Привидения в доме на Дорнкрацштрассе

– Ну и что? Отсюда не следует, что она обязательно родила.

– Это правда, Анастасия. Я получил весточку от верных людей.

– И кого же она родила?

– Сына, – Павел Николаевич помолчал и добавил. – Так что у тебя есть брат.

Анастасия долго молчала, не произнося ни звука. Она еще не знала, как к этому относиться. Рациональное внутри нее боролось с иррациональным: она всегда считала, что эта связь отца подорвала здоровье матери. Отец пристально смотрел на нее. Она отвела взгляд и, как можно мягче, сказала:

– Не понимаю, отец, какой реакции ты ждешь от меня?

– Никакой. Я просто хочу, чтобы ты об этом знала. Ты скоро останешься одна. Неизвестно, как сложится твоя жизнь. Все-таки родная душа.

Анастасия все же вспылила:

– Ты сам-то навел контакты с этой родной душой?

– Я написал туда лет пять назад, но ответа не получил.

– Немудрено – наш дом реквизировали новые власти. Где твоя Груня, одному богу известно, – дочь помолчала, потом продолжила. – Вот видишь. Они там, мы тут. Ты пытаешься соединить несоединяемое. В той стране совсем другая жизнь.

Севрюгину не понравились ее слова, хотя он понимал, что Анастасия права. Он понимал, что, даже будь он полон сил, в его арсенале нет способа изменить то, что произошло. Он снова повернулся к стене и заплакал от бессилия. Дочь, как могла, успокаивала отца. Как-то справившись с приступом слабости, Павел Николаевич снова повернулся к дочери.

– К сожалению, капиталы мои растаяли. Когда мы приехали, я неудачно их разместил. К тому же еще шла война. После моей смерти ты унаследуешь этот дом. Обещай, что если тебе придется встретиться с братом и его материальное положение будет бедственным, ты поможешь ему.

– Как ты себе это представляешь? Я должна буду продать дом? А куда я денусь?

Павел Николаевич привстал на постели, и Анастасия сразу же подсунула ему под спину еще одну подушку. Сказал:

– Ты знаешь о моей коллекции?

– Слышала от покойной матери о твоих побрякушках.

Севрюгин сверкнул глазами:

– Это не побрякушки. Помолчала бы, если ничего не понимаешь. Эти вещи стоят денег, и некоторые из них вполне приличных. На аукционах за них можно получить суммы, которые для многих людей могут представлять целое состояние. Особенно одна из них.

– И какая же?

Павел Николаевич закашлялся от напряжения. Уняв кашель, сказал:

– Сходи в мою комнату. Там под столом есть сундук. Открой его этим ключом, – Севрюгин засунул руку под матрас и протянул дочери ключ. – Справа сверху лежит предмет, завернутый в суконную тряпицу. Ты заметишь его сразу, я совсем недавно заглядывал в сундук и он там был. Принеси его сюда.

Севрюгин снова закашлялся, а Анастасия поторопилась в комнату отца. Когда вернулась, спросила:

– Этот, отец?

– Он, он. Разверни.

Павел Николаевич взял в руки канделябр и с восторгом его рассматривал, поглаживая слабыми пальцами.

– Анастасия, посмотри, какой красавец.

Дочь не разделила восторг отца. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Сухо сказала:

– Как по мне, так ничего особенного. Наверное, даже не золотой.

Павел Николаевич возмутился:

– Золото, конечно, не чистое, но его доля в массе предмета очень даже приличная. А масса у него, сама посуди, фунтов двенадцать, – Павел Николаевич демонстративно взвесил канделябр в руках, но на этом не успокоился. – А посмотри, какое литье, какие ажурные все эти завитки, как филигранно выполнены подсвечники.

Дочь не обладала душой коллекционера, не могла оценить совершенство работы. Сказала:

– Наверное, все так, отец. Но состоянием здесь не пахнет. Сам посуди, проба золота плюс масса предмета – вот и все, что определит его стоимость. Согласна, ювелирность работы может удвоить стоимость. Так что деньги немалые, но это не состояние. Если распродать весь твой сундук, то даже это не будет состоянием.

Павел Николаевич обиженно засопел:

– Я еще не все сказал. Этот канделябр принадлежал последнему российскому императору, прежде чем был подарен им церкви Святителя Григория Богослова.

Выражение лица Анастасии заметно изменилось. По нему побежала легкая тень пришедшего осмысления сказанного. Даже ей стало понятно, что представляет для коллекционеров предмет с такой биографией. Сказала:

– Пожалуй, это меняет дело. Кстати, я что-то помню о той краже из церкви, – она вдруг запнулась от внезапной догадки. – Так ты что, отец, приобрел украденную вещь?

