Помоги проекту - поделись книгой:
Нет точного списка видов, которые, как карпозубики, полностью зависят от человека. Но их как минимум тысячи. Форм помощи, необходимых для их выживания, тоже легион. Помимо прикорма и разведения в неволе, это выведение яиц в инкубаторах, реинтродукция, закрытые и открытые вольеры, встречный пал, хелатирование воды, управляемые миграции, ручное опыление, искусственное осеменение, обучение избеганию хищников и выработка отвращения к определенному вкусу. Список растет с каждым годом. «Старому поколению — старые дела, а новому — новые»[96], — как когда-то писал Торо.
Национальный заповедник дикой природы Эш-Медоуз занимает площадь в 93 км2. Здесь обитают 26 видов, которые не встречаются больше нигде в мире. Согласно брошюре, которую я взяла в информационно-туристическом центре, это «самая большая концентрация эндемиков в Соединенных Штатах и вторая по величине во всей Северной Америке».
Суровые условия порождают разнообразие, это классика дарвинизма. В пустыне население становится физически, а затем и репродуктивно изолированным, как это происходит на архипелагах. Рыбки в Мохаве и в соседней пустыне Большого бассейна в этом смысле как галапагосские вьюрки; каждая из них населяет собственный островок воды в море песка.
Несомненно, многие из этих «островов» пересохли еще до того, как кто-либо удосужился записать, какие существа там жили. Как заметила Мэри Остин в 1903 г., «судьба каждого более или менее заметного ручья на Западе — стать оросительной канавой»[97]. Среди тех существ, которые продержались достаточно долго, чтобы мы заметили их исчезновение, можно назвать следующие: паранагатский американский гольян (последний раз выловлен в 1938 г.), лас-вегасская плотва (последний раз видели в 1940 г.), эмпетрихт Мерриама (последний раз видели в 1948 г.), эмпетрихт ранчо Райкрафт (последний раз замечен в 1953 г.) и текопский карпозубик (никто не встречал с 1970 г.)[98].
Еще одна пустынная рыбка, овенский карпозубик, считалась вымершей, но ее снова обнаружили в 1964 г. К 1969 г. она кое-как существовала в озерце размером с жилую комнату, а потом по так и не объясненной причине озеро съежилось до размеров лужи. Кто-то предупредил Фила Пистера, биолога из Калифорнийского департамента рыб и дичи, который поспешил к этому месту, известному как Рыбья трясина. Пистер забрал оттуда всех карпозубиков и перенес их к ближайшему источнику. Они поместились в двух ведрах.
«Отчетливо помню охвативший меня смертельный ужас, — напишет он позже. — Я прошел метров пятьдесят и вдруг понял, что в буквальном смысле держу в руках существование целого вида позвоночных»[99]. Следующие несколько десятилетий Пистер занимался спасением овенского и дьявольского карпозубиков. Люди часто задавали ему вопрос, почему он тратит столько времени на таких незначительных животных.
— Какой толк от этих карпозубиков? — спрашивали они.
— А какой толк от вас? — вопросом на вопрос отвечал Пистер.
В Мохаве я постаралась увидеть столько рыб, сколько смогла, — так сказать, скакала с «острова» на «остров». В озерце недалеко от Дыры Дьявола живет невадский карпозубик реки Амаргосы (
В 50 км отсюда, в крошечном городке Шошон (штат Калифорния), живет еще один подвид — шошонский карпозубик (
«Из вымирающих они превратились во вполне благополучных», — рассказала мне Соррелс. Система горячих источников, питающая пруды с рыбками, также питает местный бассейн. Когда я в нем купалась, в бассейн залез бородатый мужчина. Он обернулся, и я с ужасом увидела, что на спине у него вытатуированы две большие свастики.
В городе Парамп также когда-то был свой вид рыб, широкий эмпетрихт (
С тех пор широкие эмпетрихты живут своей диаспорой и кочуют — вернее, их перевозят на грузовиках — из одного пруда-убежища в другое. Кевин Гваделупе, биолог из Департамента дикой природы штата Невада — этакий рыбий Моисей. Я встретилась с ним в его офисе в Лас-Вегасе, который был украшен плакатом с изображением 40 видов рыб Невады. «Почти все рыбы, которые тут показаны, исчезающие», — сказал он, указывая на плакат. Когда он протянул мне визитную карточку, я заметила на ней миниатюрную фотографию рыбы.
Во плоти парампские рыбки сантиметров пять в длину, темные, с желтыми прожилками и желтоватыми плавниками. Как и дьявольские карпозубики, они появились в суровых условиях, где изначально были высшими хищниками. Большая часть работы Гваделупе заключается в том, чтобы не дать рыбкам встретиться с настоящими хищниками. По мере того как люди перемещают все больше видов в пустыню, возникают новые чрезвычайные ситуации.
«Большую часть времени мы тут носимся как угорелые», — говорит Гваделупе. На ранчо Спринг-Маунтин, заповеднике примерно в 80 км от Парампа, мы посетили остатки озера, в котором раньше обитало около 10 000 эмпетрихтов. (Ранчо некогда принадлежало Говарду Хьюзу, хотя, когда Хьюз его купил, он уже был одержим боязнью микробов и не выходил из своего гостиничного номера в Лас-Вегасе.) Люди выливали в озеро свои аквариумы, и эмпетрихты, не сумев справиться с наплывом новых хищников, почти вымерли. В попытке избавиться от других интродуцированных видов — хотя эмпетрихты и сами были привезенными — озеро полностью осушили. Его красное глинистое дно растрескалось под палящим солнцем. Как заметил специалист по истории окружающей среды Дж. Макнил, перефразируя К. Маркса: «Люди сами делают свою биосферу, но они ее делают не так, как им вздумается»[101].
В Национальном заповеднике дикой природы пустыни, километрах в шестидесяти от Парампа, мы осмотрели еще одно исчезающее озерцо, обитатели которого находились в опасности.
— Вон там, смотрите, — сказал Гваделупе и указал на нечто похожее на маленького омара, высунувшего голову из грязи.
Это был флоридский красный рак. Эти раки живут по всему побережью Мексиканского залива, от Мексики до Флориды. Люди любят их есть и потому часто завозят в разные места. Со своей стороны, раки любят есть эмпетрихтов. Чтобы помочь рыбкам, Гваделупе соорудил некое подобие рифов для нереста. Они были сделаны из гладких пластиковых цилиндров с пучками искусственной травы, торчащими сверху. Гваделупе надеялся, что цилиндры будут слишком скользкими, чтобы по ним не смогли забраться голодные раки.
Последнее убежище эмпетрихтов, которое мы посетили, находилось в парке в Лас-Вегасе. Когда мы туда приехали, было около полудня и стояла невыносимая жара, так что все разумные люди попрятались в тень.
В ту ночь, мою последнюю в Неваде, я остановилась в районе Стрип, в отеле «Париж», в номере с видом на Эйфелеву башню. Так как это Лас-Вегас, то башня поднималась прямо из плавательного бассейна. Вода была синей, как антифриз. Где-то рядом с бассейном звучала оглушительная музыка, однообразная и пульсирующая, она доносилась даже через закрытые окна седьмого этажа. Очень хотелось выпить. Но я не могла заставить себя спуститься в вестибюль и пройти мимо Le Concierge, Les Toilets, и La Réception в поисках пародии на французский бар. Я подумала о дьявольских карпозубиках в их искусственном водоеме. Интересно, они так же чувствовали себя в худшие моменты своей жизни?
2
Рут Гейтс влюбилась в океан благодаря телепередачам. Когда она училась в начальной школе, то, как зачарованная, смотрела документальный сериал «Подводный мир Жака Кусто». Цвета, формы, разнообразие стратегий выживания — жизнь под волнами казалась ей более захватывающей, чем жизнь наверху. Она почти ничего не знала о море, кроме того, что показали в этом сериале, но решила, что станет морским биологом.
«Даже в телевизионных фильмах Кусто смог показать океаны так, как никто другой», — сказала она мне.
Рут росла в Англии и продолжила учебу в Университете Ньюкасла, где занятия по морским наукам проходили на фоне Северного моря. Она прослушала курс по кораллам и снова была очарована. Преподаватель объяснил, что у крошечных животных — коралловых полипов — внутри живут еще более крошечные растения. Гейтс недоумевала, как такое возможно. «Никак не могла свыкнуться с этой мыслью», — рассказывала она. В 1985 г. она переехала на Ямайку, чтобы изучать кораллы и их симбионтов.
Для нее это был поистине волнующий день. Новые методы молекулярной биологии позволили рассмотреть жизнь на самом глубоком уровне. Но время тогда было тревожное. Рифы в Карибском море гибли. Одни из-за застройки побережий, другие — из-за чрезмерного вылова рыбы и загрязнения окружающей среды. В основном рифы были образованы двумя видами кораллов рода
Гейтс продолжила исследования в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, а затем в Гавайском университете. Все это время перспективы рифов становились все мрачнее. Изменение климата привело к тому, что температура океана стала слишком высокой для многих видов. В 1998 г. так называемое глобальное обесцвечивание, вызванное резким повышением температуры воды, погубило более 15 % кораллов по всему миру[103]. Еще одно обесцвечивание произошло в 2010 г. А в 2014 г. началось потепление океана, которое не прекращалось почти три года.
Его последствия усугубились масштабными изменениями химического состава вод Мирового океана. Кораллы процветают в щелочных водах, а из-за выбросов СО2 в результате сжигания ископаемого топлива морская вода становится все более кислой. Одна группа исследователей подсчитала, что если выбросы продолжат расти такими темпами еще несколько десятилетий, то рифы «перестанут развиваться и начнут растворяться»[104]. Другая группа предсказала, что к середине XXI в. туристы, которые приедут посмотреть на Большой Барьерный риф, не найдут ничего, кроме «полурастворившихся руин»[105]. Рут не могла заставить себя вернуться на Ямайку; так много из того, что она любила, было потеряно.
Но она всегда говорила, что была одной «из тех, у кого стакан всегда наполовину полон». Она заметила, что некоторые рифы, брошенные на произвол судьбы, снова разрастаются. Среди них были и хорошо знакомые ей рифы. А вдруг есть свойства, благодаря которым одни кораллы оказываются прочнее других? И как можно определить эти свойства? Вот чем можно заняться морскому биологу, вместо того чтобы в отчаянии заламывать руки. Если вывести более выносливые кораллы, то можно было бы вырастить рифы Мирового океана заново, чтобы они сумели пережить закисление воды и изменение климата.
Гейтс описала свою идею и представила ее на конкурс под названием Ocean Challenge. И победила. Призовых денег — $10 000 — едва хватило, чтобы обеспечить исследовательскую лабораторию материалами, но фонд, спонсировавший конкурс, попросил представить более подробное предложение. На этот раз она получила грант в размере $4 млн. В сообщениях об этом в СМИ говорилось, что Гейтс с коллегами планировали создать «суперкоралл». Гейтс ухватилась за эту концепцию. Один из ее аспирантов нарисовал логотип: ветвистый коралл с большой красной буквой S на том месте, которое условно можно было бы считать грудью.
Я познакомилась с Рут Гейтс весной 2016 г. Это было примерно через год после того, как она получила грант на создание суперкоралла, и, как выяснилось, вскоре после того, как ее назначили директором Гавайского института морской биологии. Институт занимает собственный маленький остров Моку-о-Лоэ в заливе Канеохе, недалеко от побережья Оаху. (Если вы смотрели телесериал «Остров Гиллигана», то Моку-о-Лоэ там показан в первой серии.) До Моку-о-Лоэ нельзя добраться на общественном транспорте; посетители просто приходят на причал, и если лодочник института оказывается там, он их забирает.
Когда я сошла на берег, Рут встретила меня, и мы прошли в ее кабинет, очень скромный и очень белый. Окна выходили на залив, за которым виднелась база американской морской пехоты на Гавайях. (Именно эту базу разбомбили японцы за несколько минут до нападения на Перл-Харбор.) Гейтс объяснила, что залив Канеохе послужил источником вдохновения для проекта «Суперкоралл». Большую часть XX в. сюда сливали сточные воды. К 1970-м гг. рифы в заливе почти полностью разрушились. Водоросли сильно размножились, и вода в заливе приобрела жутковатый ярко-зеленый цвет. Но потом заработала станция очистки сточных вод. Позже власти штата объединили усилия с Управлением охраны природы и Гавайским университетом, и в результате было разработано хитроумное приспособление — по сути, баржа с гигантскими вакуумными шлангами, — чтобы отсасывать водоросли с морского дна. И рифы начали оживать. Сегодня в заливе более 50 так называемых изолированных рифов.
— Залив Канеохе — превосходный пример сильно разрушенной экосистемы, в которой остались только отдельные особи, — рассказывала Гейтс. — Если взять здешние коралловые полипы, которые выжили, то у них самые сильные гены. То, что тебя не убивает, делает тебя сильнее.
В итоге я провела с Гейтс на Моку-о-Лоэ целую неделю. Как-то мы смотрели на кораллы в огромный лазерный сканирующий микроскоп. Гейтс показала мне то, что в студенческие годы представлялось ей неразрешимой загадкой. Внутри мелких клеток коралла я увидела их совсем крошечные симбионты, одноклеточные растения. В другой день мы плавали с масками. Прошло два года с начала периода потепления морской воды, начавшегося в 2014 г., и многие коралловые колонии в заливе были призрачно-белыми. По словам Гейтс, большинство из них не выживет. Другие все еще были яркими: бурыми, коричневыми или зеленоватыми. С этими все было в порядке. «Отрадно видеть, как эти рифы все выдерживают», — сказала Гейтс.
На третий день мы посетили множество находящихся под открытым небом резервуаров, где в строго контролируемых условиях выращивались кораллы, собранные в заливе. Цель была не в том, чтобы обеспечить оптимальную среду обитания, как в случае с карпозубиками, а как раз наоборот: кораллы выращивались в строго определенных стрессовых условиях. Кто будет прекрасно себя чувствовать — или хотя бы выживет, — тех скрестят между собой, а их потомство снова заселят в резервуары, чтобы подвергнуть еще большему стрессу. Ученые надеялись, что среди кораллов, находившихся под таким избирательным давлением, произойдет своего рода «управляемая эволюция». Затем этими кораллами можно будет засевать рифы будущего.
— Я реалистка, — как-то сказала мне Гейтс. — Нельзя надеяться, что наша планета не изменится радикально. Она уже изменилась. Людям остается либо «направить» эволюцию кораллов, чтобы те справились с изменениями, либо смотреть, как они гибнут. — Все остальное, по ее мнению, было заблуждением, продиктованным стремлением выдавать желаемое за действительное. — Многие люди хотят все вернуть, — говорила она. — Они думают, что если мы просто перестанем что-то делать, то рифы станут такими, как были. А вообще я футуристка, — сказала она в другой раз. — Участники нашего проекта признают, что наступает будущее, в котором природа уже не может быть полностью естественной.
Рут была настолько убедительна, что, хотя я приехала в Моку-о-Лоэ, полная сомнений, теперь я почувствовала воодушевление. Пару раз после ее рабочего дня в институте мы ходили куда-нибудь поужинать и поболтать и в конце концов доболтались до того, что из отношений журналиста и героя статьи перешли к настоящей дружбе. Я уже планировала новую поездку к Рут, чтобы посмотреть, как продвигаются дела с суперкораллами, когда она написала мне, что умирает. Правда, она выразилась иначе. Она написала, что у нее поражение мозга, что она едет в Мексику на лечение и что, каким бы ни был диагноз, она собирается победить.
Кораллы очаровали не только Рут Гейтс, но и Чарльза Дарвина, который впервые увидел риф в 1835 г. Он плыл на корабле «Бигль» с Галапагосских островов на Таити и заметил с палубы корабля «удивительные коралловые кольца»[106], торчащие из открытого моря, — сегодня мы называем их атоллами. Дарвин знал, что кораллы — это колонии животных, а рифы — результат их работы. Но форма рифов сбивала его с толку. «Эти низкие коралловые острова с лагунами посредине слишком малы по сравнению с необъятным океаном, из которого они круто поднимаются», — писал он. Как, спрашивал он себя, они могли возникнуть?
Дарвин много лет размышлял над этой загадкой, которая стала предметом его первой крупной научной работы «Структура и распределение коралловых рифов» (The Structure and Distribution of Coral Reefs). Объяснение, которое он предложил, — тогда оно казалось спорным, но сегодня мы знаем, что он был прав, — состоит в том, что в центре каждого атолла находится потухший вулкан. Кораллы росли вдоль края кратера, и по мере того, как вулкан угасал и медленно погружался в воду, риф продолжал расти вверх, к свету. Атолл, как заметил Дарвин, был своего рода памятником затерянному острову, «воздвигнутым мириадами крошечных архитекторов»[107].
В том же месяце, когда была опубликована монография о рифах (май 1842 г.), Дарвин впервые в общих чертах набросал свои революционные идеи об эволюции, или «преобразованиях», как называли это явление в то время. Черновик был написан карандашом и, по словам одного из его биографов, занимал «тридцать пять страниц, исписанных мелким округлым почерком»[108]. Дарвин сунул эссе в ящик стола. В 1844 г. он расширил его до 230 страниц и снова спрятал. Он не хотел предавать идею огласке по многим причинам, одна из которых — почти полное отсутствие доказательств.
Дарвин был убежден, что эволюцию невозможно наблюдать. Она происходит слишком медленно, чтобы ее можно было увидеть за одну человеческую жизнь или даже за несколько. «Мы ничего не замечаем в этих медленных переменах в развитии, пока рука времени не отметит истекших веков»{10}[109], — напишет он в конце концов. И как же тогда доказать его теорию?
Решение ему подсказали голуби. В Викторианской Англии было широко распространено выведение декоративных голубей. (Сама королева Виктория держала голубей.) Существовали клубы для любителей декоративных голубей, устраивались голубиные шоу, о голубях писали стихи. «Под сенью лавра, скрытый ласковым листом, / Спит голубиный патриарх, спит вечным сном»[110] — так начиналась эпитафия любимой птице, умершей в возрасте 12 лет. Селекционеры вывели десятки пород: веерохвостых голубей, которые, как следует из названия, щеголяли веером из перьев на хвосте; турманов, которые в полете делают сальто назад; английских крестовых «монахов», словно надевших капюшон; индианов со своеобразным кольцом вокруг глаз; и дутышей, которые могут так раздуть зоб, что кажется, будто они проглотили воздушный шар.
Дарвин устроил голубятню на заднем дворе и скрещивал птиц во всевозможных сочетаниях: английских крестовых с турманами, а индианов с веерохвостыми. Он вываривал тушки птиц, чтобы остался только скелет, — как он писал позже, от этой работы его «страшно тошнило»[111]. Когда он наконец решил опубликовать свой главный труд «Происхождение видов» в 1859 г., голуби важно «расхаживали» по его страницам.
«Я разводил все породы, какие только мог купить или достать, — сообщает он в первой главе. — Я находился в сношениях с некоторыми выдающимися знатоками, а два лондонских клуба любителей голубей приняли меня в свои члены»[112].
Для Дарвина существование крестовых, веерохвостых, турманов и индиан оказалось решающим, хоть и косвенным, доводом в поддержку эволюции. Просто выбирая, каким птицам давать возможность размножиться, голубеводы вывели породы, совсем не похожие друг на друга. «Если слабый человек мог достигнуть таких значительных результатов путем производимого им отбора», размышлял Дарвин, «нет предела для величины изменения», которой можно достичь «силой естественного отбора»[113].
Спустя полтора столетия после выхода в свет «Происхождения видов» аргумент Дарвина все еще остается убедительным, хотя сохранять ясность в терминах становится все труднее. «Слабый человек» меняет климат, и это создает сильнейшее давление отбора. Как и множество других форм глобальных изменений: вырубка лесов, фрагментация среды обитания, завезенные хищники, занесенные патогены, световое загрязнение, загрязнение воздуха, загрязнение воды, использование гербицидов, инсектицидов и родентицидов. О каком естественном отборе можно говорить в мире, где не остается ничего естественного?[114]
Мадлен ван Оппен познакомилась с Рут Гейтс на конференции в Мексике в 2005 г. Ван Оппен — голландка, но к тому времени она уже почти 10 лет жила в Австралии. Женщины были полными противоположностями по темпераменту — Мадлен была настолько же сдержанной, насколько Рут общительной; и тем не менее они тут же поладили. Ван Оппен тоже начала свою научную карьеру, когда появились новые методы молекулярной биологии, и тоже быстро осознала их силу. Несмотря на разницу в несколько часовых поясов, они начали регулярно общаться и написали вместе несколько статей. Затем, в 2011 г., Рут пригласила Ван Оппен на конференцию в Санта-Барбаре. Там они выяснили, что им обеим интересны механизмы, которые кораллы используют для борьбы с экологическим стрессом. Можно ли каким-то образом использовать эти механизмы, чтобы помочь им справиться с изменением климата?
— Мы много говорили о концепции «управляемой человеком эволюции» (human-assisted evolution), — рассказывала мне Ван Оппен. — В общем-то, мы этот термин и придумали.
Заявка, которую Рут подала в Ocean Challenge, была написана совместно с Ван Оппен. В ней оговаривалось, что в случае победы в этом конкурсе половина средств пойдет на Гавайи, а половина — в Австралию.
Я навестила Ван Оппен почти через год после смерти Рут. Мы встретились в офисе в Мельбурнском университете, который расположен в бывшем здании ботанического факультета университета, дальше по коридору от витража с изображением местных орхидей. Разговор быстро перешел к Рут.
— Она была такой веселой, такой энергичной, — сказала Ван Оппен. Ее лицо помрачнело. — До сих пор поверить не могу, что ее больше нет. Такие вещи заставляют по-настоящему осознать, насколько хрупка жизнь.
С тех пор как я побывала на Гавайях, проект «Суперкоралл» существенно продвинулся вперед, как и коралловый кризис. Потепление океанов, которое на Гавайях началось в 2014 г., достигло Большого Барьерного рифа в 2016 г. и вызвало еще одно глобальное обесцвечивание кораллов. В следующем году оно закончилось, но к тому времени было поражено более 90 % Большого Барьерного рифа[115], и примерно половина кораллов там погибла[116]. Особенно сильно пострадали быстрорастущие виды; по выражению некоторых исследователей, у них случился «катастрофический» коллапс[117]. Биолог Терри Хьюз, специалист по кораллам из австралийского Университета имени Джеймса Кука, провел аэрофотосъемку повреждений и показал ее студентам. «Все плакали», — написал он в твиттере.
При обесцвечивании разрушаются связи кораллов с их симбионтами. С повышением температуры воды метаболизм водорослей чрезмерно усиливается, и они начинают выделять слишком много кислородных радикалов. Чтобы выжить, кораллы избавляются от водорослей и, как следствие, белеют. Если повышение температуры вовремя прекратится, кораллы могут привлечь новых симбионтов и восстановиться. Если оно слишком затянется, они умрут с голоду.
В день моего визита Ван Оппен проводила встречу со студентами и аспирантами у себя в лаборатории. Они приехали из самых разных стран — Австралии, Франции, Германии, Китая, Израиля и Новой Зеландии — и вполне могли бы сформировать свой Совет Безопасности. Ван Оппен обошла вокруг стола, спрашивая участников, что у них нового. Люди главным образом сообщали о сложностях, с которыми они сталкивались при работе с тем или иным кандидатом на роль симбионтов, и в основном Ван Оппен просто их выслушивала. «А вот это странно», — сказала она одному молодому ученому, чьи трудности показались ей особенно необъяснимыми.
С точки зрения Ван Оппен и ее команды, любой представитель рифового сообщества, каким бы малым он ни был, потенциально мог все изменить. Некоторые бактерии, связанные с кораллами, по всей видимости, особенно эффективны в борьбе с кислородными радикалами; одна из идей, которую проверяла группа, заключалась в том, можно ли, вводя какой-то морской пробиотик, сделать рифы устойчивыми к обесцвечиванию. Симбионты кораллов тоже можно было использовать в этих целях. Их существует множество видов — несколько тысяч, — и некоторые, по-видимому, могут обеспечить своим хозяевам лучшую теплостойкость. Возможно, получится убедить коралловых полипов отказаться от менее выносливых симбионтов и объединиться с теми, что покрепче, — так же как мы уговариваем подростка найти более подходящих друзей. Или, может быть, стоит оказать помощь самим симбионтам. Один молодой ученый из команды Ван Оппен несколько лет выращивал разновидность симбиотических одноклеточных водорослей вида
— Все климатические модели предполагают, что периоды аномальной жары к концу века станут ежегодным явлением на большинстве рифов по всему миру, — сказала мне Ван Оппен. — Рифы восстанавливаются не так быстро, чтобы с этим справиться. Поэтому я думаю, мы должны вмешаться и им помочь.
Надеюсь, мир одумается и начнет сокращать выбросы парниковых газов, — продолжала она. — Или, может, появится какое-нибудь технологическое чудо, которое решит эту проблему. Кто знает, что может случиться? Но нам нужно выиграть время. Наша «управляемая человеком эволюция» должна как раз заполнить этот разрыв, проложить мостик между сегодняшним днем и тем днем, когда мы остановим изменение климата, а то и обратим его вспять.
Национальный Морской симулятор Австралийского института морских исследований позиционируется как «самый высокотехнологичный аквариум в мире», предназначенный для научных исследований. Он расположен недалеко от города Таунсвилл, на восточном побережье Австралии, примерно в 2000 км к северу от Мельбурна. На объекте работают несколько членов команды Ван Оппен. Они как раз планировали начать эксперимент по «управляемой эволюции», и поэтому после лаборатории Ван Оппен я полетела в Таунсвилл.
Была середина ноября, и по всей Австралии полыхали пожары. Новости были полны историй о чудесных спасениях от огня, опаленных коалах и дымовой завесе над Сиднеем, из-за которой дышать в городе стало так же вредно, как выкуривать пачку сигарет в день. По дороге из аэропорта я заметила участки обгоревшей земли и билборд с изображением бушующего пламени. «А ты готов к катастрофе?» — гласила надпись. Я миновала цинковый и медный заводы, несколько ферм по выращиванию манго и парк дикой природы, где, согласно рекламному объявлению, можно было кормить крокодилов. Обочины трассы были усеяны мертвыми валлаби.
Морской симулятор стоит на косе, которая вдается в Коралловое море. Из него открывался бы прекрасный вид на океан, если бы не отсутствие окон. Весь свет здесь идет от управляемых компьютером светодиодных панелей, которые запрограммированы на имитацию циклов солнца и луны. Большую часть здания занимают резервуары с водой. Они установлены на уровне пояса, подобно витринам в универмаге. Как и в лаборатории Рут на Моку-о-Лоэ, состояние воды можно контролировать, чтобы создать нужные стрессовые условия. В одних резервуарах рН и температура соответствуют условиям в Коралловом море в 2020 г. Другие имитируют более теплые моря 2050 г., а третьи — еще более жесткие условия, которые ожидаются к концу нашего века.
На место я приехала уже далеко за полдень, и в помещении почти никого не было. Некоторое время я просто бродила среди резервуаров, практически уткнувшись носом в воду. Отдельные коралловые полипы так малы, что их трудно увидеть невооруженным глазом. В куске коралла размером с детский кулачок живут тысячи полипов, все они соединены друг с другом и образуют тонкий слой мягкой живой ткани. (Твердая часть колонии состоит из карбоната кальция, который полипы постоянно выделяют.) В Морском симуляторе множество резервуаров заполнены ветвящимся кораллом
С заходом солнца как внутри, так и снаружи симулятора людей становилось все больше. Чтобы не нарушать световой режим, все носили специальные головные фонарики, испускающие зловещий красный свет. Это казалось вполне уместным, ведь вся эта толпа пришла посмотреть на «величайшую оргию на Земле», которая, как мы все надеялись, должна была скоро начаться.
Коралловый секс — редкое и удивительное зрелище. На Большом Барьерном рифе оно случается раз в году, в ноябре или декабре, вскоре после полнолуния. В период массового размножения миллиарды полипов синхронно выпускают крошечные бусинки, в которых содержатся гаметы, как сперматозоиды, так и яйцеклетки. Эти розоватые округлые связки гамет всплывают на поверхность и распадаются под действием волн. Большинство освободившихся гамет становятся пищей для рыб, или же их уносит прочь. Но те, кому повезло, находят гамету противоположного пола и, сливаясь, производят коралловый эмбрион.
У кораллов в аквариуме, если их содержать в правильных условиях, этот своеобразный «нерест» будет происходить синхронно с «нерестом» их родственников в океане. Массовый выброс гамет предоставил команде Ван Оппен уникальную возможность подтолкнуть эволюцию. План состоял в том, чтобы подловить кораллы в процессе, собрать гаметы, а потом, подобно тому как это делают голубеводы, выбрать, кому с кем скрещиваться. Одна группа надеялась соединить гаметы вида
В тот вечер исследователи провели несколько часов, склонившись над резервуарами. «Сегодня все должно получиться, — сказал мне один из ученых, стоявших на страже. — Я это чувствую». В преддверии «нереста» у каждого полипа появляется крошечный бугорок, из-за чего кажется, что колония покрыта гусиной кожей. Это называется «настройкой». Пока мы наблюдали за происходящим, несколько колоний настроились на размножение. Потом, то ли из скромности, то ли переволновавшись, они остановились. Постепенно люди теряли терпение и расходились поспать. В Морском симуляторе на этот случай есть общежитие, но оно было заполнено, поэтому я направилась на парковку, чтобы вернуться в Таунсвилл. Было слышно, как в темноте на деревьях попискивают летучие лисицы. Меня заверили, что завтра ночью все непременно свершится.
Большой Барьерный риф — это на самом деле совокупность множества рифов. Всего их около 3000, и все вместе они занимают площадь 350 000 км2, больше, чем территория Италии. Если и есть на Земле более впечатляющее место — или несколько мест, — я таких не знаю. Однажды я провела неделю на исследовательской станции на крошечном острове у южной оконечности рифа, расположенного вдоль Тропика Козерога. Я ныряла с маской возле острова Уан-Три и видела умопомрачительное многообразие кораллов: ветвистые, кустистые, похожие на мозг, пластинчатые, в форме вееров, цветов, перьев и пальцев. Еще я видела акул, дельфинов, мант, морских черепах, морских огурцов, осьминогов с испуганными глазами, гигантских моллюсков с распахнутыми створками и рыб, разноцветных, как детские мелки.
На одном клочке здорового кораллового рифа можно найти больше видов живых существ, чем на такой же площади где-либо еще на Земле, включая тропические леса Амазонки[118]. Исследователи однажды извлекли одну колонию кораллов и насчитали в ней более 8000 обитателей рифов, относящихся более чем к 200 видам[119]. Используя методы генетического секвенирования, другие исследователи подсчитали количество видов только среди ракообразных, которые они смогли там найти[120]. В одном куске коралла размером с баскетбольный мяч с северной оконечности Большого Барьерного рифа они обнаружили более 200 видов (в основном крабов и креветок), а в куске такого же размера с южной оконечности определили почти 230 видов. Подсчитано, что во всем мире на рифах обитает от одного до девяти миллионов видов[121], хотя ученые, проводившие исследование ракообразных, пришли к выводу, что даже самые высокие оценки, возможно, сильно занижены. Вполне вероятно, писали они, что «биоразнообразие рифов серьезно недооценено».
Это разнообразие особенно примечательно, если учитывать окружающие условия. Коралловые рифы встречаются только в полосе, которая идет вдоль экватора, примерно от 30° с. ш. до 30° ю. ш. В этих широтах верхний и нижний слои воды почти не смешиваются и наблюдается дефицит основных питательных веществ, например азота и фосфора. (Вода в тропиках так удивительно прозрачна потому, что в ней мало кто выживает.) Как рифы поддерживают такое разнообразие жизни в этих суровых условиях — давняя загадка для ученых; загадка, которая получила название «парадокс Дарвина». Наиболее правдоподобный на сегодняшний день ответ заключается в том, что обитатели рифов разработали идеальную систему утилизации: отходы одного существа становятся сокровищами для другого. «В коралловом городе нет отходов, — писал Ричард Мерфи, морской биолог, работавший с Кусто. — Продукты жизнедеятельности каждого организма являются ресурсами для других»[122].
Поскольку никто не знает, сколько существ зависит от рифов, нельзя предугадать, сколько из них пострадает от их разрушения; но очевидно, что это число огромно. Подсчитано, что каждое четвертое существо в океанах проводит по крайней мере часть жизни на рифе. По словам Роджера Брэдбери, эколога из Австралийского национального университета, если бы рифы исчезли, то моря выглядели бы во многом так же, как в докембрийские времена, более 500 млн лет назад, еще до того, как появились ракообразные. «Это была бы сплошная слизь»[123], — заметил он.
Большой Барьерный риф — национальный парк, которым заведует Администрация морского парка под тем же названием. За несколько месяцев до моего визита в Австралию администрация выпустила «прогнозный отчет», который обязана выпускать каждые пять лет. В нем говорилось, что долгосрочные перспективы рифа, которые раньше описывались как «плохие», ухудшились до «очень плохих».
Примерно тогда же, когда администрация опубликовала эти мрачные прогнозы, австралийское правительство одобрило строительство новой гигантской угольной шахты всего в нескольких часах езды к югу от Морского симулятора[124]. Ожидается, что шахта, которую часто называют «мегашахтой», будет отправлять большую часть добытого угля в Индию через порт Эббот-Пойнт, расположенный прямо рядом с рифом. Как отмечали многие комментаторы, сохранение кораллов и добыча большого количества угля — это виды деятельности, плохо согласующиеся друг с другом.
«Самый безумный энергетический проект в мире», — гласит статья в журнале
Оказалось, что штаб-квартира Администрации морского парка находится в Таунсвилле, в полупустом торговом центре. На второй день моего пребывания в городе я отправилась туда, чтобы поговорить с главным научным руководителем управления Дэвидом Вахенфельдом.
— Если бы мы были решительнее в отношении изменения климата тридцать лет назад, я не знаю, состоялся бы у нас этот разговор, — сказал мне Вахенфельд. На нем была темно-синяя рубашка поло с вышитым символом Австралийского содружества, на котором изображен кенгуру, пристально смотрящий на эму. — Скорее всего, мы бы сказали, что нам достаточно просто защищать морской парк, а риф сам о себе позаботится.
Однако, по его словам, положение сейчас таково, что людям придется вмешаться. Совместно с различными университетами и исследовательскими организациями администрация планировала потратить не менее 100 млн австралийских долларов (около $70 млн американских) на изучение различных способов помочь рифу. Среди них: запуск подводных роботов для повторного засева поврежденных рифов, разработка какой-то ультратонкой пленки для затенения рифов, подача воды из глубины на поверхность для охлаждения кораллов и метод, получивший название «осветление облаков». Последний вариант подразумевает распыление крошечных капель соленой воды в воздухе для создания своего рода искусственного тумана. Соленый туман, по крайней мере теоретически, должен образовывать светлые облака, которые будут отражать солнечный свет обратно в космос и тем самым противостоять глобальному потеплению.
Вахенфельд сказал мне, что новые технологии, вероятно, придется применять в комплексе, чтобы, например, робот мог доставить генетически улучшенных личинок на риф, затененный тонкой пленкой или искусственным туманом.
— У нас масса потрясающих инновационных идей, — сказал он.
В тот вечер я снова поехала в Морской симулятор. Рядом с парковкой копошилась в земле семейка диких свиней. Представители этого синантропного вида лоснились от жира и, похоже, были вполне довольны жизнью. Постепенно студенты и исследователи заполняли помещение. Когда искусственное солнце зашло над искусственным морем, все снова озарилось красными огоньками фонариков, которые метались в полумраке, как светлячки.
Пришли все, кто был здесь прошлой ночью. Помимо команды Ван Оппен я узнала группу, которая планировала заморозить гаметы кораллов, чтобы застраховаться на случай апокалипсиса, и еще одну, которая хотела изменить эмбрионы кораллов на генетическом уровне. Появились и новые лица. Из Сиднея прилетела команда кинематографистов. (Мне пришло в голову, что если все прочие были коралловыми вуайеристами, то киношников можно было назвать порнографами.)
Пол Хардисти, глава института, заведующего Морским симулятором, тоже пришел на шоу. Хардисти, родом из Канады, высокий и поджарый, как ковбой. Я спросила его о будущем рифа. Он казался хмурым и в то же время был полон энтузиазма.
— Мы же тут не коралловый садик вырастить хотим, — сказал он. — Речь о крупномасштабных вмешательствах, на уровне всего рифа. Так что, как нам кажется, задача действительно чрезвычайно сложная, но выполнимая — ведь здесь работают лучшие умы в мире.
Для продолжения исследований Морской симулятор будет расширяться; по словам Хардисти, если я снова приеду через несколько лет, он будет вдвое больше.
— Одной волшебной таблеткой делу не поможешь, — продолжал он. — Рифы можно спасти сочетанием нескольких методов, например «осветления облаков» и «управляемой эволюции». Нужно будет подключить инженеров, потому что в случае изменения ситуации понадобится действовать быстро. Еще придется позаимствовать технологии у крупных фармацевтических компаний, потому что нам потребуются механизмы массовой доставки наших средств к кораллам. Например, ну, не знаю, может, мы будем использовать мелкие гранулы.
Вокруг нас все кружились рубиновые огни.
— До чего же это самонадеянно и высокомерно — считать, что нам никто не нужен, кроме нас самих, — сказал в заключение Хардисти. — Мы же тоже жители Земли. Впрочем, что-то меня потянуло на философию. Поеду лучше домой, хоккей посмотрю.
Поделиться книгой: