочий представлялся им похожим на вымазанного сажей чёрта. Они сказали несколько слов о всемогуществе человеческого гения и поспешно ушли. Директор, впрочем, получил к ближайшему большому празднику орден.

С этого дня вся жизнь рабочего разделилась надвое: одна половина принадлежала паровому молоту, его громовому смеху и огненным искрам, другая -- красивой девушке, которая сделалась женой рабочего. Он любил и жену, и молот, -- и эти две любви мирно уживались в его сердце. Он называл свой молот так же, как и жену, нежными ласкательными именами, радовался, когда он действовал исправно, и искренно горевал, когда происходила какая-нибудь незначительная поломка в его сложном механизме. И так же точно горевал, если случайно прихварывала жена.

За работой он рассказывал молоту о своем семейном счастье, а у домашнего очага заставлял жену слушать бесконечные гимны стальному гиганту. Жена слушала терпеливо, но равнодушно. Для нее самой работа всегда была только необходимым злом, и она не понимала, как можно восхищаться чем-нибудь, что имеет отношение к фабрике. И когда, наконец, ей надоедало слушать, она говорила:

-- Ну, будет уже... Лучше поцелуй меня.

В праздники молот отдыхал в своем темном сарае, а жена надевала чистое светлое платье и в этом наряде казалась еще красивее. Вместе с мужем шла гулять, и встречные смотрели им вслед, говоря:

-- Какую прелестную женщину подцепил этот тщедушный парень.

Должно быть, две любви подтачивали силы рабочего, потому что он становился все бледнее и временами кашлял. Ведь они оба были так требовательны -- молот и женщина. Молот требовал с утра до ночи неусыпного, напряженного внимания, потрясал весь организм рабочего своими неистовыми ударами, отравлял его дыхание искрами и металлической пылью. А жене никогда не хватало их общего заработка, и рабочий лез из кожи, чтобы заработать лишнее в сверхурочные часы. А кроме того, его очень угнетало, что он целыми днями не видит своей возлюбленной и не знает, как она проводит время без него. Он видел вокруг столько соблазнов, измен и обманов. Кроме того, он хорошо сознавал, что совсем некрасив, и это еще сильнее разжигало его ревность.

Однакоже эту ревность он таил глубоко, глубоко, боясь оскорбить ту, которой верил. И он не унижал себя до подслушиваний праздных сплетен и до выслеживания из-за угла. Он думал:

-- Она добровольно протянула мне руку, и я не смею в ней сомневаться.

Несмотря на все его просьбы, она не хотела ему назвать имени того негодяя, который опозорил когда-то ее юное тело.

-- Нет, нет, это все равно... Но если ты хочешь... если ты так хочешь, то я могу сказать тебе, что он умер.

И после этого она принималась плакать, а рабочий утешал ее и просил извинения.

-- Смотри! -- сказал как-то рабочему его помощник. -- Тебе лучше было бы запретить жене работать на фабрике. Ты сам зарабатываешь достаточно и, пока у вас нет детей, вы могли бы немножко сжаться в хозяйстве.