Павел Николаевич закашлялся и с трудом сказал:

– Получается, что так, Настя, – как в детстве назвал он дочь.

– Никогда бы не подумала, что ты на такое способен. Вы коллекционеры – просто одержимые люди, – она помолчала и добавила. – Просто сумасшедшие.

Павел Николаевич лихорадочно искал оправдания. Гримаса отчаяния исказила его болезненное лицо.

– Может быть, и так. Может быть, за это бог покарал меня, лишив двух близких людей. Кроме того я лишился собственности в России. Думаю, я заплатил достаточную цену, чтобы искупить свой грех. Случилось так, как случилось. Так что храни все эти мои "побрякушки", особенно этот канделябр. Может статься, что это поможет тебе в трудный час. И помни о существовании брата.

В комнате надолго повисла тишина. Севрюгин тяжело дышал, иногда ворочаясь на подушках. Анастасия тупо смотрела на белую стену. Все, что она услышала от отца, обрушилось на нее словно снежный ком. Она вдруг отчетливо почувствовала, что вот-вот останется одна. Одна в этой, в принципе, чужой стране, где еще ничего страшного не произошло, но признаки приближающегося хаоса витали в воздухе. Тяжело вздохнув, она встала и заходила по комнате. Ей казалось, что таким образом она сбросит с плеч тяжесть груза, неотвратимо давящего вниз и, казалось, готового сплющить ее хрупкое тело. Павел Николаевич не увидел, а скорее ощутил движение дочери по комнате. Подушка заскрипела под тяжестью ворочающегося тела Севрюгина. Он снова готов был говорить.

– Настя, ты собираешься выйти замуж? Тебе нужна опора в жизни.

– Подумываю, отец. Не знаю, правда, что лучше…

– Что ты имеешь в виду?

– Иногда опора, о которой ты говоришь, более в тягость, чем жить без всякой опоры.

– Это верно. Но все же…

– Собираюсь, отец.

– За этого Йоганна?

– А что? Тебе он не нравится?

– Он парень ничего, хотя и немец.

Анастасия тихо рассмеялась:

– Ты забыл, отец, что мы в стране немцев, а страна называется Германией.

Павел Николаевич подумал, что болезнь лишила его здравого смысла, что он уже несет всякую чепуху. Проскрипел:

– Я почему-то думал, что ты предпочтешь Ивана, сына русских эмигрантов, живущих на соседней улице.

– Нет, Иван слишком молод для меня. А с точки зрения имени – Йоганн это то же самое, что и Иван. Забыл?

Павел Николаевич слабо улыбнулся, соглашаясь с ее шуткой. Потом сказал:

– Может быть, так оно и лучше. За немцем тебе будет надежнее. Он здесь все же на родине. А в этой стране грядут перемены, масштаб которых мне еще не ясен. В тот миг Севрюгин еще не мог себе представить, что перемены коснутся всего мира и масштаб их будет сродни мировой катастрофе.

Через две недели бывший фабрикант из России Павел Николаевич Севрюгин умер.

Шел 1930-й год.

13

Анастасия Севрюгина все-таки вышла за Йоганна и стала носить фамилию Грюневальд. Йоганн, учитывая, что она живет в своем доме одна, перебрался к ней. До женитьбы он жил в доме с родителями, где кроме них жили еще два его младших брата и старая бабка Генриетта, мать отца. На имущество жены он не претендовал и ревизии его не подвергал. Работал он в коммерческой фирме и имел неплохой доход.

В 1940 году Анастасия, будучи уже не в самом благоприятном для деторождения возрасте, родила Йоганну сына. Роды по счастью прошли без осложнений, новоявленный отец был несказанно счастлив и дал сыну имя Оскар. Необъяснимым образом рождение сына Анастасией совпало с появлением сына у ее неполнородного брата Федора в России. Федор, как нетрудно понять, был намного моложе сестры, которую никогда не видел, как, собственно, и она его.

В тот же год, когда у супружеской четы Грюневальд появился сын, Анастасия, осознавая новую ответственность и политическую ситуацию в Германии, решила однажды поговорить с мужем. Начала она так:

– Йоганн, я решила тебе кое-что рассказать.

Он тревожно взглянул на супругу. Самым страшным для него оказалось бы признание в супружеской неверности. Все остальные страхи он давно пережил. И страх перед разговором с родителями, в котором сообщил, что его избранница русская и православная, и страх перед возможными репрессиями из-за супруги, происходящей из страны, которая давно была объявлена врагом Германии, и прочие более или менее значимые страхи. Родители-протестанты давно смирились с невесткой и даже полюбили ее, репрессивная машина нацистов никак еще не зацепила удачно свитое Анастасией семейное гнездышко, а любовь Йоганна к ней не только не ослабла, но продолжала крепнуть, да и рождение сына стало свежей струей на мельницу их отношений. Йоганн с явной опаской в голосе сказал:

– Что стряслось, Анастасия? Твой голос звучит так напряженно, как голос диктора в очередном пропагандистском "Вохеншау", с той лишь разницей, что в зрительном зале темно, а у нас за окном отличный солнечный день.

Она рассмеялась.

– Ты явно перегибаешь палку. Я хотела поговорить о некотором имуществе, доставшемся мне от покойного отца. Ты, разумеется, никогда этим не интересовался. Сейчас ситуация в стране такая, что можно ожидать все мыслимое и немыслимое.

У Йоганна отлегло от сердца. Оживившись, сказал:

– С удовольствием послушаю.

– Тут надо не слушать, а смотреть. Пойдем в комнату отца, пока Оскар спит.

Анастасия вытащила из-под стола сундук и раскрыла его. Йоганн, затаив дыхание, перебирал предметы. Сказал:

– Да тут целая коллекция.

– Ты не ошибся. Отец коллекционировал подобные вещи. Они доставались ему разными способами. Он не мог устоять почти перед любым, если вещь ему очень нравилась.

– Понимаю душу коллекционера. Я сам в детстве собирал почтовые марки.

– Ну да, что-то в этом роде, – с улыбкой сказала супруга, потом взяла в руку канделябр. – Вот этот канделябр принадлежал когда-то российскому императору.

Йоганн недоверчиво спросил:

– Самому императору?

– Самому, самому… Двух одновременно в России не было. По меньшей мере, мне об этом неизвестно.

Йоганн перевел дух.

– Это подарок твоему отцу от самого императора?

– Не совсем так, – уклончиво ответила супруга, а Йоганн сразу подумал о тех способах, которые не могли быть препятствием для широкой души коллекционера Севрюгина. Он не стал расспрашивать жену о подробностях, просто спросил:

– Анастасия, зачем ты решила посвятить меня в тайны коллекции твоего отца?

– Я просто хотела сказать, что при умелом подходе эти предметы могут принести неплохую сумму. Сегодня ты имеешь работу, а завтра нам может не хватить даже на плату за электричество. У нас растет сын. Я хотела бы хоть как-то обезопасить его будущее.

– Ничего не имею против будущего нашего Оскара. Так что ты хочешь?

– Я хочу все это куда-то спрятать, чтобы нацистские ищейки случайно не обнаружили. Никто не знает, что взбредет в их головы завтра.

Йоганн был практичным малым и сразу же спросил:

– Ты хочешь это закопать где-нибудь в саду?

– Уж и не знаю, как поступить лучше. Участок возле дома совсем небольшой, просматривается и прослушивается со всех сторон. Боюсь, соседи могут заметить и донести. Или сами отроют наше богатство.

– Анастасия, ты живешь в этом доме давно и лучше знаешь укромные места. Тебе и карты в руки.

Супруга сходила в комнату, где спал Оскар, убедилась, что младенец мирно посапывает, и вернулась к Йоганну. Понизив голос, сказала:

– Думаю, это чердак. Правда, чердаки не то место, которое вызывает отвращение у политических ищеек, но другого выхода нет. Ты должен туда слазить и подумать, как рассовать эти предметы, чтобы тяжело было их обнаружить. Разумеется, просто спрятать там сундук – дело гнилое, отыщут сразу. А так вроде иголок в стоге сена, – она немного посидела, пару раз тяжело вздохнула и добавила. – Найти, конечно, могут, где хочешь, но мой способ снижает вероятность этого.

«Великоваты однако иголки» – подумал Йоганн, но согласился и через несколько дней после скрупулезного обследования чердака затащил туда сундук. Он тщательно завернул каждый предмет в кусок материи и сверху прихватил сверток бечевкой. Потом под неусыпным надзором супруги отыскивал удобные ниши в строительных конструкциях и помещал туда отдельные предметы. Анастасия сказала:

– Послушай, Йоганн, ты так ловко все рассовал, что я уже забыла, где что. Покажи еще раз, где канделябр. Все-таки он здесь самый главный. Он показал, а она произнесла для лучшего запоминания:

– Поняла, за третьей стропильной ногой справа.

Йоганн улыбнулся.

– Если тебе так легче запомнить, пусть будет так.

Они спустились вниз и отметили это событие распитием бутылки вина. Немного захмелев, супруга сказала: