Семь бед – один…

— Что это за пизде-е-ец! — протянула он гнусаво. — Фу-у-у… а это кто там?

— Мда-с… это… это теперь твой идол, повелитель и объект поклонения.

— Кто? Повелитель? Для меня? — она поправила венок на голове.

Черт опять звякнул копытами, и венок превратился в пепел и осыпался с головы Берты. Они продолжали двигаться к сидящему на постаменте.

— Люций, здравствуй! Новенькая к тебе!

— Что? Эта? Эта, что на картинах? — прозвучал сладкий голос.

— Да, в первый раз! Ха-ха-ха! Не подготовилась еще! — пищал Черт в ответ, постукивая копытом Берту по плечу.

— А что не так? — в недоумении спросила Берта.

— Концепция такая, Берта Шаффер, Лорд Люцифер очень любит себя и все, что его окружает. А вынужден… ха! … сидеть среди такого уродства! — он обвел копытом туннель с картинами. Да и самой тебе, как я вижу, не нравится. Не так ли?

— Не нравится… — Берта опустила глаза, на которых начали проступать слезы.

— Ну-ну-ну. Не надо! Все же можно поправить! Ха! Извольте. — он показал копытом на Люцифера, который держал в руке карандаш.

— Бери и твори! Стирай, рисуй заново! Все в твоих руках! Ха-ха-ха. Как исправишь все-все картины, Лорд пожалует тебе покои. — пищал Черт.

Берта взяла карандаш из рук Люцифера, заметив сложенные крылья за его спиной. Она подошла к первой картине. Черт звякнул копытами и пропал, а туннель начал стремительно нагреваться.

Она поднесла карандаш к картине и начала исправлять, на ее взгляд, большие уши, которых у нее на самом деле не было. Стало резко больно, и из левого уха пошла кровь…

Не охота!

— Здравствуйте! — постучали в дверь, — Здравствуйте-е-е!

— Да положите у порога! Стучат еще!

— Не положено у порога, товарищ. Откройте, вам бандероль.

— Так вы положите, чтобы было положено!

За дверью раздался вздох утомленного почтальона, для которого это стало уже привычно: через день он, сухой старик, развозил на своем велосипеде с небольшим прицепом почту по поселку. И последние лет пять он нарочно проезжал дом Миколы, оставляя на самый конец.

— Микола! Просто подойди к двери! Мне подпись твоя нужна.

— Ну говорю я вам, Афанасий Сидорович, не охота! Мне — встань, обуйся, выйди. Столько дел ради бандероли. Может, она мне и не нужна вовсе!

Миколу почтальон больше не слушал — за дверью послышался голос Марфы:

— Ой! Здрасьте, Афанасий Сидорович! Что он, опять ленится лежит?

— Да, Марфушка, не охота ему — лентяю! Это мне повезло как, что ты пораньше с работы пришла!

— Да вы мне сразу на работу и приносите, а то что вам ждать тут стоять?

— Да жалко мне ручки твои, Марфушка. Посылка то нелегкая — как ты ее понесешь одна?

— А я привыкшая! Спасибо, Афанасий Сидорович!

— Тьфу! Негодяй просто какой-то! Изводит он тебя! Ты ж не лошадка, пахать на тебе!

— Ой, да не берите в голову…

Бойкая на вид молодая женщина в платье и платке вошла в дом. Одним движением — «Хоп!» — она поставила нелегкую посылку на скамейку у входа.

— Микола! Я пришла!

В ответ Микола сквозь сон пробурчал что-то невнятное и перевернулся на другой бок.

Марфа — его жена — поставила самовар, растопила печь и закинула в нее картошку.

— Ел?

— Не-а!

— А чего сам не погрел?

— А я утомился — жуть! Сон мне, Марфа, снился тяжелый, как кувалда! Так я пока его вынес — семь потов сошло!

— Да будет тебе, Микола! Раз так тяжело — мог бы проснуться и размяться — дров, например, нарубить.

— Да куда там, Марфа! Ты же не спишь так долго — тебе и не понять. Вот когда он в голову проникает, зараза, да сидит там больше часов, эдак, восьми, так ты его и не выкинешь так просто!

— Ты мне сказки свои брось! Корней, понимаешь, Чуковский! Ты спи по шесть часов! И сны будут легкие и воздушные!

— Да я бы и рад по шесть спать! Да врачи велят — по восемь. Читала «Ваше здоровье» на той неделе?

— Ох, Микола! Ладно. Вставай. Садись за стол, раз не ел.

Марфа не успела картошку навылавливать из печи, как Микола уже сидит и ложку тряпочкой протирает. Тщательно так — с интересом.

— Дров у нас — раз-два — и обчелся. А на дворе месяц-то!

— Май? — ответил Микола с полным ртом картошки.

Марфа пепелила его взглядом и тихо отвечала:

— Сентябрь, Микола… Двадцать девятое… В октябре сейчас похолодает и будем, как в прошлом году — сучки по лесу собирать, да отсыревшей древесиной печку мучать. Бегом в лес!

— Так не померли, поди, Марфа? Сучками, выходит, тоже неплохо?

— Так ты их хотя бы набери!

— Ох… Неохота! Что ты заладила?

Стоит ли говорить, ко всему хозяйству Микола применял тактику «не охота — само сделается». Делалось, конечно, всё. Марфой. Между тем, наступил декабрь. Все, что смогла набрать Марфа — это редкие корешки, сухую траву и ветки, но этого было откровенно мало, а женщин управляться с топором, все-таки не учили, к сожалению для Миколы. Мало того, еще и рама оконная прохудилась, которую Микола «делает» уже с июня. В доме было мало того, что холодно, так еще и ветра гуляли похлеще, чем на море. В один из дней окоченевшая и простывшая Марфа не выдержала, собрала вещи и уехала к своей родне. Жестокая женщина? Вряд ли, поскольку Миколе своему она собрала и мешок с вещами, и на дорожку еды, и с извозчиком договорилась, чтобы тот их отвез в пургу… Осталось только его, «утомленного зимой», одеть и валенки на ножки его натянуть. Микола был непрошибаем и неподвластен — «не охота!» — и всё. На улице холод собачий, ехать пять часов, да еще и в открытой повозке. Ужас!

Так и лежал он, укрытый тремя одеялами, и только Марфу ругал: «не нарубила», «не растопила», «не накормила», «не обогрела». И пролежал бы так до весны, но, видать, в этот раз — не проскочило. Его обленившиеся нервные окончания не чувствовали затяжную простуду и воспаление легких, которым давно заболел Микола. Ему бы встать — да к врачу поехать, но «не охота».

— Вставай, Микола. Пойдем.

— Пф-ф-ф… — тяжело выдохнул Микола, — Холодина! Не охота!

— Скоро согреешься.

Всё тот же хвостатый стоял перед новым преждевременно ушедшим, опершись на грязную печь.

— Ты кто такой?

— Я… Да это, впрочем, неважно. Путь у нас с тобой недолгий. Знакомится ни к чему.

— Афанасий, ты опять что-ли? Ну раз зашел — ставь бандероль и уходи.

— Сейчас бандероль, скорее, ты сам, Микола. Только адреса конечного нет. А так — тоже почта.

— Не понимаю я тебя! Что ты прицепился, Афанасий! — Микола перевернулся на другой бок и увидел Черта. — О… Ты кто это?

— А как ты думаешь, Микола?

— Ты с Сотейки что-ли? Или с Пряново? Там все они такие… — вяло отвечал Микола.

— Какие это — такие?

— Пригубить, ой, любя-я-ят. Рожи все красные… Пятаки раздутые, понимаешь, как у свиней! Нет! Точно — Пряновский! Ты зачем пришел?

— Как ты судишь… Фемида прям! Я тебя силком тянуть не хочу. Давай — выходи. Тут недалеко.

— Не ох…

— Да знаю я, знаю! Но порядки такие. Чашу тебе испить нужно, а потом уж…

— Так ты тащи ее сюда, чашку свою. Заколебал, честное слово.

— Да ты что! Офонарел? Не чашку, а Чашу! Чашу небытия, понимаешь?

— Да мне все одно. Ты принеси, а я уж разберусь. Да и вообще — пришел ко мне сам, еще и спорит!

— Так, всё! — вспылил Черт и звякнул копытами.

Микола с Чертом появились в пустом темном круглом зале с шестью факелами по кругу. По центру находился черный каменный постамент, на котором стояла серебряная Чаша в виде черепа на костяной ножке.

— Подходи — пей! — повысил голос Черт.

Микола без любопытства, страха или смятения осмотрел ленивыми полузакрытыми глазами зал, провел глазами по стойке факела, но на сам факел взглянуть не удосужился — нужно было нехило задрать голову.

— Эту пить?

— Чашу небытия. Давай. — хотел было толкнуть его черт, но не стал. Нельзя.

— Поближе что-ли не мог. Ноги отмерзли у меня. Все равно же наколдовал чего-то.

— Нужно, чтобы ты сам! Сам, понимаешь, подошел к Чаше и испил напиток. Была б моя воля, а тут… Давай, не тяни. Скучно с тобой.

— Я тебя и не звал веселится. — нахально ответил Микола и направился к центру зала.

Вялой, ленивой, даже несколько вальяжной походкой, он медленно приближался к Чаше, как обкормленный пережравший поросенок подползает к новому корыту отходов. Неспешно он переносил одну ногу, затем другую, пока не достиг постамента. Он взял Чашу, оглянулся на Черта — тот опустил морду вниз к полу и терпеливо ждал. Микола понюхал содержимое и сделал оценивающий взгляд, как гурман, пытаясь понять, что же ему предстоит выпить. Напиток источал сладкий теплый аромат, поэтому Микола медленно поднял Чашу и начал чвакать, высасывая всё до капельки. Черт продолжал держать морду вниз. Раздался звон Чаши — Микола пропал, и Чаша упала на пол.

— Прощай, Микола. Ты уходишь в Небытие. — Черт звякнул копытами и испарился.

Очень похоже, что сам Микола не понял, что именно произошло, больше того — от своей лени он даже не постарался хотя бы понять. Но теперь уже это не так важно…

Кто сильнее?

Какими обычно качествами обладают правители? В наше время — это гуманность, немного эмпатии, сильная стрессоустойчивость и много других положительных качеств. Так, конечно, было не всегда.

Если обратиться к истории, то правители, императоры, цари и прокураторы не так уж и сильно-то любили население своих стран, оттого и сажали их, куда ни попадя, отдавали в качестве обеда братьям нашим меньшим — в общем жгли… Отжигали, как могли.

В начале нашем эры населению Римской империи неслабо доставалось от многих своих своенравных Правителей. Как правило, погибали Правители от рук своих же соратников и приспешников…

После очередных кровавых игр, устроенных по случаю пятнадцатой женитьбы Августа за месяц, он сам со свей свитой проходил по вишневой аллее к покоям. Обычно злое лицо делалось улыбчивым только в двух случаях: когда ловили неверного жителя и бросали на колени перед Августом — он расплывался в улыбке от предвкушения расправы и терзаний, и еще — когда цвела его любимая вишневая аллея. Красные, словно кровь, наливные ягоды он любил откусывать наполовину, выплевывать косточку и выжимать в рот вишневый сок.

Первый удар меча пришелся прямо в живот Августа, последующие полетели в него, словно ягоды вишни, когда он тряс дерево.

«Заговор!» — успел лишь прокричать Август, когда его верный слуга и защитник Центурион нанес последний удар мечом по его затылку. Август упал ниц, уткнувшись лицом в вымощенную дорожку из белого камня. Слуги во главе с Центурионом быстро ретировались в палаты, оставив Августа лежать бездыханным в своем вишневом саду.

Август открыл глаза в огромном поле, покрытом высохшей травой, небо было затянуто густыми черными тучами, капал редкий дождь. На небольшом холме далеко перед ним на коне сидел человек.

— Подойди ко мне! — раздался властный рев незнакомца.

Август, стоявший до этого молча, вдруг взвинтился и крикнул в ответ:

— Да кто ты такой, а?! Слезь с коня, когда говоришь с императором!

— Без армии своей ты — никто, Август. А теперь — и подавно.

— Почему теперь?

— Пришел твой час, Август. Подойди!

— Да как ты смеешь, Понтифик?! Если ты сокрыл лицо под капюшоном, думаешь — тебе все сойдет с рук?

— Глупый… Глупый Август… Ха-ха-ха! Подтолкни его ко мне. — обратился незнакомец к коню и слез с него.