Психотерапия и экзистенциализм. Избранные работы по логотерапии

Задолго до процитированного исследования логотерапевты заметили этот эффект. Нам известно пагубное воздействие того, что мы называем «экзистенциальным вакуумом», – он возникает при фрустрации воли к смыслу, упомянутой выше. Ощущение полной и окончательной бессмысленности жизни часто приводит к определенному типу невроза, известного в логотерапии как ноогенный. В его основе – духовная проблема, моральный конфликт или экзистенциальный вакуум. Но другие виды неврозов также вторгаются в этот вакуум! Никакая психотерапия не может быть завершена, никакой невроз любого вида не может быть полностью и окончательно преодолен, если эту внутреннюю пустоту, в которой процветают невротические симптомы, не заполнить дополнительно логотерапией, применяемой как неосознанно, так и запланированно.

Я не хочу, чтобы вы решили, будто экзистенциальный вакуум представляет собой психическое заболевание. Сомнение в том, что в бытии есть смысл, – это экзистенциальное отчаяние. Его можно охарактеризовать скорее как духовный дисбаланс, чем как психическое расстройство. В таком случае логотерапия проявляет себя шире, чем просто метод лечения: она дает задание всем профессионалам в области консультирования. Человеку свойственно искать смысл в жизни и даже сомневаться в том, что его можно найти. Здесь нет ничего патологического.

Теперь нам ясно, насколько психическое здоровье зависит от адекватного напряжения, которое возникает, например, из-за непреодолимой пропасти между тем, чего человек уже достиг, и тем, что ему только предстоит совершить. Разрыв между тем, кто я есть, и тем, кем я должен стать, – это часть бытия, и, следовательно, он необходим для психического благополучия. Поэтому мы не должны проявлять робость и нерешительность ни в том, чтобы сталкивать человека с потенциальным смыслом, который он должен реализовать, ни в пробуждении из латентного состояния его воли к смыслу. Логотерапия помогает человеку осознать оба явления: 1) смысл, который, так сказать, ждет от человека своей реализации, 2) волю к смыслу, которая, так сказать, ждет, чтобы ей предложили задачу и даже больше – миссию. Именно поэтому логотерапия представляет собой аналитическую процедуру: она делает оба процесса осознаваемыми. Однако это не что-то психическое, а ноэтическое, не только субчеловеческое, но и собственно человеческое.

Если на нас возложена задача исполнить уникальный смысл – это то, чего не стоит избегать и бояться. Психодинамическая интерпретации ставит во главу угла принцип гомеостаза. Согласно ему, поведение человека обусловлено тем, чтобы удовлетворить влечения и инстинкты и примирить три аспекта психики: ид, эго и супер-эго. Также оно направлено на адаптацию в обществе и поддержание собственного биопсихосоциального равновесия. Но по своей сути человеческое бытие – это самотрансценденция и не может сводиться к самоактуализации. Главная цель человека не в актуализации «я», а в реализации ценностей и смысла, которые следует искать в окружающем мире, а не внутри него самого или его психики как закрытой системы.

На самом деле человеку нужен не гомеостаз, а то, что я называю ноодинамикой: такое напряжение, которое поддерживает его устойчивую ориентацию на актуализацию конкретных ценностей и на реализацию смысла его личного существования. Именно так обеспечивается психическое здоровье. Бегство от каких бы то ни было стрессов может привести к тому, что человек станет жертвой экзистенциального вакуума.

Человек нуждается не столько в состоянии покоя и отсутствии напряжения, сколько в стремлении достичь чего-то стоящего. Ему требуется не столько разрядка напряжения, сколько вызов со стороны конкретного смысла его личного бытия. Реализовать этот смысл должен только сам человек, и никто другой. Напряжение между субъектом и объектом не подрывает ментальное благополучие и целостность, а, наоборот, поддерживает их. В случае невроза это утверждение еще более справедливо. Интеграция субъекта предполагает направленность на объект. Когда архитекторы хотят укрепить ветхую арку, они повышают возлагаемую на нее нагрузку, чтобы обеспечить более плотное соединение. Так и терапевты, желающие укрепить психическое здоровье своих пациентов, не должны бояться увеличивать бремя их ответственности, чтобы те реализовали смысл своего существования.

VI. Психиатрия и поиск смысла человеком

[109]

Сегодня психиатры все чаще сталкиваются с новым типом пациентов, с новым классом неврозов и с новым видом страданий, для которых наиболее характерно то, что они не представляют собой заболевания в прямом смысле этого слова. Это явление привело к изменению функции (или, лучше сказать, миссии) современной психиатрии. В таких случаях традиционные методы лечения оказываются все менее действенными.

Этот феномен, с которым нередко приходится иметь дело психиатрам, я называю экзистенциальным вакуумом. Под ним я подразумеваю переживание полного отсутствия или утраты конечного смысла существования, который сделал бы жизнь значимой. Возникающее в итоге состояние внутренней пустоты – одна из главных проблем современной психиатрии. В логотерапевтической концепции это явление также известно как экзистенциальная фрустрация, или фрустрация воли к смыслу.

Это понятие в логотерапии обозначает самую глубинную мотивационную силу в человеке. Фрейдистский психоанализ ставит во главу своей мотивационной теории принцип удовольствия[110] – иными словами, волю к удовольствию, а индивидуальная психология Адлера опирается на то, что обычно именуют волей к власти. В отличие от этих двух направлений, согласно логотерапии человеком движет прежде всего поиск смысла, стремление его реализовать и тем самым актуализировать как можно больше ценностных возможностей. Короче говоря, человек мотивирован волей к смыслу.

В прежние времена люди, разочаровавшись в своей воле к смыслу, вероятно, обращались к пастору, священнику или раввину. Сегодня они устремляются в клиники и врачебные кабинеты. В итоге психиатр оказывается в затруднительном положении: теперь к нему чаще приходят с человеческими проблемами, а не со специфическими клиническими симптомами. Поиск смысла – это не патология, а вернейший признак принадлежности к человеческому роду. Даже если этот поиск безуспешен, его все равно нельзя считать признаком заболевания. Это духовный дистресс, а не психическое расстройство.

Как клиницист должен ответить на этот вызов? Он привык изучать ситуацию только с медицинской точки зрения, такова традиция. Поэтому психиатр вынужден рассматривать проблему как проявление патологии. Кроме того, он побуждает пациента воспринимать его тяжелое состояние как заболевание, от которого нужно излечиться, а не как вызов, который следует принять. Таким образом, человек лишается возможности достичь результата в своей духовной борьбе.

Редукционизм пока доминирует, но призываю терапевтов не соблазняться им, чтобы не обесценивать озабоченность человека смыслом и ценностями до уровня «ничего иного, как» защитного механизма, реактивного образования или рационализации. Такое «ничто иное»[111] человеческих проявлений действительно является одной из основных черт редукционистского образа человека. Но насколько разумно основывать терапию или даже начинать лечение, например, с утверждения Фрейда о том, что философия есть «не более чем» форма сублимации подавленной сексуальности?[112] Здоровая философия жизни может стать самым ценным активом для психиатра, когда он лечит пациента, находящегося в состоянии крайнего отчаянии. Вместо того чтобы упрямо пытаться свести смысл и ценности к их заявленным психодинамическим корням или вывести их из психогенетических истоков, психиатр должен принимать эти феномены как таковые, а не стараться втиснуть их в прокрустово ложе предвзятых представлений об их функции и происхождении. Сохранить человечность в человеческих проявлениях – это именно то, что пытался сделать феноменологический подход, предложенный Гуссерлем и Шелером.

Безусловно, и смысл человеческого существования, и воля человека к смыслу доступны только при подходе, выходящем за плоскость чисто психодинамических и психогенетических данных. Мы должны войти, или, лучше сказать, последовать за человеком, в измерение исключительно человеческих проявлений, то есть в духовное измерение бытия. Чтобы избежать путаницы, возникающей из-за того, что понятие «духовный» обычно носит в английском языке религиозный оттенок, я предпочитаю говорить о ноэтическом (в противовес психическому) и о ноологическом (в противовес психологическому) измерениях. Ноологическое измерение следует определять как то, где локализуются специфически человеческие проявления.

Через чисто психологический анализ человеческие проявления как бы выводятся из ноологического пространства и переходят в психологическую плоскость. Такая процедура называется психологизмом[113]. Она влечет за собой потерю целого измерения. Более того, утрачивается измерение, позволяющее человеку подняться над биологией и психологией своего существования. Это важный вопрос, так как выход за пределы этих основ и, следовательно, самого себя означает сам акт бытия. Я бы сказал, что самотрансценденция составляет суть экзистенции, а экзистенция, в свою очередь, представляет собой специфически человеческий способ существования. По мере того как последний преодолевает рамки психологической системы отсчета, адекватный подход к существованию превращается из психологического в экзистенциальный.

Это утверждение также справедливо для терапии. Логотерапия сосредоточена на смысле жизни и на поиске его человеком. Логос означает «смысл», а также «дух». Поэтому логотерапия полностью принимает во внимание духовное, или ноологическое, измерение. Таким образом, она может вместить в себя и использовать внутреннее различие между ноэтическим и психическим аспектами человека. Несмотря на это онтологическое различие между ноэтическим и психическим, между духом и разумом, наша многомерная концепция человека позволяет не только сохранить антропологическую целостность и единство, но и поддерживать его. Когда мы рассуждаем о человеке с точки зрения его духовного, ментального и телесного уровней, или слоев, вполне можно предположить, что эти аспекты отделимы друг от друга. Однако нельзя утверждать, что восприятие человека в многообразии его измерений разрушило бы целостность и единство, присущие ему.

В нашей «димензиональной онтологии» имеется практический подтекст. Я имею в виду специфическую способность человека к самоотстранению. Выходя в ноологическое измерение, он может абстрагироваться от своего психологического состояния. Эта способность к самоотстранению, присущая исключительно человеку, в логотерапии используется, в частности, для борьбы с патологическими проявлениями в рамках психологического измерения, а именно с невротическими и психотическими симптомами. Делая акцент на ответственности как важнейшем качестве бытия, мы далеки от того, чтобы заявлять человеку, что он сам повлиял на возникновение своих невротических или даже психотических симптомов. Тем не менее логотерапия допускает, что он отвечает за свое отношение к ним, поскольку наделен свободой. Человек не может освободиться от обстоятельств, но волен занять определенную позицию, выбрать отношение к этим обстоятельствам. То, что называется парадоксальной интенцией, представляет собой логотерапевтическую технику, в которой используется как раз способность человека к ноопсихической отстраненности.

Многомерный взгляд позволяет избежать не только психологизма, но и ноологизма. Спиритуализм – это не менее одностороннее мировоззрение, чем материализм. Монизм, духовный или материальный, не столько раскрывает мнимое единство мира, сколько выдает свою узость.

Примером вопиющего ноологизма может служить утверждение некоторых психиатров, что пациент с эндогенной депрессией не просто чувствует себя виноватым, но действительно виновен («экзистенциально виновен») и именно поэтому он и болеет. Я считаю депрессию такого типа скорее соматогенной, нежели ноогенной или даже психогенной по происхождению. Этот соматогенный психоз, в свою очередь, порождает ненормальное осознание вины, которое обычно связывают с «состоянием человека». Я бы сравнил это с рифом, который появляется из-под воды во время отлива. Мы же не будем утверждать, что риф вызывает отлив. Точно так же вина не приводит к психотической депрессии. Наоборот, депрессия (эмоциональный отлив, так сказать) привела к столь острому чувству вины. Но представьте себе потенциальный эффект от столкновения психотического пациента с такой спиритуалистической, даже моралистической интерпретацией его болезни в терминах «экзистенциальной вины»[114]. Этим можно подтолкнуть его к суициду.

В экзистенциальном вакууме как таковом нет ничего патологического. Тем не менее он может привести к невротическим заболеваниям, для которых логотерапия ввела термин «ноогенный невроз». Невроз – это не результат конфликта инстинктов или столкновений между требованиями эго, ид и супер-эго, а, скорее, следствие духовных проблем и экзистенциальной фрустрации. Что требуется в таких случаях, так это работа с пациентом, сфокусированная как на духе, так и на смысле. Именно такова логотерапия. Однако ее можно применять при психогенных и даже соматогенных неврозах и как психотерапевтический подход, и как процедуру. Приведу пример: гипертиреоз[115] вызывает склонность к тревожным состояниям, на которые пациент часто реагирует так называемой упреждающей тревогой, или страхом ожидания. То есть он боится рецидива, и само ожидание такого приступа снова и снова провоцирует его. Все чаще пациент попадает в ловушку механизма обратной связи между первичным соматическим состоянием и вторичной психической реакцией. На этот порочный круг необходимо воздействовать как с соматической, так и с психической стороны. Повлиять на психическую сторону позволяет логотерапия, а конкретнее – парадоксальная интенция, которая «утихомиривает ветер в парусах» страха. Транквилизаторы помогают справиться с соматическими проявлениями расстройства. По моим наблюдениям, скрытая тетания[116] часто приводит к клаустрофобии, тогда как умеренный гипертиреоз – к агорафобиям. Первый транквилизатор в континентальной Европе (я разработал его еще в 1952 году, до бума на «Милтаун») зарекомендовал себя как наиболее эффективное средство при соматогенных фобиях.

Как правило, механизм обратной связи, называемый страхом ожидания, развивается в условиях экзистенциального вакуума. Заполнение этого вакуума предотвращает рецидив у пациента. Его переориентация на смысл и цель, как и отвлечение от навязчивых идей и компульсивных действий, позволяет устранить эти симптомы. В таких случаях очаг патологии – психологический или даже биологический, но ресурс терапии, то есть терапевтическое средство, – ноологический. Как утверждает Эдит Вайскопф-Джоэлсон, «логотерапию можно также применять как неспецифическую терапию: неврозы, вызванные психосексуальными расстройствами в детстве, во взрослом возрасте можно облегчить с ее помощью»[117].

Мы не считаем, что логотерапия может быть специфической в каждом случае. Вот почему при психогенных неврозах она скорее дополняет, чем заменяет обычную психотерапию. Возникает вопрос: действительно ли специфичны методы лечения, которые так называются? Что касается психоанализа, Джозеф Вольпе[118] недавно представил «обзор исследований, содержащих информацию о 249 пациентах, у которых невротические симптомы либо исчезли, либо заметно ослабли в результате применения различных видов психотерапии, кроме психоанализа». Вольпе пришел к выводу, что «эти свидетельства (всего четыре рецидива – 1,6 %) противоречат психоаналитическим прогнозам о нестойкости выздоровления, достигнутого без помощи психоанализа, и устраняют главную причину, по которой анализ рассматривается как предпочтительное средство для лечения невротических страданий». «Другими словами, – добавляет он, – то, что психоаналитическая теория считает необходимым для устойчивого выздоровления, на самом деле необходимым не является. Означает ли это, что и предпосылки к неврозу, выделяемые в психоанализе, на самом деле таковыми не являются?»[119] Должен сказать, по крайней мере, это демонстрирует, что психоанализ не так специфичен, как считают его приверженцы. Многие авторы в этой области уже давно отмечали, что один и тот же случай допускает множество теоретических интерпретаций. Однако различные методы, основанные на этих интерпретациях, дают одинаковые терапевтические результаты. Что бы ни было решающим фактором, если различные методы приводят к примерно одинаковым терапевтическим результатам, то вполне возможно, что эффект объясняется не методикой в первую очередь. Видимо, важны человеческие отношения между врачом и пациентом. Имеет значение личная встреча, или, как говорил Ясперс, «экзистенциальная коммуникация». «Теплая, личная, человеческая встреча двух индивидов, – уверяет Карл Роджерс, – более эффективна как условие для изменений, чем самый точный набор техник и методов, проистекающих из теории обучения или оперантной обусловленности»[120]. Он же пишет: «Изменение личности инициируется установками, существующими у терапевта, в большей степени, чем его знаниями, его теориями или его техниками… Это может быть опыт переживания более непосредственного, более гибкого, с большим принятием, что является существенной характеристикой терапевтических изменений, более важной, чем, например, достижение инсайта, проработка переноса или изменение я-концепции»[121].

Следующий пример демонстрирует, до какой степени просто встреча между врачом и пациентом может быть действенной даже без малейшего применения какой-либо техники. Молодая американка, студентка музыкального факультета, пришла ко мне в Вене на сеанс анализа. Поскольку она говорила на ужасном сленге, в котором я не мог понять ни слова, я попытался направить ее к врачу-американцу, чтобы он выяснил, что побудило ее обратиться ко мне за советом. Однако она не пошла к нему на прием, а когда мы случайно встретились на улице, объяснила: «Видите ли, доктор, как только я рассказала вам о своей проблеме, я почувствовала такое облегчение, что помощь мне уже не требовалась». Так что я до сих пор не знаю, зачем она приходила ко мне.

Вот случай терапии без всякой методики. Этот рассказ следует дополнить примером процедуры в высшей степени техничной. Однажды утром в 1941 году мне позвонили из гестапо и приказали явиться в штаб. Я ехал туда с мыслью, что меня немедленно отправят в концлагерь. В одном из кабинетов меня ждал гестаповец. Он начал нашу беседу с жесткого допроса, но вскоре сменил тему и стал расспрашивать меня, как действует психотерапия, что такое невроз и как лечить фобию. Затем он стал подробно рассказывать о случае «его друга». Конечно, я догадался, что он хочет обсудить со мной свои проблемы, и провел короткую терапевтическую сессию в крайне обезличенной форме. Я посоветовал ему сказать «своему другу», что при возникновении тревоги ему стоит поступить так-то и так-то. Этот сеанс был основан на отношениях не «я – ты», а «я – он». Во всяком случае, гестаповец задержал меня на несколько часов, в течение которых я вот так, косвенно, общался с ним. Естественно, мне не было суждено узнать об эффекте этой кратковременной терапии. Однако на тот момент она оказалась спасительной для меня и моей семьи: мы оставались в Вене целый год, пока нас все же не отправили в концлагерь.

Помимо таких исключительных ситуаций, две крайности, встреча врача с пациентом и методика работы, – это чисто теоретические вопросы. На практике все происходит между этими двумя крайними полюсами. Ни одним из них нельзя пренебрегать или их недооценивать.

Во-первых, не следует противопоставлять эти крайности, то есть превращать встречу с пациентом в техническое поле боя. Техника, по самой своей природе, стремится овеществить все, к чему прикасается. Что до участников терапевтического взаимодействия, то человек рассматривается как нечто – res (субстанция). Конечно, можно обвинять Декарта в дихотомии между res extensa (протяженная субстанция) и res cogitans (мыслящая субстанция). Но я думаю, что Декарт должен был пойти дальше, чем он сделал. Он должен был отказать человеку не только в атрибуте extensa, но и в атрибуте res.

Поклонение технике вместо личной встречи с пациентом предполагает превращение человека не только в субстанцию, но и в средство для достижения цели. Согласно второй версии категорического императива Канта, ни один человек никогда не должен рассматриваться как простое средство для достижения цели. Я сомневаюсь, что существует область, в которой разница между потаканием или воздержанием от превращения человека в простое средство для достижения цели была бы более явной, чем в случае с политикой. Осмелюсь сказать, что наиболее существенны различия между политиками, которые считают, что цель оправдывает средства, и теми их коллегами, которые понимают, что есть средства, способные осквернить даже самую святую цель.

Видеть в человеке лишь средство для достижения цели – это то же самое, что манипулировать им. Что касается проблемы, когда личной встречей жертвуют ради техники, нам следует прислушаться к мнению Рудольфа Дрейкурса[122]. Он предупреждает нас, что «допущение, при котором техника переноса становится основным терапевтическим инструментом, ставит терапевта в позицию превосходства, так как дает ему возможность манипулировать пациентом в соответствии со своей подготовкой и терапевтическими схемами»[123].

Действительно, в Монреале на Макгилловской конференции по проблемам депрессии и связанных с ней состояний «некоторые докладчики указывали на большие риски шоковой и медикаментозной терапии и на то, что медицинская помощь может стать механической, а в пациенте перестанут видеть человека». Думаю, опасны не столько шоковая терапия или медикаменты как таковые, сколько чрезмерно технический подход, который преобладает в работе многих врачей. Полагаю, в том, что касается психотерапии, эта опасность даже выше. Важна не методика – имеет значение врач, который ее применяет, а точнее, смысл, который он в это вкладывает. И психотерапию можно проводить так, что «не видеть в пациенте человека», а его психику расценивать просто как набор механизмов.

Даже если сохраняется личный характер встречи врача и пациента, отношения «я – ты» не следует рассматривать как замкнутую систему. Карл Бюлер[124] в своей теории языка различает три позиции: с точки зрения говорящего, язык – это средство выражения; с точки зрения того, с кем он говорит, язык – средство обращения; а с точки зрения предмета, о котором говорят, язык – это презентация. Должен сказать, что третий аспект упускается из виду всякий раз, когда забывают, что терапевтические отношения не исчерпываются просто личным взаимодействием двух субъектов, но зависят от предмета, по поводу которого субъекты взаимодействуют. Таким предметом обычно является некий факт, который пациенту предстоит осознать. В частности, он должен понять, что существует смысл, ожидающий реализации. Таким образом, терапевтические отношения как бы открываются в мир. Однако и мир следует рассматривать как задание и вызов.

Принцип логотерапии состоит в том, что самотрансценденция представляет собой суть существования. Это значит, что существование аутентично только в той мере, в какой указывает на нечто, выходящее за его пределы. Бытие человека не обладает своим собственным смыслом. Мы говорили, что человека нельзя воспринимать как средство для достижения цели. Означает ли это, что конечная цель – в нем самом и что он предназначен и призван актуализировать себя? Я бы сказал, что человек реализует и актуализирует ценности. В первую очередь он обретает себя настолько, насколько теряет себя же ради чего-то или кого-то, ради дела, или ближнего, или Бога. Борьба человека за свое «я», за собственную идентичность обречена на неудачу, если она не посвящена чему-то за пределами его «я», чему-то выше его «я». Как говорит Ясперс, «человек становится тем, кто он есть, благодаря тому делу, которое он сделал своим».

Человеческое бытие бессмысленно, если оно не связано с неким свободно выбранным смыслом. Акцент делается именно на свободном выборе. После поездки в Москву один выдающийся американский психоаналитик сказал, что по ту сторону железного занавеса люди менее невротичны, потому что перед ними стоит больше задач. Выступая перед краковскими психиатрами, я сослался на это наблюдение, но заметил, что, хотя Запад ставит перед человеком меньше задач, чем Восток, он оставляет ему право решать, какие из них выполнять. Если же человеку отказано в такой свободе, он становится лишь шестеренкой, у которой есть функции, но нет возможности выбирать.

Психотерапию, ставящую пациента перед выбором смысла и цели, вероятно, можно покритиковать за то, что она слишком многого от него требует. Однако на самом деле современному человеку больше угрожает недостаток требований, чем их избыток. Существует не только патология стресса, но и патология отсутствия напряжения. В эпоху экзистенциальной фрустрации нам следует опасаться не столько напряжения как такового, сколько его отсутствия, вызванного потерей смысла. Я считаю опасным заблуждением для психического здоровья мнение, что человек в первую очередь нуждается в гомеостазе à tout prix[125]. Что действительно нужно человеку, так это разумное напряжение, вызванное появлением смысла, который он должен реализовать. Это напряжение присуще человеку и, следовательно, необходимо для его психического благополучия. То, что я называю ноодинамикой, – это динамика в поле напряжения между полюсами, на одном из которых человек, а на другом – приглашающий его смысл. Ноодинамика выстраивает человеческую жизнь, подобно магнитному полю, структурирующему железные опилки. В отличие от психодинамики, ноодинамика оставляет человеку свободу выбора между исполнением или отказом от смысла, ожидающего осуществления.

Теодор Котчен исследовал связь между понятием смысла и психическим здоровьем. Он составил опросник и предложил его двум контрольным группам: пациентам с психическими расстройствами и здоровым людям. Результаты эмпирически подтвердили концепцию психического здоровья, предложенную «логотерапией или любой другой разновидностью» экзистенциального анализа: разум здоров тогда, когда у него есть достаточный запас смысла.

В 1899 году Джеймс Джексон Патнэм[126] прочитал перед Массачусетским медицинским обществом лекцию «Не только болезнь, но и человек». На мой взгляд, это название означает, что врач должен заниматься не только болезнью, но и отношением больного к ней. Через правильное отношение неизбежные страдания превращаются в героические и победоносные подвиги. Вот почему жизнь не лишена смысла до последнего вздоха, до самой смерти человека. И даже после смерти жизнь не теряет своего смысла, ибо он состоит не в сохранении чего-либо для будущего, а, скорее, в сбережении для прошлого. Там он сохраняется навсегда.

Эдит Вайскопф-Джоэлсон утверждает, что, присваивая неизбежным страданиям статус позитивной ценности, логотерапия «может помочь противостоять определенным нездоровым тенденциям в современной культуре Соединенных Штатов, где неизлечимо больному предоставляется очень мало возможностей гордиться своими страданиями и считать, что страдания облагораживают, а не унижают. Таким образом, бремя несчастного увеличивается, так как он не только несчастен, но и стыдится быть несчастным».

«Еще один аспект логотерапевтической философии относится к понятию времени, – заключает Эдит Вайскопф-Джоэлсон. – Прошлое человека видится неким хранилищем всего, что он создал, – надежно и неизменно материализованных возможностей, а будущее состоит из возможностей, которые еще предстоит материализовать. Таким образом, прошлое человека – это часть его жизни, в которой он преодолел преходящее и достиг вечности. Такая позитивная оценка прошлого может в определенной степени нейтрализовать страх старения и смерти и компенсировать дискомфорт людей среднего и пожилого возраста в таких культурах, как культура Соединенных Штатов, где подчеркивается ценность молодости. Особенно такие философские размышления могут быть полезны для женщин при лечении климактерических нарушений»[127].

Однако конечный смысл жизни человека – это предмет не столько интеллектуального познания, сколько экзистенциальной приверженности. Он глобальнее и превосходит интеллектуальные способности такого бренного существа, как человек. Через свою личную веру человек занимает позицию и делает выбор. Когда пациент твердо стоит на позициях веры, будет справедливо опираться на его религиозные убеждения; не возбраняется использовать эти духовные ресурсы для достижения терапевтического эффекта[128].

Я столкнулся с этим, когда один раввин обратился ко мне и рассказал свою историю. Он потерял первую жену и шестерых детей в концентрационном лагере Освенцим, где их отравили газом, а сейчас выяснилось, что его вторая жена бесплодна. Я придерживаюсь мнения, что смысл жизни не заключается только в размножении, ибо, будь оно так, жизнь сама по себе стала бы бессмысленной. То, что само по себе бессмысленно, не может быть наполнено смыслом только за счет своего продолжения. Однако раввин смотрел на свое бедственное положение как ортодоксальный еврей. Он отчаивался, потому что у него не было сына, который после смерти читал бы по нему поминальную молитву кадиш[129]. Но я не хотел сдаваться и предпринял последнюю попытку помочь ему, спросив, надеется ли он снова встретиться со своими детьми на небесах. Мой вопрос вызвал у него слезы: так и выяснилась истинная причина его горя. Как он объяснил, его дети – невинные мученики, поэтому им уготовано самое достойное место на небесах. Он же, старый грешный человек, не может рассчитывать, что попадет туда. Но я упорствовал и возразил: «А если допустить мысль, что именно здесь и заключен смысл того, что вы пережили своих детей? Чтобы вы очистились за годы страданий и наконец, не будучи столь невинным, как ваши дети, удостоились возможности присоединиться к ним на небесах? Разве не сказано в Книге псалмов, что Бог собирает все слезы?[130] Поэтому, возможно, ваши душевные муки были не напрасны». Впервые за много лет этот человек почувствовал облегчение. Его страдания предстали перед ним в новом свете, который я на них пролил, и он смог переоценить их в понятных ему словах.

Истинная и адекватная теория человека должна следовать за ним в измерение специфически человеческого феномена, то есть в ноологическое измерение. Но она будет неполной, если не признает сущностную открытость человеческого бытия для более высокого измерения. Человек, безусловно, конечен. Однако в той мере, в какой он осознает свою конечность, он и преодолевает ее.

VII. Логотерапия и вызов страдания

[131]

Ничто в целом мире не лишено смысла, страдание меньше всего.

Оскар Уайльд. De profundis. Тюремная исповедь[132]

Стало модным обвинять экзистенциальную философию в чрезмерном внимании к трагическим аспектам человеческого существования. Мишенью для такого рода упреков была выбрана логотерапия, которая считается одной из школ экзистенциальной психиатрии. Действительно, она сосредоточена на таких аспектах, как смерть и страдание. Однако их не следует воспринимать как свидетельство пессимистических взглядов и предубеждений. Нам скорее приходится иметь дело с оптимистической позицией, а именно убежденностью в том, что даже смерть и страдание потенциально значимы. Поскольку логотерапия, как следует из ее названия, фокусируется на смысле, она не может избежать столкновения пациента с болью, смертью и виной, или, как я это называю, с трагической триадой человеческого существования.

Врач не должен уводить пациента от столкновения с этими тремя экзистенциальными фактами. Перед этим важным вызовом и необходимостью стоит современная психотерапия, так как в настоящее время вытесняются уже не инстинктивные стороны психики, а духовные устремления человека. Невроз больше нельзя считать способом бегства от сексуальности, как в Викторианскую эпоху. Сегодня невроз – это попытка скрыть экзистенциальные факты, и старомодная, односторонняя психодинамическая индоктринация вполне может отвлечь внимание от актуальных проблем, создавая у пациента пандетерминистское представление о себе, не допускающее изменений и роста. Теперь понятно, насколько прав был Артур Бёртон[133]: когда страх смерти без разбора отбрасывается прочь или сводится к страху кастрации, это приводит к отрицанию экзистенциального факта[134].

Смерть и страдание не изобретения логотерапии, они относятся к состоянию человека. Поэтому к ним не следует подходить как к простым случаям невезения или несчастья. Боль, смерть и вина неизбежны. Чем решительнее невротик пытается их отрицать, тем на большие страдания себя обрекает.

Хотя трагическая триада – несомненная часть бытия, ее пытаются рационализировать с позиций технического прогресса и сциентизма[135]. Но даже в Соединенных Штатах, где общество проникнуто верой в то, что рано или поздно наука устранит все трудности и неприятности, понимают, что человек все-таки не вечное, смертное существо, которое неизбежно столкнется со смертью, а еще раньше – со страданием.

Поскольку статья посвящена человеческой смертности и конечности жизни, я начну с этой грани трагической триады. Как учит логотерапия, сущностная бренность человеческого бытия придает жизни смысл. Если бы человек был бессмертен, он имел бы право все откладывать на потом; не нужно было бы ничего делать непосредственно здесь и сейчас. Только под давлением быстротечности жизни имеет смысл использовать уходящее время. На самом деле единственными преходящими аспектами жизни являются потенциальные возможности; как только нам удается актуализировать возможность, мы превращаем ее в реальность и, таким образом, сохраняем ее в прошлом. Однажды реализованная возможность становится вечной. Все, что существовало в прошлом, перестает быть конечным. В прошлом все скорее безвозвратно сохраняется, чем безвозвратно теряется.

Это утверждение справедливо независимо от того, есть ли вокруг еще кто-нибудь, кто может помнить или забыл то, что было. Я считаю совершенно субъективистской точку зрения, утверждающую, что все зависит от наличия индивидуальной памяти, только в которой все и может продолжаться. Естественно, Клеменс Бенда не избежал такой субъективистской интерпретации истинного онтологического положения дел, когда писал: «Очевидно, что прошлое существует только через свое воздействие на образы, которые имеют срок действия»[136].

Бесспорно, человек замечает только колючую стерню бренности и упускает из виду полные житницы прошлого, в которых раз и навсегда остаются его дела, радости и страдания. Ничто нельзя отменить и ни от чего нельзя избавиться; когда-то свершившееся – это все еще форма бытия, и более того – самая надежная его форма.

Я считаю, что логотерапевтическое отношение к прошлому подразумевает и активность, и оптимизм. Человек призван наилучшим образом использовать каждый миг своей жизни и делать правильный выбор в любой момент времени: предполагается, что он знает, как поступить, кого любить или как страдать.

Примерно две тысячи лет назад еврейский мудрец Гилель сказал: «Если я не займусь этой работой, то кто? И если я не приступлю к ней прямо сейчас, то когда? Но если я выполню ее только для себя, кем я тогда буду?» Первые две части этого высказывания предполагают, что каждый человек и его жизнь уникальны; каждый человек незаменим, и каждая человеческая жизнь неповторима. И сама эта уникальность каждого человеческого существа, как и его бытия, а также неповторимость каждого момента, наполненного особым и конкретным смыслом, взывающим к реализации, требуют от человека ответственности, в которой логотерапия видит сущность его бытия. Третья часть изречения Гилеля связана с тем фактом, что самотрансценденция есть главная, первостепенная особенность бытия, поскольку жизнь человека всегда указывает на нечто существующее за его пределами. Самотрансценденция всегда направлена на реализацию смысла, а не на самореализацию или на развитие потенциала человека.

Это означает активность. Что же касается оптимизма, то напомню вам слова Лао-цзы: «Исполнить свою судьбу – значит познать извечное». Я бы сказал, что это относится не только к выполнению задач, но и к нашим переживаниям и, что не менее важно, к страданиям, требующим мужества.

Сделанное невозможно отменить. Поскольку человек отвечает за свои действия, он не волен аннулировать совершённое им. Как правило, быть человеком означает быть свободным и ответственным. Исключение составляет переживание вины, когда человек продолжает нести ответственность, но он уже более не свободен. Если произвол есть свобода без ответственности, то вина есть ответственность без свободы, за исключением свободы выбора правильного отношения к вине. Благодаря правильному отношению неотвратимое страдание превращается в героическое и победоносное достижение. Точно так же и человек, потерпевший неудачу, не может изменить того, что было сделано, но раскаянием и покаянием может изменить себя. Все зависит от правильного отношения точно так же, как и в случае страданий. Разница в том, что правильное отношение – это правильная установка по отношению к самому себе. Профессор Фарнсворт из Гарвардского университета сказал в обращении к Американской медицинской ассоциации, что «перед современной медициной стоит задача расширения своей функции… По необходимости врачи должны обращаться к философии». Действительно, сегодня к врачам приходят те, кто в прежние времена направился бы к пастору, священнику или раввину. Люди сталкиваются скорее с философскими проблемами, чем с эмоциональными конфликтами. Более того, пациенты часто отказываются от общения со священниками.

Я бы сказал, что в тех случаях, когда врач имеет дело с неизлечимым заболеванием, он должен помочь пациенту выбрать правильное отношение к ситуации. Вполне может быть, что таким образом больной получит утешение. Логотерапевт с радостью и готовностью пойдет на этот риск. Я понимаю, что твердолобые психоаналитики протестуют против того, чтоб считать свою работу чем-то приносящим утешение. В то же самое время логотерапевт понимает свою задачу иначе. При необходимости, когда пациент беспомощен и находится в безвыходном положении, он не откажет больному в праве на утешение. Однако при этом логотерапевт не станет подменять свою медицинскую ответственность пасторскими функциями. Запрос на утешение превышает сугубо пасторскую заботу. «Проповедники уже не пастыри душ, скорее, таковыми стали врачи», – говорил Кьеркегор[137]. Более того, преодоление отчаяния пациента перед лицом неизлечимой болезни также становится вызовом для врача, и уже к нему обращены слова: «Утешайте, утешайте народ Мой» (Ис. 40: 1).

Как это происходит на практике, может показать следующий фрагмент из стенограммы интервью с пациенткой, записанного во время его демонстрации моим студентам. Пациентка восьмидесяти лет страдала от рака, давшего метастазы, так что ей нельзя было помочь хирургическим путем. Понимая это, она впала в глубокую депрессию.

Доктор Франкл. О чем вы думаете, когда оглядываетесь на свою жизнь? Была ли она стоящей?

Пациентка. Что ж, доктор, я должна сказать, что прожила хорошую жизнь. На самом деле прекрасную жизнь. Я должна благодарить Господа за то, что он дал мне. Я ходила в театры, на концерты и так далее. Видите ли, доктор, бывала там с семьей, в доме которой я много десятилетий служила горничной, сначала в Праге, а потом в Вене. И за радость всех этих чудесных переживаний я благодарна Господу.

Тем не менее я чувствовал, что у нее есть сомнения, касающиеся реализации конечного смысла ее жизни в целом. И именно по этой причине я хотел провести ее через эти сомнения. Но сначала я должен был спровоцировать их, а затем начать с ними борьбу – сразиться с ними, подобно Иакову, который противостоял ангелу, пока не получил от него благословение. Вот так и я собирался бороться с подавленным и безотчетным экзистенциальным отчаянием моей пациентки, пока не наступит момент, когда она тоже наконец сможет «благословить» свою жизнь, сказать ей «да», несмотря ни на что. Поэтому моя задача состояла в том, чтобы заставить ее задуматься о смысле своей жизни на сознательном уровне, а не в том, чтобы подавить сомнения.

Доктор Франкл. Вы говорите о чудесных переживаниях; но всему этому теперь придет конец, не так ли?

Пациентка (задумчиво). Собственно, теперь все заканчивается…

Доктор Франкл. Неужели вы думаете, что все прекрасные вещи в вашей жизни могут быть уничтожены и обесценены, когда приближается ваш конец? (И она знала, что это так!)

Пациентка (еще более задумчиво). Все эти замечательные вещи…

Доктор Франкл. Но ответьте мне: думаете ли вы, что кто-то может разрушить счастье, которое вы испытали? Может ли кто-нибудь вычеркнуть это?

Пациентка (повернувшись ко мне). Вы правы, доктор; никто не может вычеркнуть это!

Доктор Франкл. Или кто-нибудь может стереть все то добро, что было в вашей жизни?

Пациентка (все больше вовлекаясь эмоционально). Это никому не под силу!

Доктор Франкл. То, чего вы достигли и что завершили…

Пациентка. …никому не стереть!

Доктор Франкл. Или то, что вы мужественно и честно пережили, – может ли кто-нибудь удалить это из мира, удалить из прошлого, в котором все это хранится?

Пациентка (растроганная до слез). Никто не может удалить это! (Пауза.) Правда, мне пришлось так много страдать, но я также старалась быть мужественной и стойкой, принимая удары жизни. Видите ли, доктор, я считала свои страдания наказанием. Я верю в Бога.

По сути, логотерапия – это светский подход к клиническим проблемам. Однако, когда пациент стоит на твердой почве религиозной веры[138], нет ничего плохого, чтобы добиться терапевтического эффекта, обращаясь к религиозным убеждениям пациента, и таким образом привлекать его духовные ресурсы. Для этого логотерапевт может попытаться поставить себя на место пациента. Именно это я и сделал.

Доктор Франкл. Но разве страдание иногда не может быть вызовом? Разве нельзя представить, что Бог хотел увидеть, как выдержит это Анастасия Котек? И возможно, он должен признать: «Да, она сделала это очень храбро». А теперь ответьте мне: может ли кто-нибудь удалить из мира такое достижение и свершение, фрау Котек?

Пациентка. Конечно, никто не может этого сделать!

Доктор Франкл. Все это останется, не так ли?

Пациентка. Да!

Доктор Франкл. Кстати, у вас не было детей, не так ли?

Пациентка. Действительно, у меня их не было.

Доктор Франкл. Вы думаете, что жизнь имеет смысл только тогда, когда у тебя есть дети?

Пациентка. Если это хорошие дети, почему бы им не стать благословением?

Доктор Франкл. Верно, но вы не должны забывать, что, например, у величайшего философа всех времен Иммануила Канта не было детей. Но кто осмелится усомниться в необычайной осмысленности его жизни? Я, скорее всего, думаю, что, если бы дети были единственным смыслом жизни, жизнь стала бы бессмысленной, потому что создание чего-то, что само по себе бессмысленно, было бы, естественно, самым бессмысленным делом. Что имеет значение и смысл в жизни, так это, скорее всего, достижения и завершение чего-то. И именно это вы сделали. Самого лучшего в своей жизни вы достигли через страдания. То, как вы их принимаете, стало примером для наших пациентов. Поздравляю вас с этим достижением и свершением, а также поздравляю ваших соседей по палате, которые имеют возможность наблюдать за вами и быть свидетелями вашей стойкости. (Обращаясь теперь к студентам.) Eссe homo![139] (Аудитория неожиданно взрывается аплодисментами.) Все хлопают вам, фрау Котек. (Теперь она плачет.) Эти аплодисменты посвящены вашей жизни, которая была большим свершением и настоящим достижением. Вы можете гордиться ею, фрау Котек. Немногие люди могли бы сказать о себе такое… Я считаю, ваша жизнь – это памятник. И никто не вправе лишить мир этого памятника.

Пациентка (овладев эмоциями). Профессор Франкл, ваши слова утешили меня. И обрадовали. Мне правда никогда не доводилось слышать ничего подобного… (Медленно и спокойно она уходит из аудитории.)

Похоже, пациентка успокоилась. Через неделю она умерла – «насыщенная днями»[140], подобно Иову. Однако в последнюю неделю своей жизни она уже не испытывала депрессии, а, наоборот, была исполнена веры и гордости! До этого фрау Котек признавалась доктору Герде Беккер, курировавшей ее в больнице, что она мучается, так как переживает из-за своей бесполезности. Благодаря нашему интервью она осознала, что ее жизнь имеет смысл и даже страдания не были напрасными. Последними словами, которые пациентка произнесла прямо перед смертью, были: «Моя жизнь – памятник. Так сказал профессор Франкл, обращаясь ко всей аудитории, ко всем студентам в лекционном зале. Моя жизнь не прошла даром…»

Так записано в отчете доктора Беккер. И мы можем с полным основанием утверждать, что, подобно тому же Иову, фрау Котек сошла в могилу, «как укладываются снопы пшеницы в свое время»[141].

VIII. Опыт групповой психотерапии в концентрационном лагере

[142]

Все изложенное в статье подкрепляется моим опытом и наблюдениями в концлагерях: Освенциме, Дахау и Терезиенштадте. Однако, прежде чем обсудить реальные ситуации индивидуальной и групповой психотерапии, считаю важным сказать несколько слов о психопатологии тюремной и лагерной жизни. Полагаю, это позволит лучше разобраться в синдромах, названных тюремными психозами, и особенно в том состоянии, которое во время Первой мировой войны было описано как «болезнь колючей проволоки».

В психологии лагерной жизни можно выделить три фазы: 1) первоначальный шок при поступлении в лагерь; 2) типичные изменения характера по мере пребывания; 3) освобождение.

Шок, связанный с попаданием в лагерь, по существу, представляет собой состояние паники, но паники, которая сопровождается мыслями о суициде. В самом деле, вполне понятно, что человек в ситуации, когда ему грозит «пойти в газ» (умереть в газовой камере), предпочитает или, по крайней мере, думает «пойти на проволоку», то есть броситься на заграждение, по которому пущен электрический ток.

С психиатрической точки зрения фазу первоначального шока можно отнести к аномальным аффективным реакциям. Но не будем забывать, что в такой аномальной ситуации, как заключение в концлагерь, такое «аномальное поведение» представляется нормальным.

Очень скоро состояние паники сменяется безразличием, и при этом мы подходим ко второй фазе – изменениям характера. Вместе с безучастностью возникает заметное раздражение, и в итоге психика узника характеризуется двумя состояниями: апатией и агрессивностью. И то и другое возникает оттого, что все усилия и намерения человека направлены на самосохранение, в то время как все, что связано с сохранением вида, отступает на второй план. Хорошо известно, что у заключенных отсутствует сексуальное влечение. Правда, на это влияют не только психические, но и соматические факторы. В целом можно сказать, что человек впадает в нечто вроде культурной спячки – все ради самосохранения.

Именно на это ссылались психоаналитики, бывшие среди заключенных. Они говорили о регрессии и об отступлении к более примитивным формам поведения. Иную интерпретацию предложил профессор Эмиль Утиц[143], находившийся со мной в одном из упомянутых выше лагерей. Он считал, что изменения характера следует понимать как шизоидные проявления[144]. Не углубляясь в теоретические детали, я бы дал более простое объяснение. Мы знаем, что, если человеку ограничивают сон и еду (паразиты!), он склонен как к раздражительности, так и к апатии. В лагере это заметнее из-за отсутствия никотина и кофеина – так называемых ядов цивилизации, функция которых как раз и заключается в подавлении раздражительности и преодолении апатии.

Также Эмиль Утиц толковал внутреннее состояние лагерных узников как временное существование[145]. Я же замечу, что у этого временного существования есть важная черта: ему нет конца. Ибо действительно нельзя было предвидеть, когда заключению придет конец. Таким образом, человек не мог сосредоточиться на своем будущем – на времени, когда вновь обретет свободу. Поскольку человеческое бытие имеет временную структуру, легко представить, что лагерная жизнь может привести к ее экзистенциальной утрате.

Есть прецедент, иллюстрирующий эту точку зрения. Из исследований Лазарсфельда и Цайзеля[146] мы знаем, как сильно на ощущение человеком времени влияет длительный период безработицы[147]. Как известно, нечто подобное происходит и в санаториях для хронических туберкулезных больных, подобные наблюдения можно найти в «Волшебной горе» Томаса Манна[148].

Таким образом, не имея возможности опереться на некую конечную точку в будущем, заключенный рискует сломаться. Возможно, вместо пространных рассуждений и теоретизирования стоит показать на примере, как влияет на вегетативные функции этот психофизический коллапс, возникающий при блокировке нормальной устремленности человека в будущее. В начале марта 1945 года один товарищ по лагерю рассказал мне, что с месяц назад, 2 февраля, ему приснился удивительный сон. Некий пророческий голос пообещал ему дать ответ на любой вопрос. Тогда мой товарищ спросил, когда же для него наступит конец войны. И голос произнес: «30 марта 1945 года».

Приближалось 30 марта, но ничто не указывало на то, что предсказание исполнится; 29 марта у моего товарища началась лихорадка с бредом; 30 марта он потерял сознание, а 31 марта он умер; его унес брюшной тиф. В тот день, 30 марта, когда он впал в беспамятство, война для него закончилась. Мы не ошибемся, если предположим, что из-за горького разочарования, к которому привел ход событий, снизились «биотонус» (определение Эвальда[149]), иммунитет, сопротивляемость организма, а дремавшая доселе инфекция сыграла роковую роль.

Подобные явления наблюдались и в массовом масштабе. Гибель множества узников между Рождеством 1944 года и Новым годом 1945-го можно было объяснить только тем, что заключенные стереотипно связывали надежды с крылатой фразой: «Рождество будем встречать дома». Рождество наступило, а они все еще не были дома, и пришлось отказаться от надежды попасть домой в обозримом будущем. Этого было достаточно, чтобы наступил спад жизненных сил, который для многих означал смерть.

В конечном счете психофизический коллапс зависел от духовно-нравственной позиции, которую был волен занять каждый! Хотя при входе в лагерь у человека отнимали все, даже очки и ремень, у него оставалась свобода выбирать отношение к ситуации, оставалась буквально до последнего мгновения, до последнего вздоха. Свобода вести себя «так или иначе» и выбор быть «тем или этим». Снова и снова находились те, кто умел подавлять свою раздражительность и преодолевать апатию. Это были люди, которые ходили по лагерным баракам и по местам сбора заключенных, подбадривали товарищей добрым словом здесь и делились последним куском хлеба там. Всеми своими действиями они подтверждали, что никогда не угадаешь, во что человека превратит лагерь: станет ли он типичным KZler (заключенным) или даже в таких условиях, в крайней пограничной ситуации останется человеком. В каждом случае только он принимал решение.

Поэтому не может быть и речи о том, чтобы заключенный неминуемо, автоматически подчинялся лагерной атмосфере. Благодаря тому, что в другом контексте я называл бы «дерзновенной силой человеческого духа», он имел возможность не поддаваться влиянию окружающей среды. Если мне и требовались доказательства того, что эта сила реальна, я нашел их в жестоких условиях концлагеря. Фрейд заявляет: «Давайте заставим голодать множество самых разных людей. С усилением императивного позыва к голоду все индивидуальные различия в людях стираются и вместо них появляется единое для всех выражение одной неутоленной потребности». Оказалось, что все совсем не так.

Безусловно, людей, посвятивших себя принципиальной возможности сохранения своей человечности, было немного. Sed omnia praeclara tarn difficilia quam rara sunt («Все прекрасное так же трудно, как и редко»[150]) – этими словами Спиноза[151] заканчивает свою «Этику». Хотя сохранить человечность смогли немногие, они показали пример другим, и этот пример вызвал цепную реакцию, характерную для такой модели поведения. В дополнение к известному изречению поэта можно сказать, что хороший пример плодотворен и порождает благо.

В любом случае нельзя утверждать, что эти люди деградировали; напротив, они достигли нравственного прогресса – морального и религиозного. Ибо у многих узников в условиях заточения пробудилось то, что я называю подсознательной или подавленной связью с Богом. Никто не должен отзываться об этом переживании пренебрежительно как об «окопной религии» (в окопах нет атеистов) – так именуют в англосаксонских странах ту религиозность, которая не проявляется, пока человек не окажется в опасности. Я хотел бы сказать, что религия, которую не принимают до тех пор, пока дела не пойдут плохо, для меня все же предпочтительнее, чем та, которую исповедуют, только если дела идут хорошо. Последнюю я называю «религией торговцев».

Во всяком случае, многие узники вышли на свободу с чувством, что научились не бояться ничего и никого, кроме Бога. Для них тюремный опыт стал преимуществом. Многие люди с невротическими расстройствами, пройдя через лагерь, укрепились духом. Здесь можно провести аналогию с фактом, хорошо известным мастерам-строителям: ветхий свод можно укрепить, просто утяжелив его.

Мы готовы перейти к рассмотрению третьего этапа – фазе освобождения. Я ограничен рамками статьи, поэтому не буду вдаваться в детали и говорить об уникальном опыте деперсонализации, связанном с этим этапом. Достаточно сказать, что освобождение приводит к резкому снижению напряжения. У оказавшегося на воле узника слишком легко «деформируется» – морально уродуется – характер. Нечто подобное произойдет с придонной рыбой, если она вдруг поднимется в поверхностные слои воды. Кто-то, как и я, может сказать, что здесь мы имеем дело с психическим аналогом кессонной болезни.

Обратимся теперь к нашей основной теме – индивидуальной или групповой психотерапии в концентрационном лагере. Я не буду заострять внимание на том, была ли группа открытой или закрытой (в любом случае она не могла считаться открытой или закрытой – скорее, запертой). Также я не буду касаться «малой», а точнее «малейшей», импровизированной психотерапии во время перекличек, в строю, во рвах и бараках. Однако я хочу вспомнить о докторе Карле Флейшмане, который принял мученическую смерть в газовой камере Освенцима. Когда я познакомился с ним, его ум был занят одной заветной мыслью: как оказать психологическую поддержку вновь прибывшим заключенным? Поскольку я психиатр, организацию помощи он возложил на меня. Времени на размышления мне хватало, так что я развил эту идею до системы психической гигиены. Конечно же, нужно было скрываться от СС и держать все в тайне. Например, нам категорически запрещалось вынимать из петли повесившихся товарищей.

Важнее всего было предотвратить шок от попадания в лагерь. С этим мы более или менее справлялись: в моем распоряжении был целый штат опытных психиатров и социальных работников со всей Центральной Европы. Мне помогала и молодая женщина-раввин, ученица Лео Бека[152]. Звали ее мисс Йонас, и, насколько мне известно, тогда она была единственной или, по крайней мере, первой женщиной-раввином в мире. Она также встретила свой конец в Освенциме. Мисс Йонас обладала даром красноречия, и, как только нам сообщали о прибытии очередной партии, наш ударный отряд (как мы себя называли) отправлялся на холодные чердаки и в темные стойла бараков Терезиенштадта. Там, скорчившись, сидели на полу старые и немощные фигуры – само воплощение горя, и мы начинали разговаривать с людьми, чтобы они пришли в себя. До сих пор помню, с каким благоговением они слушали раввина. Мне врезалась в память одна старуха со слуховой трубкой в руке, с лицом, преисполненным надежды.

Мы уделяли особое внимание наиболее уязвимым заключенным: людям с эпилепсией и психическими расстройствами, «асоциальным» и прежде всего престарелым и обессиленным. Требовались специальные меры и приготовления, чтобы избавить их от психологического вакуума. Их внутреннее опустошение можно проиллюстрировать словами одной пожилой женщины, которая на вопрос о том, чем она занимается, ответила: «Ночью я сплю, а днем страдаю». Приведу только один пример борьбы с такими состояниями. Среди моих помощниц была филолог-англицист, которая беседовала с образованными стариками на иностранном языке, чтобы отвлечь от мыслей об их жалком положении.

Мы также организовали психотерапевтическую амбулаторию. Огромную роль в ее работе сыграл берлинский психиатр Вольф, лечивший пациентов по методу «аутогенной тренировки» Иоганна Шульца[153]. Он тоже умер в лагере от туберкулеза легких. В терминальной стадии заболевания Вольф вел наблюдения за своим состоянием и стенографировал их. К сожалению, человек, хранивший эти записи, тоже погиб. Я сам не раз прибегал к такой практике, чтобы дистанцироваться от окружавших нас страданий, в частности пытался их объективировать. Помню, однажды утром я вышел из лагеря, измученный голодом и холодом. Ноги в прохудившихся башмаках опухли от обморожения и гноились. Терпеть не было сил, мое положение казалось безутешным и безнадежным. И тут я представил себе, что стою за кафедрой в прекрасной просторной аудитории, светлой и теплой. Передо мной лица заинтересованных слушателей, и я собираюсь прочитать им лекцию «Опыт групповой психотерапии в концентрационном лагере», чтобы рассказать обо всем, через что прохожу в эти дни.

Поверьте, в тот момент я и надеяться не мог, что настанет день, когда я действительно выступлю с такой лекцией.

И последнее, но не менее важное: мы старались предотвратить самоубийства. Я организовал информационную службу, поэтому немедленно узнавал, если кто-то говорит о суициде или решился покончить с собой. Что же мы делали? Обращались к воле жить, побуждали заключенных продолжить существование и пережить заключение. Но в каждом случае выбор человека – мужественно жить или сдаться, устав от жизни, – зависел от веры в смысл собственного бытия. Девизом всей психотерапевтической работы в концлагере могло бы стать изречение Ницше: «Тот, кто знает “зачем” жить, выдержит почти любое “как”».

Через логотерапию я попытался ввести в психотерапию точку зрения, которая усматривает в человеческом существовании не только волю к удовольствию (в смысле фрейдистского «принципа удовольствия») и волю к власти (в смысле адлерианского «стремления к превосходству»), но и то, что я называю волей к смыслу. В лагере психотерапия основывалась на обращении именно к этой воле к смыслу. Но в том крайнем маргинальном состоянии, в котором оказывался заключенный, этот смысл должен был стать безусловным. Он должен был заключать в себе не только жизнь, но и страдание, и смерть. Возможно, самый глубокий опыт, который я сам пережил в концлагере (простите, что снова обращаюсь к своему опыту), заключался вот в чем. Большинство узников мучились вопросом: «Выживем ли мы в лагере?» – ибо если нет, то страдание лишено смысла. Меня же занимал другой вопрос: «Имеет ли смысл все это страдание, это умирание?» – ибо если нет, то в конечном счете не было смысла выживать. Если смысл существования сводится к тому, выживет человек или нет, то есть зависит от воли случая, то в таком существовании вовсе нет смысла.

Итак, речь идет о безусловном смысле жизни. Конечно, мы должны различать два аналога того, что Ясперс считал истиной: безусловное, с одной стороны, и общезначимое – с другой. Тот безусловный смысл, который мы должны были открывать сомневающимся или отчаявшимся людям, не был неясным или абстрактным. Наоборот – это был очень конкретный смысл их личного существования.

Поясню это на примере. Однажды в лагере передо мной сидели два человека, решившие покончить жизнь самоубийством. Оба использовали стереотипную лагерную фразу: «Мне больше нечего ждать от жизни». Было важно применить «коперниканский переворот»[154], чтобы они больше не задавались вопросом: чего ждать от жизни? Им нужно было осознать, что жизнь чего-то ждет от них. Ведь каждого из них ждал кто-то или что-то: незавершенная работа, некий человек. На самом деле то же самое относится абсолютно ко всем.

Но что, если ожидание окажется безнадежным? Несомненно, иногда очевидно, что человек не вернется к работе или не увидит кого-то, то есть его действительно ничто и никто не ждет. Но даже в этом случае оказывается, что в сознании каждого отдельного индивида незримо присутствовал некто, возможно уже не живой, но все же находящийся рядом, подобно тому как «там» есть «Ты», с кем мы ведем самый интимный диалог. Для многих это Бог – первый, последний и абсолютный Ты, кем бы он ни был; важно было понять, чего этот «Ты» ждет от меня, то есть каким должно быть мое отношение. Высший вопрос заключался в том, чтобы человек понял, как страдать, или знал, как умереть. Savoir mourir – comprendre mourir[155]. Это утверждение, в моем понимании, является квинтэссенцией всякого философствования.

Возможно, такие рассуждения покажутся вам бесполезными. Но в лагере мы видели, насколько обесценивался принцип primum vivere, deinde philosophari (сначала выживи, потом философствуй). Скорее, там действовало противоположное правило: primum philosophari, deinde mori (сначала философствуй, потом умирай). Это был единственно верный путь: дать ответ самому себе на вопрос о высшем смысле, а затем быть готовым идти прямо дальше и погибнуть смертью мученика.

Если угодно, концлагерь – это не что иное, как микропроекция мира в целом. Поэтому стоит задуматься, что из этого опыта применимо в современных условиях. Другими словами, какие психотерапевтические доктрины мы можем вывести из подобных переживаний и полученного опыта в отношении того, что я назвал бы «патологией Zeitgeist[156]». Ее можно описать как патологию, характеризующуюся условным, фаталистическим, конформистским и фанатичным отношением к жизни, которое легко может принять масштабы психической эпидемии. Соматические эпидемии – это типичные следствия войны, в то время как психические могут быть причинами войн, а значит, появления новых концентрационных лагерей. Поэтому позвольте мне в заключение выразить надежду, что психотерапия может также сыграть важную роль в том, чтобы предотвратить повторение чего-либо подобного в будущем.

IX. В память о…

[157]