El creador en su laberinto

По спине пробежала капля холодного пота. И от мысли о том, что придётся собственной кистью творить нечто гораздо более тёмное, куда менее героическое… и от этой оговорки. Какова же просьба? Ох, кажется — этот вопрос прозвучал вслух.

— Мне понравилась идея с названием, устанавливающим дату. Словно документ. Приговор… тонко, сеньор Гойя, очень тонко. Ваша новая картина будет называться «Третье мая 1808 года в Мадриде». И вы напишете её сегодня же. За один день.

Франсиско едва не вскочил со стула, услыхав подобное.

— За один день! Но это же невозможно!

— Невозможно? А многие сказали бы, что невозможно загодя написать картину, события которой в точности свершатся к назначенному художником часу. Но ведь у вас получилось, правда? Сеньор, я сказал вам всё, что желал. Приступайте к работе.

Человек в чёрном водрузил на голову свою модную шляпу и взял в руки трость — явно обозначив, что намерен немедленно покинуть квартиру художника.

— Я даром времени не трачу, а дел в этом городе сегодня ещё по горло. Удачи в вашем творчестве.

Гойя не стал запирать дверь за визитёром, вовсе не стал его провожать. Он ещё долго сидел за столом, пока открытая в честь встречи бутылка совсем не опустела. Руки тряслись, и вовсе не из-за опьянения.

Что ему написать теперь? Как вершить судьбы людей, которых художник собственной же кистью вывел на площадь? Готов ли он платить такую цену за великое — для живописи и самой испанской истории, полотно?

Франсиско Гойе потребовалось прожить шестьдесят два года — почти ровно шестьдесят два, лишь на месяц с небольшим больше, чтобы понять: да. Ради великого искусства, ради великой страны он готов на подобное. Гойя почувствовал себя непобедимым, истинным Творцом, когда впервые представил в голове сюжет и композицию El tres de mayo de 1808 en Madrid.

***

Первая картина изображала ясный день, на этой же сгустился ночной мрак. Обезличенный, идеально ровный, тёмно-серый строй французских солдат был противопоставлен бурлящему беспорядку жизни людей, стоящих спиной к стене. Этим жизням вот-вот предстояло оборваться. Трупы лежали на переднем плане, фигуры восставших на заднем выражали отчаяние, и только один персонаж отличался от всех прочих. Отличался очень ярко.

Смуглый испанец в белоснежной рубахе стоял на коленях — но всё равно был выше гренадёров Мюрата, даже в некоторое нарушение законов перспективы. Гойя видел в его колоссальном росте воплощение той мысли, греющей душу патриота, которую утром озвучил мрачный посетитель.

Главный герой картины встречал французские пули грудью. Он широко раскинул руки, и очевиден был здесь образ распятого Христа — хотя сам художник не вполне закладывал такую мысль, лишь намекал на неё. Герои и мученики — немного разные люди.

Вечер второго мая только начинал опускаться на Мадрид, а работа уже была практически завершена. Невероятная скорость, лежащая за пределами человеческих возможностей — однако объяснение чуду было столь простым, что Гойя даже не утруждал себя размышлениями об этом. Думал он о другом. О том, что именно его кисть, этой же ночью, будет направлять мушкеты расстрельных команд Мюрата.

Всё имеет свою цену. И творчество, и борьба за свободу. Эти явления чем-то похожи: оба основываются на порыве, оба предполагают вызов.

Гойя внезапно ощутил, что вновь не один в комнате-мастерской. Это милое, родное его душе создание подступило сзади с привычной деликатностью. Приобняло за плечи, нежно коснулось губами шеи — обнажённой распахнутым воротом сорочки.

— Ты же не думал, что я тебя бросила, Франсиско?

— Конечно же нет.

Муза снова поцеловала живописца — теперь уже в щёку, и внимание своё перенесла на холст. Гойя как раз наносил мазки, уточняющие выражение лица центральной фигуры. Этого испанца в белом он старался сделать одновременно и сильным, и слабым. И героем, и жертвой. И патетическим, и трагическим образом. Кажется… получалось?

— Тебе нравится, дорогая?

— Конечно. Но мне интересно, что ты сам думаешь об этой работе.

— Что я думаю…

Франсиско отложил кисть. Утёр пот со лба и крепко обнял Музу, с силой прижал её к себе. Муза всегда легко позволяла подобное.

— Я написал больше сотни картин, и все — чепуха. Но в этих двух есть что-то совершенно иное. Они другие. Они великие, не побоюсь сказать даже так! Я остаюсь в своей башне, но может… впервые выглянул из неё? На старости-то лет, смех и грех, да к тому же…

Речь Гойи прервал поцелуй в губы. Муза любила его талант художника, а не оратора, и точно не желала сейчас выслушивать длительных речей. К тому же ей самой было что сказать.

— Ты не первый, кто сотворил историю, создавая картину. Думаешь, Веласкес написал «Сдачу Бреды» в 1635 году? Глупости. На самом деле он создал это полотно на десять лет раньше. Воплотил на холсте событие, которое лишь после свершилось. Так и поступают настоящие художники… да, ты не первый. И далеко не последний, если хочешь знать.

Тут на ум Гойе почему-то пришло слово «Герника». Хотя он так и не понял, при чём здесь этот старый бискайский городок… неужели и с ним когда-то окажется связано нечто подобное?

Учи испанский, сука!

Утреннее уведомление в смартфоне совсем не удостоилось моего внимания. Я его просто смахнул, будто грязь с экрана. Ох, напрасно… Идиот. Я же читал тот рассказ Стивена Кинга… и Кафку читал. «Чёрное зеркало» смотрел, опять же.

Я должен был понимать, чем всё это закончится.

С другой стороны, никакая литература ужасов не подготовила бы меня к увиденному. Ладно: не стану забегать вперёд. История всё равно не из многословных.

Видите ли, я решил выучить испанский язык.

Не то чтобы он был мне необходим: я 40 часов в неделю скучаю в самом обычном офисе и ничем, что связано с иностранными языками, там не занимаюсь. Моя жизнь до сих пор протекала весьма заурядно, вот и захотелось какой-то встряски. Может, подкрался кризис среднего возраста. Или дело в том, что на последнем тиндер-свидании я просто не знал, о чём говорить.

Нужно же как-то развиваться, чёрт возьми!

Мне это приложение посоветовали в бухгалтерии: так и знал, что все они ведьмы! Проклятые старые кошатницы… Аляповатый интерфейс с дурацкой мультяшной совой: честно говоря, уважения к продукту он не внушал. Я люблю стиль Apple, чтобы всё было строго. Но говорили: мол, языки с этой программой учить легко, и какое-то время я спокойной ею пользовался. Даже пару учебников прикупил в дополнение.

Потом навалилась работа. Квартальные отчёты, нервные клиенты, да ещё начальник злой как собака: с тех пор, как столкнулся с колоноскопией, он стал совершенно невыносим. В общем, испанский я забросил. Только смахивал уведомления.

Сначала они были самыми обыкновенными. Мол, вы что-то давно не занимались! Изучение языка требует ежедневной практики! Пожалуйста, возвращайтесь… Через неделю надоело, и я решил эти сообщения отключить.

Интерфейс оказался не только мультяшным, но ещё и каким-то запутанным. Странно. К тому же он сам собой переключился на испанский, и далеко не всё было понятно. Я тыкал в экран почти наугад. В итоге, естественно, ткнул не туда…

«Активирован особый режим обучения. Теперь вы точно освоите язык!»

Ну-ну.

Я понятия не имел, что это за «особый режим», и первые пару дней просто не читал ни письма, ни уведомления. А потом случайно зацепился глаз за одно…

«Языки надо учить, пока молодой. Потом поздно будет!»

Ничего себе, какая риторика! Это и есть «особый режим»? Такое обращение позабавило. А вот от следующего послания я немного охренел.

«Пропущена неделя. Так не пойдёт. Учи испанский, сука!»

Что за наглость? Я в курсе, конечно, что теперь стало модно фамильярничать. Знаете, даёт вам большой человек визитку, а там написано: «Саша, генеральный директор». Вот так, по-простому. Но это?..

Приложение я, конечно, решил снести к чертям. Покидая смартфон, оно плюнуло в меня последним уведомлением:

«Вениамин Евграфович, вы скоро об этом пожалеете!»

То было вчера вечером, а сегодня я понял, что напрасно не отнёсся к странным сообщениям всерьёз. И тем более — зря не задумался, откуда его создатели знают моё имя. Программы уже не было, но сообщения и не подумали перестать приходить. Первое, как уже говорил, я просто не прочитал.

А стоило, потому что теперь понятно: оно содержало последнее предупреждение. В следующем было сказано так:

«Если вы не идёте к испанскому, то испанский идёт к вам!»

А вы идёте в жопу… Но не успел я подумать об этом, как «бац»! Чуть не вылил кофе на клавиатуру от неожиданности: сильный удар в закрытое офисное окно.

В него с разгону влетела птица. Да так влетела, что расшиблась: тушка рухнула вниз, на оконном пластике осталось кровавое пятно. Оно сразу потекло и сложилось, вы не поверите, в буквы. El pájaro.

Да я уже понял, птица. Но… вашу мать, что происходит? Гори оно всё, сваливаю домой! Мне нужен отдых, похоже… мерещится всякое…

На улице я сразу встретил здоровенного чёрного ворона. Он сидел на ветке и явно высматривал в потоке людей именно меня. Заметив цель, птица разинула клюв и раскатисто прокричала:

— ¡Cabrón! ¡Cabrrrrrón!..

Ну вот, теперь меня оскорбляет ворон. Кому рассказать — не поверят…

— Сам такой! — в сердцах выпалил я, даже не задумавшись, разумно ли вообще ругаться с животным.

Захлопали крылья: отовсюду начали слетаться серые вороны. Они собирались вокруг чёрного пернатого сквернослова и горланили:

— ¡Eres maricón! ¡Marrrricón!..

Что за бред? Я поспешил к станции метро, чудом не сбивая с ног встречных прохожих. По крайней мере, в метро нет птиц, уж это точно. Телефон постоянно пиликал, но я не собирался смотреть, что за сообщения на него приходят. Там точно ничего хорошего. Скорее домой!

Поездка в метро прошла спокойно, если не считать того, что напечатанный на рекламном плакате фламинго вдруг ожил. Он перевёл на меня немигающий взгляд, полный самого глубокого презрения, и сказал какую-то едкую гадость. Я не разобрал, что именно: надо было лучше учить испанский…

Или вообще не стоило никогда в жизни за него браться.

У дома на меня напали голуби. «¡Somos palomas, somos palomas!» — так они и кричали. Одна из птиц разбила мои очки, попытавшись клюнуть в глаз. Остальные просто обильно обосрали, словно асы-бомбардировщики: гадили прицельно, с поправкой на ветер. Нужно было как можно быстрее добраться до подъезда.

Из пакета, который волокла домой какая-то толстуха, выскочила тушка курицы. Ничего кричать она, конечно, не могла — но зато ловко кинулась под ноги. Я поскользнулся и оставил часть зубной эмали на асфальте.

Бабища навела на меня свои мелкие глазёнки и обложила милым сердцу русским матом. Как приятно было его слышать! Мгновение спустя я, оставляя позади след из капелек крови, ворвался в подъезд. Прижался спиной к закрывшейся железной двери. Выдохнул.

По крайней мере, в морозилке у меня курицы нет. И попугайчиков не держу…

Я поковылял к лифту. Возле него, спиной ко мне, стоял какой-то мужик: невысокий, но зато очень плотно сложенный, почти квадратный. Пальто с поднятым воротом и шляпа не позволяли его разглядеть. Зато я заметил, что кнопка вызова не горит.

— Вы забыли на кнопку нажать…

Он обернулся. Вернее, как сказать — обернулся… Начал поворачивать голову. Сначала так, как это может сделать нормальный человек. А потом дальше, дальше… так, как уже не позволила бы шея: я ожидал, что она хрустнет, но этого не произошло.

Не шевеля телом, он обернулся на все сто восемьдесят градусов. Словно… сова?

Да, блядь!..

На меня смотрела сова ростом с приземистого человека, одетая в пальто и шляпу. И это не была нормальная птица, как в зоопарке и милых альбомчиках у девочек из социальных сетей. Её словно нарисовали в воздухе. Как ожившая мультяшка. Это была та самая сова ярко-зелёного цвета из проклятого приложения.

Даже закричать не получалось, хотя я и хотел. Рисованная поверх реальности тварь смотрела мне прямо в глаза, и пусть мимики у неё не было — казалось, будто сова улыбается. Она бы точно улыбалась, будь у неё рот, а не клюв.

А потом этот клюв открылся, и я услышал сказанное ровным, тонким голосом:

— Tienes que aprender español.

Тут уж язаорал. Заорал мультяшной сове прямо в морду, да так, что чуть лёгкие не выплюнул. И это ещё до того, как увидел краешек зелёного крыла, торчащий из рукава пальто. Не могу сказать, что сова именно держала опасную бритву: нет, бритва была будто просто наложена на плоский рисунок. Навроде плохонького коллажа.

Вжик!

Клинок блеснул в свете тусклой лампочки: я успел отшатнуться, но кончик носа всё равно отлетел в сторону. Боли не почувствовал. Не успел. А может, просто не запомнил этого — как не запомнил и бег по лестнице. До того момента, как хлопнула дверь квартиры и лязгнул замок — всё будто в тумане.

Теперь я понимал: меня достанут и в квартире, сомневаться не приходится. Впрочем, даже если не достанут — смерти подобно покидать жилище, а это не бункер на случай ядерной войны с птицами из мобильного приложения. Так что оставалось лишь одно. Только одна вещь, которая могла спасти в подобной ситуации.

Я пишу эту историю на полях учебника испанского, прикидываясь, будто делаю какие-то пометки. Весь подоконник облепили синицы и соловьи: они весело щебечут, как в диснеевском мультике, когда вокруг счастливой принцессы собираются милые лесные зверюшки. А мне, ясно дело, страшно. До усрачки.

Понятия не имею, что теперь будет. Ебучая сова наверняка стоит под дверью квартиры. Они уже не оставят меня в покое. ¡Ayudame!

Генерал из Кемерова

Я затормозил перед шлагбаумом. Надавил на кнопку: стекло с лёгким жужжанием опустилось. Пластиковое окошко будки сторожа-консьержа оказалось прямо перед лицом — как в «Мак-Авто».

Наш дачный посёлок огорожен совсем символически, от людей со стороны его не стерегут. Но абы какие машины внутрь всё-таки не пускают. Это далеко не простые дачи. Ещё в советское время тут было место силы: высокие партийные чины, большие звёзды на погонах, лучшие умы. Прошло почти три десятка лет, как кончился Союз, но здесь по-прежнему всё не просто так.

В будке сидел непрезентабельный старик, типичный житель соседней деревни: она буквально за поворотом, рукой подать. Новенькая брендированная спецовка, пожелтевшие усы, за спиной —портрет Ленина.

— Доброе утро!

Реликт. Показалось, будто я этого старика даже помню. Возможно, сидит тут ещё с советских лет: сторожку ему перестроили, спецодежду выдали, а портрет на стене остался.

— Доброе… Фамилиё?

— Глаф.

Он опустил глаза, что-то забурчал под нос. Искал фамилию в списке, шевеля седыми бровями.

— Нетути никакого Графа!

Я вздохнул. Как всегда! Я ужасно картавлю, конечно, но фамилия действительно именно такая.

— Не Граф, а Глаф. — прозвучало, наверное, почти одинаково. — В.И. Глаф.

— Ааа… Вэ И Глаф… ну то да, то да… Владимир Ильич, штоль?

Старик булькнул так, словно это было очень остроумно. Ну-ну, Владимир Ильич… Нет, о славный страж врат: Владимиры Ильичи на новых BMW не ездят. Даже на прокатных, как в моём случае.

— Вольф Исаакович.