Живая святая православного джихада

Александр Яковлев

Живая святая православного джихада

Денис задумчиво смотрел на замершую у обочины полусгоревшую технику. Бронетранспортеры, внедорожники, грузовики — чем ближе к линии боев, тем больше покореженного металла скапливалось у дороги. Газель бодро проезжала мимо немых памятников войны, лавируя среди выбоин на асфальте.

— В Прокофьевку ездил? Там еще больше металла лежит, — прокомментировал картину за окном водитель Виталич, — Я думаю, когда мы закончим, надо одну такую дорогу оставить — не убирать ничего. Чтоб, значит, каждый мог посмотреть, как лихо оно тут было.

Денис задумчиво кивнул, разглядывая отдельно лежавшую танковую башню. Газель подбросило на кочке, и водитель забористо выругался.

— Вот на кой ты к этим сектантам поперся, скажи мне на милость? — резко дергая рулем, спросил он. Денис открыл было рот, но Виталич сам же и ответил на свой вопрос: — Делать потому что тебе нечего. Сидел бы в своей Москве, в тепле, какао пил. Канал бы завел в «Телеге». Других репостил, ножи продавал. Как белый человек.

Денис усмехнулся:

— Я же журналист. Если долго в Москве сидеть, редактор пошлет женский футбол снимать.

— Да, это будет пострашнее нашей возни! — расхохотался водитель.

Виталича, ополченца первой волны, Денис знал с 2014 года, когда молодым корреспондентом газеты «Новая правда» в первый раз приехал на Донбасс. Сегодня страх и ярость тех дней уже подзабылись. Изменилась и война, и люди.

— Они что, натурально сектанты? — спросил Денис.

Водитель пожал плечами и ответил, не отрывая глаз от дороги:

— Ты их рожи как увидишь, так сам и поймешь.

Он помолчал, а потом, покачав седой головой, добавил:

— Они на всю башку отбитые. Приехали где-то в мае двадцать второго, откуда-то из Сибири. Бабы в Донецке остались, а мужики — на фронт. И как бы те, кто в России, шлют донецким, а те уже на передок.

Денис кивнул: он знал эту схему и благодаря ей нашел контактное лицо в церковной общине.

— Мужики сразу ломанулись на Дмитровку, — продолжал ополченец, — Там их положили изрядно, но они таки закрепились. Выгрызли себе землю, окопались и воюют.

— Плохо, что ли? Хорошо же! — Денис улыбнулся и провел рукой по аккуратной бородке.

— Так-то да, вот только отмороженные они слишком. Действуют по принципу «убивай всех, Господь выберет своих».

Денис промолчал. Фронтовые командировки не были для него в новинку. За восемь лет войны он видел много проявлений звериной жестокости со стороны противника и не осуждал те подразделения, в которых пленные не успевали доехать живыми до госпиталя. Видимо, решил военкор, эта церковная община тоже не заморачивалась с обменным фондом.

— Скоро уже приедем, — сказал Виталич.

Солнце стояло высоко в зените, согревая сочную зелень листвы. Лесополосы прорезали неухоженные поля с плотными рядами противотанковых мин. В ярко-голубом небе белел след самолета.

На горизонте появились очертания нужной им деревушки. Денис пригладил собранные в хвост волосы и надел модный безухий шлем. Он улыбался, сам не понимая чему.

Пункт временной дислокации добровольческого отряда Церкви Святых Новомучеников и Исповедников располагался в помещении сельского клуба. Серое кирпичное здание с многократно залатанной крышей выглядело убого и неопрятно. Рядом с домом был натянут большой навес из маскировочной сетки, под которым стояла машина инкассации и пикап с кунгом.

Виталич припарковал газель возле других машин и не спеша покинул кабину. Из здания к ним уже направлялся среднего роста мужчина с коротко подстриженными волосами и светло-русой бородой. Без оружия и каски, в костюме «горка» и кроссовках он выглядел как офисный работник, выбравшийся с друзьями на охоту. Но образ белого воротничка нарушала татуировка на лице. Черной краской через лоб и подбородок проходила линия толщиной в два сантиметра, и такая же пересекала ее от виска до виска через веки, образуя крест.

На груди встречающего виднелась нашивка с позывным «Воронеж».

— Здравствуйте! — он протянул руку, подойдя к гостям. — Анатолий Воронин, можно просто Толя.

— Денис Малко, «Новая правда». Я списывался с вами в «Телеграме».

Толя кивнул.

— Да, мы вас ждали.

Пока военкор доставал сумку, встречающий повернулся к водителю:

— С моим грузом?

Виталич хмыкнул.

— Полный кузов. Но нужны помощники — парни втроем грузили.

— Денис, давайте со мной, — махнул рукой Толя. — Ребята сейчас подойдут, — обещал он Виталичу и пошагал к серому дому.

Внутри бурлила армейская жизнь: стиралась одежда, готовилась еда, проверялись боеприпасы. Солдаты собирали дроны, изучали карты, а некоторые решили урвать время для сна, богатырским храпом сотрясая увешанные иконами стены.

Помещение, где Толя оставил Дениса, напоминало недорогой, но опрятный хостел. Несколько двухъярусных кроватей, тумбочки для мелких вещей, простые занавески на единственном окне. Другие подразделения рано или поздно разнообразили бы интерьер флагами СССР или Российской Империи, символикой родов войск или хотя бы футбольных клубов. Но здесь не нашлось даже ожидаемых флагов генерала Бакланова и Союза православных хоругвеносцев. Только изображения святых и сцен из Библии. У Дениса еще до поездки создалось впечатление, что церковь старается не выпускать из своих рядов тех, кто однажды туда попал. Теперь он пришел к мысли, что религия заменила этим людям идеологию.

Ждать встречи с командиром добровольцев пришлось долго, но военкор не терял времени даром — отсыпался. Когда Толя разбудил его, за окном уже стемнело.

— Пойдемте, — позвал он, — вас ждет отец-исповедник.

Ночью суеты в доме стало меньше. Быстро пройдя узкими коридорами через все здание, они остановились у старой деревянной двери. Провожатый постучал.

— Войдите, — ответил громкий, но мягкий голос.

Мужчины вошли в полумрак помещения, и Толя представил гостя:

— Отец Григорий, это военкор из «Новой правды».

Денис с интересом осмотрел кабинет. В углу под потолком виднелись иконы с маленькой горящей лампадкой. При ее слабом свете казалось, что комната полна загадок. Тени играли на прислоненном к столу оружии, старых папках с документами и картами, ворохе одежды на продавленном диване. На столе мигал светодиодами ноутбук.

— Отец Григорий Нефедов, — представился хозяин комнаты.

— Денис Малко.

Они крепко пожали друг другу руки. У командира добровольцев оказались длинные, до плеч, волосы и густая борода. И там, и там обильно серебрилась седина. В неярком свете блестели цепкие, умные глаза. Кожу изрезали морщины, но, кроме них, ее покрывало что-то еще. Сначала Денису показалось, что это грязь, но вскоре он понял, что это буквы. Как и у Толи, на лице отца Григория была татуировка.

— Можно свет включить? Боюсь, что в такой темноте у нас с видео ничего не получится.

— Конечно, — отец Григорий подошел к окну и проверил, плотно ли задернуты шторы.

— Толь, нажми кнопочку.

Яркий электрический свет наполнил комнату, и все невольно заморгали.

— Я вас оставлю, — сказал доброволец и, получив согласный кивок отца-исповедника, вышел за дверь.

— Проходите, присаживайтесь, — пригласил Дениса отец Григорий.

Только теперь военкор рассмотрел лицо командира. На загорелой коже чернели расплывающиеся, но еще отчетливо читаемые буквы. Они складывались в слова молитвы, и Денис не мог оторвать взгляд, пока полностью не прочитал надпись «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Довольный произведенным эффектом, отец Григорий улыбнулся. Денис отчего-то закашлялся. На него неожиданно накатило смущение, и военкор начал сосредоточенно искать в своем рюкзаке оборудование для съемки. Успокоив себя привычными действиями, он еще раз посмотрел на командира.

От пронзительного взгляда серых глаз отца-исповедника внутри становилось холодно. С начала встречи Денис не мог расслабиться, постоянно ощущая невольное напряжение.

Установив камеру и повесив себе и собеседнику петлички микрофонов, военкор собрался было начать интервью, но отец Григорий перехватил инициативу.

— Знаете, Денис, так получилось, что мне по роду деятельности приходится много общаться с людьми, и я чаще выступаю в роли слушателя, а не рассказчика.

Военкор кивнул и, чтобы не смотреть в лицо командиру добровольцев, сделал вид, что следит, как мерцает красный огонек записи на камере.

— Вот и сейчас я хотел бы построить наше интервью похожим образом, — продолжал собеседник. — После каждого вашего вопроса я буду задавать свой, а вы потом смонтируете так, как посчитаете нужным.

— Хорошо, — согласился Денис, понимая, что выбора нет. Всякий раз, бросая взгляд на отца Григория, он невольно начинал читать молитву, написанную на его лице. Для молодого атеиста, считавшего себя свободным от религиозных суеверий, это было совершенно новым ощущением.

— Давайте начнем, — твердо заявил собравшийся с духом военкор. С большим удовлетворением он отметил, что голос его не дрожал, а звучал уверенно и раскованно.

— РПЦ называет Церковь Святых Новомучеников и Исповедников тоталитарной сектой, а ее членов — религиозными фанатиками. Что представляет собой ваша организация и чем вы можете объяснить такое к ней отношение? — начал Денис.

Отец Григорий отвечал негромко, но его глубокий и мягкий голос заполнял все помещение и будто обволакивал слушателя:

— Наша церковь — это объединение верующих, отказавшихся жить во лжи, грехе и грязи, наполняющих современный мир. Людей, решивших вернуться к основам морали, заложенным в нас Господом.

Он немного помолчал, а затем продолжил:

— Что касается отношения к нам со стороны управленцев из РПЦ, то я могу ответить им словами апостола Луки: «Продавайте имения ваши и давайте милостыню. Приготовляйте себе сокровище неоскудевающее на небесах, ибо где сокровище ваше, там и сердце ваше будет».

— И что же является вашим сокровищем?

— Люди. Не золотые ризы и бриллиантовые тиары, не дворцы и бассейны, а простые люди, которые ищут Царствия Божия на земле.

— Что делает ваша община в зоне специальной военной операции?

— Сражается, — улыбнулся отец Григорий. — И здесь, и в любом другом месте, куда ступает нога наших миссионеров, церковь сражается за души людей.

— Против кого?

— Против сил зла, конечно. Против тех, кто встает на пути рода людского к спасению. Против тех, кто, осознавая или нет, идет дорогой греха. Со времен римских катакомб мы ведем этот бой. Вспомните послание апостола Иоанна: «Мы знаем, что мы от Бога и что весь мир лежит во зле».

— И против кого вы сражаетесь конкретно здесь?

— Против дьяволопоклонников, прославляющих порок. Против одурманенной христопродавцами паствы, воспевающей ересь. Против безбожников, решивших ввергнуть всех нас в грех. И против себя — горячим свинцом выжигая трусость и малодушие перед лицом священного долга.

— Вы хотите сказать, — Денис поднял ладони, немного ошеломленный пылкой проповедью отца Григория, — что испытываете самих себя на войне?

Собеседник погладил бороду и, чуть подавшись к военкору, заглянул ему в глаза.

— Денис, ты всерьез веришь, что наш всемогущий Господь, Создатель всего сущего, не смог бы, если бы пожелал, покарать всех неверных без боя?

И, не дав ответить, продолжил:

— В своей бесконечной мудрости он предписал нам священную борьбу за веру, чтобы неверными испытать верующих.

Ошарашенный корреспондент хлопал глазами. А отец-исповедник продолжал говорить глубоким голосом, вбивая слова, как плотник — гвозди, в сознание Дениса:

— И для нас нет радости больше, чем радость борьбы за святую веру. Мы не боимся преград на своем пути, потому что веру можно закалить только так.

Военкор ощущал себя сбитым с толку экспрессией и откровенностью командира. Он ожидал куда более спокойного диалога, но отец-исповедник умело захватил инициативу и удерживал его внимание.

— А ты, Денис? Зачем ты сюда приехал? — неожиданно спросил отец Григорий. И снова взгляд его серых глаз ломал любые барьеры и заглядывал прямо в душу гостя.

— Я… я, в общем… — на секунду корреспондент потерял самоконтроль, но тут же собрался, — я приехал, чтобы рассказать людям в России правду о тех, кто воюет в зоне СВО. И в целом о Донбассе, об ополченцах.

— Ты же ездишь сюда уже восемь лет, да? — отец-исповедник улыбнулся.

— Да, пишу репортажи со всего фронта.

— И, видя слезы матерей, видя убитых детей, год за годом ты не брал в руки оружие, не вставал на защиту слабых и безвинно убиенных?

— Послушайте! — возмутился Денис, — Я не военный. Я даже в армии не служил. Я помогаю людям тем, чем могу, — рассказываю правду, привлекаю внимание к проблемам…

— И что значат слова в то время, когда важна крепость рук? — перебил его отец Григорий.

Военкор шумно выдохнул:

— От меня больше пользы на своем месте. Можно сказать, что я трус, но если так, то какой от меня толк на войне? В чем смысл, если мне дадут в руки автомат, а я буду прятаться на дне окопа, трястись там в слезах от страха. Кому от этого будет польза? Я и сам погибну, и товарищей подведу. Я это прекрасно понимаю и не лезу в то, что не могу потянуть.

Денис замолчал. Ему совсем не хотелось произносить такую возмущенную речь, но почему-то слова отца Григория задели его за живое.

— Хорошо, — неожиданно улыбнулся командир, — хорошо, что ты честен сам с собой. Скажи мне, что не дает тебе побороть страх? Почему ты не видишь, что мы, возможно, последний оплот сил света на священной войне против тьмы?

— Да потому что никакая это не священная война, — резко ответил Денис, раздраженный пафосом командира. — Я уже восемь лет на это смотрю. Восемь лет одно и то же — олигархи играют в свои игры, а люди умирают. Вы сюда недавно приехали, вообще ничего еще не понимаете. Вы не видели, как убивают своих, чтобы гнать уголь на Украину. И сейчас словно с закрытыми глазами живете. Не знаете о зерновых сделках, обменах пленными? Не знаете, что газ по трубам стабильно бежит? Это не священная война, это богатые ублюдки отнимают друг у друга кормушки, сжигая простых солдат заживо. А когда они все поделят, то вместе в куршавелях будут жрать омаров! На людей им наплевать! На всех! Мы для них просто расходный материал!

Отец Григорий улыбнулся:

— Я очень рад, что ты приехал, Денис…

Военкор замолчал, все еще раздраженный словами отца-исповедника, но, не удержавшись, добавил: