Помоги проекту - поделись книгой:
Просто вспомните первую пациентку, чью воображаемую оценку жизни я привел выше. В то же время возможно обратное, когда в безнадежной ситуации человек все-таки находит в себе силы осуществить смысл. Лишенный богатства и здоровья, он тем не менее желает и способен страдать – ради дела, которому предан, ради любимого человека или Бога. Вспомните вторую пациентку, которую я цитировал. Правда, материалистам такое достижение покажется глупой помехой. Оно понятно только в рамках схемы, представленной выше.
Через свою свободу человек способен не только отстраниться от мира, но и от себя самого. Другими словами, человек может занять определенную позицию по отношению к самому себе: как существо, наделенное духом, он волен выбирать, как относиться к своему психологическому состоянию. Эту специфически человеческую способность к самоотстранению хорошо иллюстрирует такая история. Во время Первой мировой войны еврейский военный врач в австрийской армии сидел рядом с полковником, когда началась ожесточенная стрельба. Полковник решил поддразнить доктора и сказал: «Еще одно доказательство того, что арийская раса превосходит семитскую! Тебе страшно, правда?» «Конечно, страшно, – ответил тот. – Но кто кого превосходит? Если бы вы, мой дорогой полковник, боялись так же, как я, вы бы уже давно сбежали». Страх и тревога как таковые не в счет. Важны не сами факты, а наше отношение к ним. Это касается и аспектов нашей внутренней жизни.
Специфическая человеческая способность к самодистанцированию мобилизуется также с помощью специальной логотерапевтической техники, которую я назвал «парадоксальной интенцией». Замечательных результатов в ее применении добился Ханс Герц, клинический директор больницы Коннектикут-Вэлли[49]. Здесь уместно сослаться на профессора Твиди, который в своей книге о логотерапии пишет, что она «в отличие от многих других видов психотерапии, называемых экзистенциальными, имеет четко выраженную терапевтическую процедуру»[50].
Сегодня реализовать свободу иногда мешает то, что я называю калечащим пандетерминизмом – данное понятие широко распространено в психологии[51]. Врачебный пандетерминизм играет на руку фатализму пациента, что только усиливает невроз[52]. Так, бытует мнение, что религиозная жизнь человека полностью обусловлена его ранним детским опытом и на его представление о Боге влияет образ отца. Чтобы получить более точную информацию об этой взаимосвязи, я поручил персоналу Венской поликлиники протестировать пациентов, приходивших на прием в течение дня. Опрос показал, что у двадцати трех пациентов образ отца был положительным, у тринадцати – отрицательным. Но только шестнадцать человек с позитивным образом отца и двое с негативным связывали свои религиозные воззрения с фигурой родителя. У половины опрошенных религиозные убеждения не зависели от образа отца. Следовательно, на 50 % респондентов повлияло воспитание в семье, а другие 50 % развивались самостоятельно и воспитали себя сами. Скудная религиозная жизнь не всегда обусловлена негативным образом отца (как было у семи человек). И даже опыт жизни с наихудшим отцом не обязательно препятствует здоровым отношениям с Богом (как у одиннадцати опрошенных).
Я готов ответить теологам, которые могут возразить, что при неблагоприятных условиях воспитания немыслимо укрепиться в вере без вмешательства высшей силы: на того, кто готов верить, снисходит Божья благодать. Но не будем забывать, что мои исследования относятся к области психологии, а вернее, антропологии, то есть человеческому уровню. Благодать же присутствует в надчеловеческом измерении и поэтому проявляется в плоскости психики только как проекция. Другими словами, то, что на естественном уровне выглядит как решение самого человека, на сверхъестественном вполне можно трактовать как направляющую помощь Бога. Логотерапия как светская практика и теория, конечно, не выходит за рамки медицинской науки. Она может открыть дверь, ведущую к религии, но только сам пациент, а не терапевт решает, хочет ли он пройти через эту дверь[53].
В любом случае нам не следует толковать религию исключительно как результат психодинамики, то есть на основании бессознательной мотивации, иначе мы упускаем ее суть и отрицаем истинность феномена. Либо мы уважаем свободу человека принимать решения за или против веры в Бога, либо религия – это действительно заблуждение, а воспитание – иллюзия.
Что пугает человека, так это его вина в прошлом и его смерть в будущем. Обе неизбежны, и с обеими надо смириться. Таким образом, человек сталкивается с фактом бытия в виде неизбежности ошибок и смерти. Но, правильно понятая и принятая, эта двойная ограниченность бытия увеличивает ценность жизни, поскольку только перед лицом вины имеет смысл совершенствоваться и только перед лицом смерти имеет смысл действовать.
Именно конечность человеческого бытия налагает на нас ответственность, в которой суть существования. Будь человек бессмертен, он был бы вправе откладывать дела на потом – какая необходимость предпринимать что-либо здесь и сейчас? Бренность бытия создает необходимость со смыслом использовать утекающее время. На самом деле единственными преходящими аспектами жизни являются возможности. Как только нам удается реализовать возможность, мы превращаем ее в действительность и таким образом спасаем ее от участи преходящего. Однажды актуализированная, возможность обретает вечность. Все в прошлом спасено от того, чтобы стать преходящим. Там все безвозвратно сохранено, а не безвозвратно потеряно. Прошедшее – это все еще форма бытия, возможно даже самая надежная.
Сделанное нельзя отменить. Я думаю, что это предполагает и активность, и оптимизм. Человек призван наилучшим образом использовать каждый момент жизни и сделать правильный выбор в любое время, зная, как поступить, кого любить или как страдать. Это и есть активность. Что же касается оптимизма, напомню вам слова Лао-цзы: «Исполнить свою судьбу – значит познать извечное»[54]. Пожалуй, это относится не только к нашим деяниям, но и к переживаниям и, что не менее важно, нашим мужественным страданиям.
Образно говоря, пессимист подобен человеку, который со страхом и грустью наблюдает, как настенный календарь, с которого он ежедневно отрывает по листку, с каждым днем становится все тоньше и тоньше. Однако тот, кто воспринимает жизнь с позиции оптимиста, тщательно подшивает сорванные листки, делая из них дневниковые записи. Он с радостью и гордостью размышляет о богатстве, заключенном в этих заметках, – обо всей жизни, которую он уже прожил сполна.
Даже в преклонных годах не стоит завидовать молодости. Чему завидовать? Возможностям, которые открываются перед юными, их будущему? Не стоит, ведь вместо возможностей будущего у пожилого человека есть реальные достижения в прошлом: он созидательно работал, испытал любовь и перенес страдания. Последним можно гордиться сильнее всего, хотя вряд ли это вызывает зависть.
Эдит Вайскопф-Джоэлсон из Университета Дьюка пишет, что логотерапия помогает противостоять страху старения и страданий – нездоровой тенденции в современной американской культуре[55]. Эта статья была бы неполной без цитаты еще одного человека, живущего по другую сторону Атлантики, – Мартина Хайдеггера[56], который счел мое учение достойным поддержки. Он обсуждал со мной оптимистическое отношение к прошлому, представленное здесь, и в знак солидарности оставил в моей книге для почетных гостей следующие строки:
Представьте себе, сколько утешения принес бы такой логотерапевтический взгляд на прошлое вдове человека, погибшего на фронте, которая успела счастливо прожить с мужем всего две недели. Она бы чувствовала, что этот опыт у нее никто не отнимет. Он всегда будет храниться в ее прошлом как неприкосновенное сокровище. Ее жизнь никогда не лишится смысла, даже если женщина останется бездетной. Между прочим, предположение, что единственный смысл жизни заключается в рождении детей, противоречит себе: то, что само по себе является бессмысленным, никогда не станет наполненным смыслом только за счет увековечивания.
Не последние задачи психотерапии – примирение и утешение: она помогает человеку принять свою конечность и тот факт, что все в жизни преходяще. Здесь психотерапия действительно затрагивает область религии – достаточно точек соприкосновения, чтобы взаимное сближение этих двух сфер было оправданным. Однако соединение не равно слиянию. Между целями психотерапии и религии есть существенные различия. Если для психотерапии, психиатрии и медицины в целом это здоровье, то для религии – нечто совсем иное, а именно спасение души. В этом и заключается разница. Достигнутые результаты – это другое дело, они могут и совпадать. Хотя религия не направлена на обретение психического здоровья, она может ему способствовать.
Психотерапия, в свою очередь, часто приводит к аналогичному побочному эффекту. Терапевт не заботится – да и не должен – о том, чтобы пациент вновь обратился к Богу, однако время от времени именно так и случается, пусть непреднамеренно и неожиданно.
Как же это происходит в реальной ситуации? Позвольте мне вернуться к сеансу психодрамы в логотерапевтической группе, о которой я упоминал ранее. Когда мы с пациентами обсуждали смысл страдания, я спросил у них, способна ли понять его обезьяна, которой много раз делали уколы в целях разработки вакцины против полиомиелита. Группа единогласно ответила: «Конечно нет! Ведь со своим ограниченным разумом обезьяна не может войти в мир человека, где ее страдания были бы понятны». «Но что же человек? – продолжил я. – Вы уверены, что человеческий мир – это конечная точка эволюции мироздания? Разве нельзя предположить, что есть другое измерение за пределами нашего – мир, в котором дан ответ на вопрос о конечном значении человеческих страданий?»
По своей природе этот высший смысл превосходит ограниченные интеллектуальные возможности человека. В отличие от писателей-экзистенциалистов, заявляющих, что человек принужден выносить крайнюю абсурдность бытия, я утверждаю, что он должен выносить только свою неспособность охватить умом и постичь высший смысл. Человек призван сделать выбор между альтернативами «конечная абсурдность или высший смысл» только на экзистенциальных основаниях, через тот способ бытия, который он выбирает. Я бы сказал, что в том,
Итак, окончательный смысл – это вопрос не интеллектуального познания, а экзистенциальных обязательств. Можно также сказать, что простой смысл поддается пониманию, но окончательный смысл надо истолковать. Меж тем истолкование включает в себя и решение. Реальность по сути неоднозначна, поскольку допускает множество интерпретаций. Выбирая одну из них, человек оказывается в ситуации, аналогичной проективному тесту. Чтобы было понятнее, позвольте рассказать о следующем опыте.
Незадолго до того, как Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну, меня вызвали в американское консульство в Вене для получения иммиграционной визы. Мои престарелые родители ожидали, что, как только мне ее выдадут, я покину Австрию. Однако в последний момент я засомневался: меня мучило то, что придется оставить родителей. Я знал, что их могут отправить в концлагерь в любой день. Разве я не должен быть с ними? Размышляя над этой дилеммой, я почувствовал, что в таком случае человек рассчитывает получить подсказку с небес. Именно тогда я заметил кусок мрамора, лежащий дома на столе. Когда я спросил о нем отца, тот объяснил, что нашел камень на том месте, где национал-социалисты сожгли самую большую венскую синагогу. Отец взял обломок мрамора домой, потому что он был частью скрижалей, содержащих десять заповедей. На каменной поверхности была выгравирована позолоченная буква иврита, всего одна. Отец объяснил, что это обозначение только одной из заповедей. «Какой именно?» – нетерпеливо спросил я. «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле», – последовал ответ. Так что я остался с отцом и матерью и решил, что американская виза мне ни к чему.
Я вполне мог принять этот кусок мрамора за знак свыше, потому что уже задолго до этого в глубине души знал, что останусь. Я лишь спроецировал это решение на предмет, который его выразил. Точно так же он служил бы самовыражению, если бы в нем увидели карбонат кальция – и только. Хотя в этом случае я говорил бы скорее о проекции экзистенциального вакуума…
Человеку не избежать необходимости принимать решения. Реальность неизбежно заставляет определяться. Человек постоянно делает выбор, порой невольно, неосознанно или против воли. Через эти решения он определяет себя. Постоянно, непрерывно он создает и формирует себя. Сказав
III. По ту сторону самоактуализации и самовыражения
Согласно Мак-Грегору[60], «все поведение человека направлено на удовлетворение потребностей»[61]. Мурелиус отождествляет удовлетворение потребностей с ослаблением напряжения[62]. Таким образом, когда Никербокер говорит, что «существование можно рассматривать как постоянную борьбу за удовлетворение потребностей, снижение напряжения, поддержание равновесия»[63], мы можем сделать вывод, что и удовлетворение потребностей, и ослабление напряжения способствуют поддержанию равновесия, или гомеостаза. Этот вывод подтверждает Шарлотта Бюлер[64]: «От самых ранних формулировок принципа удовольствия, данных Фрейдом, до самой последней, современной версии принципа снятия напряжения и принципа гомеостаза (например, представленной в модели Рапопорта[65]) неизменная конечная цель всей деятельности человека понимается как восстановление равновесия»[66].
Однако Гордон Олпорт возражает против такого взгляда на человека: «Мотивация рассматривается как состояние напряжения, которое заставляет нас стремиться к равновесию, покою, адаптации, удовлетворению или гомеостазу. С этой точки зрения личность есть не что иное, как наши привычные способы снижения напряжения. Эта формулировка не отражает природу личных устремлений, для которых характерно сопротивление равновесию: напряжение скорее поддерживается, чем редуцируется»[67]. Мне кажется, что критицизм Маслоу[68] направлен в ту же сторону, когда он говорит: «Гомеостаз, равновесие, адаптация, самосохранение, защита и приспособление – это негативные понятия, которые должны быть дополнены позитивными»[69].
Однако, на мой взгляд, подобная критика не заходит достаточно далеко. Она даже не затрагивает сути или, лучше сказать, заметных недостатков точки зрения на человека как создания, для которого реальность служит просто средством для «удовлетворения потребностей, ослабления напряжения и/или поддержания равновесия». В этом контексте человек рассматривается с точки зрения, которую я называю монадологической[70], и игнорируется его связь с миром, в котором он существует.
При монадологическом взгляде не остается места реальному столкновению и взаимодействию между человеком, с одной стороны, и миром со всеми его объектами – с другой. Объекты этого мира больше не воспринимаются в их объективной сущности, а расцениваются лишь как более или менее полезные инструменты для поддержания гомеостаза. Не остается места таким понятиям, как приверженность делу ради дела или отношения с партнером ради него самого. Вместо этого дел
Это напоминает хорошо известный феномен, наблюдаемый при сексуальном неврозе. Мы часто слышим, как пациенты говорят о «мастурбации на женском теле», подразумевая, что иногда они «используют» своих партнерш просто для снятия сексуального напряжения. Как мы видим, это полностью соответствует тому взгляду на человека, который выше назван «монадологическим». Однако не будем забывать, что здесь мы имеем дело с невротическим, а значит, патологическим случаем. В нормальном отношении к миру человек никогда не отталкивается прежде всего от того, что окружающие – это лишь средства для достижения целей.
Скорее, такая модель поведения свойственна животным, помещенным в искусственные условия. Я имею в виду эксперименты по самостимуляции, которые описали Олдс и Милнер, Брэди[71] и Вернер. Они вживляли в мозг крыс электроды, которые были локализованы в определенных нервных центрах гипоталамуса и обонятельного мозга. Электрический разряд вызывал реакцию, которая явно свидетельствовала о получении удовольствия. Когда же крысам позволили самостоятельно нажимать на рычаг, который замыкал цепь, они вскоре стали делать это непрерывно. Но больше это исследование впечатляет меня тем, что ради электростимуляции животные стали полностью игнорировать еду и реальных сексуальных партнеров. Таким образом, экспериментаторы показали: когда объекты мира человека воспринимаются только как средства для удовлетворения потребностей, ими можно пренебречь или даже вовсе отказаться от них. Человек больше не должен обращать на них внимания – достаточно просто замкнуть электрическую цепь.
Как обоснованно отмечает Юнг, все сказанное справедливо только для экспериментов с подопытными животными, которые находятся в особой искусственной, а не естественной среде. Это доказывает, что даже животное обычно не заинтересовано или, по крайней мере, не в первую очередь заинтересовано в восстановлении психического состояния, вызывающего удовлетворение, – что уж говорить о людях. Согласно концепциям логотерапии, человек не в первую очередь заинтересован в своем психическом состоянии, скорее он ориентирован вовне, на мир потенциальных смыслов и ценностей, которые, так сказать, ждут, чтобы человек их актуализировал и исполнил. В логотерапии мы говорим о воле к смыслу[72], противопоставляя ее принципу удовольствия (который можно назвать и волей к удовольствию) и воле к власти.
Как принято считать, принцип удовольствия предполагает избегание неудовольствия. Таким образом, он почти совпадает с принципом снижения напряжения. Однако мы должны спросить себя: действительно ли существует в человеке что-то подобное воле к удовольствию в качестве первичной тенденции? По моему мнению и по некоторым наблюдениям Канта и Макса Шелера[73], первоочередное удовольствие, как правило, не цель, а следствие, своего рода побочный эффект выполнения задачи. Другими словами, удовольствие возникнет автоматически, как только человек осуществит смысл или реализует ценность. Более того, если человек поставит себе целью наслаждение, ничего не выйдет, поскольку он упустит то, к чему стремился. В этом легко убедиться на примере невроза, при котором пациенты не получают сексуального удовольствия именно потому, что пытаются достичь только его. Чем больше мужчина стремится продемонстрировать потенцию, а женщина – способность испытывать оргазм, тем реже им это удается. Осмелюсь предположить, что немало случаев сексуальных неврозов связаны именно с установками.
Здесь можно провести аналогию и с некоторыми другими проявлениями человеческой натуры, например с тем, что указано в заглавии знаменитого бестселлера Peace of mind («Душевный покой»)[74]. Мы можем пойти еще дальше, утверждая, что скрытое противоречие есть и в «погоне за счастьем»: чем больше мы к нему стремимся, тем меньше его ощущаем. Спокойствие разума тоже должно довольствоваться участью побочного эффекта, поскольку в качестве намерения оно разрушительно. Возьмем для примера то особое состояние душевного покоя, которое ассоциируется с чистой совестью. Человек, стремящийся к состоянию, в котором он сможет с полным правом сказать «Моя совесть чиста», представлял бы собой пример фарисейства. По-настоящему чистая совесть не у того, кто хочет ее заполучить, а у того, кто действует ради какого-то дела, другого человека или Бога. Вот тогда и возникает это ощущение, неожиданно, как случайный побочный эффект, и исчезает оно в тот момент, когда его пытаются вызвать намеренно. (Представим себе человека, который до фанатичности одержим заботой о здоровье. Но он уже болен, если расходует на это все свои силы, – такое нервное расстройство называется ипохондрией.) Формула проста: как в гедонистической философии эпикурейцев, так и в квиетистской[75] философии стоиков счастье и душевный покой (или а
Мне кажется, что набирающая силу тенденция к зависимости от лекарств-транквилизаторов связана с тем, что современный человек все больше соблазняется иллюзией, будто счастья или душевного покоя можно добиться. Он не может даже стремиться к «миру в душе», ибо это мир, который, по-видимому, означает обретение чистой совести, ускользает от него, как только он становится объектом намерения, вместо того чтобы оставаться результатом.
В психодинамической интерпретации человек стремится к нравственному поведению лишь затем, чтобы избавиться от раздражителя – угрызений совести, или, в терминах психодинамики, неудовлетворенного супер-эго. Очевидно, что здесь упущена из виду суть истинной нравственности, возникающей, когда человек начинает действовать ради чего-то или кого-то, а не самого себя, то есть не за тем, чтобы обрести чистую совесть или избавиться от дурной.
Возвращаясь к вопросу о том, руководствуется ли человек единственно принципом гомеостаза, мы можем сослаться на простой и хорошо известный факт, который, по моему мнению, показывает, что равновесие никогда не бывает конечной целью жизни. Что бы получилось, будь у нас возможность полностью удовлетворить все потребности и влечения? Несомненно, после такого эксперимента человек ни в коем случае не испытал бы глубочайшее удовлетворение. Напротив, им завладело бы отчаянное, разочаровывающее чувство внутренней пустоты, или, в логотерапевтической терминологии, экзистенциальный вакуум. Это результат упомянутой выше фрустрации воли к смыслу. Поскольку все, что связано не только с человеческим существованием, но и со смыслом существования, можно определить как экзистенциальное, то мы вправе рассуждать об экзистенциальной фрустрации, которая является ключевым понятием логотерапии.
Экзистенциальный вакуум – первейшая проблема современной жизни, и ее значение все возрастает. Это можно понять, если вспомнить о двойной утрате, которую мы понесли с тех пор, как по-настоящему стали принадлежать к человеческому роду. Я имею в виду, что на заре своей истории человек лишился основных инстинктов, обусловливающих поведение животных и обеспечивающих безопасность. Даже такое защищенное место, как рай, оказалось навсегда потерянным. К этому добавилась еще одна, относительно недавняя утрата. Значение традиций, на которые человек долгое время опирался, теперь стремительно ослабевает – по крайней мере в том, что касается моральных обязательств. Сегодня среднестатистический человек едва ли считает, что обязан им следовать.
В Венской поликлинической больнице мои сотрудники провели перекрестное исследование пациентов в двух амбулаторных отделениях, неврологическом и психотерапевтическом, а также среди врачей и медсестер. Выяснилось, что 55 % в той или иной степени испытывали экзистенциальную фрустрацию и/или вакуум. Более половины из них не видели смысла в жизни.
Согласно логотерапии, экзистенциальный вакуум наряду с другими причинами может привести к невротическим заболеваниям, которые в этой системе координат называются ноогенными, в отличие от психогенных (то есть неврозов в более узком смысле слова). Ноогенные неврозы имеют другую этиологию, поскольку возникают в другом личностном измерении – ноэтическом, а не психическом. Иными словами, мы имеем дело с психологическими расстройствами, которые, в противоположность психогенным, коренятся не в конфликтах между различными влечениями или в столкновениях психических компонентов, таких как ид, эго и супер-эго. Они, скорее, коренятся в столкновениях различных ценностей или в невознаграждаемой тоске и поиске человеком иерархически высшей ценности – конечного смысла его жизни. Проще говоря, мы имеем дело с фрустрацией человека, который борется за смысл своего существования, – с фрустрацией его воли к смыслу. Само собой разумеется, что во всех случаях, когда невротические симптомы можно проследить до уровня экзистенциальной фрустрации, логотерапия будет подходящим методом лечения.
Когда мы говорим о смысле чьего-либо существования, мы имеем в виду именно конкретный смысл существования конкретного индивида. Точно так же мы можем говорить о жизненной миссии человека, подразумевая, что у каждого человека есть свое предназначение в жизни, которое нужно выполнить. Каждый человек уникален как в своей сущности (
Конечно, задача терапевта ни в коей мере не состоит в том, чтобы определить смысл жизни пациента. Тот сам должен понять, в чем смысл его бытия. Терапевт просто помогает ему в этом стремлении. Когда я говорю «найти смысл», я подразумеваю, что пациент должен открыть его, а не изобретать. Из этого следует, что смыслу жизни человека свойственна объективность.
К сожалению, этой объективностью часто пренебрегают некоторые авторы, называющие себя экзистенциалистами. Неустанно,
Здесь мы касаемся аспекта «я», на который в настоящее время часто ссылаются в психологической литературе, а именно самоактуализации. По мнению Пиотровски[77], К. Гольдштейн[78] «спорит с господствующей теорией мотивации, предполагающей, что основным мотивом является ослабление напряжения, которое приводит к восстановлению равновесия. Он выдвигает аргументы против гомеостаза как теории мотивации и возражает против идеи, что цель влечения состоит в том, чтобы устранить вызываемое им раздражающее напряжение. Таким образом, он отвергает фрейдистский принцип удовольствия и теорию напряжения-расслабления… По мнению Гольдштейна, если индивид стремится лишь поддержать уровень своей адаптации, это симптом заболевания… Высший мотив, определяющий состояние здоровья, – это самовыражение, или самоактуализация»[79]. Шарлотта Бюлер утверждает: «Концепция самоактуализации много раз варьировалась от Ницше и Юнга до Карен Хорни, Эриха Фромма, Курта Гольдштейна, Фриды Фромм-Райхманн, Абрахама Маслоу, Карла Роджерса[80] и других, кто пытался выстроить всеохватную теорию конечной цели жизни. И снова с другой коннотацией эта концепция разрабатывается в духе экзистенциализма»[81].
Элкин[82] в своей оценке Хорни и Фромма критически замечает, что «у их концепций есть мистический подтекст. Это напоминает идею самости у Юнга, мистические коннотации которой близки и созвучны восточной религии»[83]. Однако я в своей критике стою на другой позиции. Главная ошибка концепции, которая предлагает нам самоактуализацию в качестве «конечного мотива», в том, что мир с его объектами снова низводится до уровня обычных средств на пути к цели. А. Х. Маслоу фактически утверждает, что «среда – не более чем средство для достижения человеком самоактуализации»[84].
Итак, теперь надо задать решающий вопрос: справедливо ли описать первичное намерение человека или даже его конечное предназначение как самоактуализацию? Рискну дать однозначно отрицательный ответ. Мне кажется совершенно очевидным, что самореализация – это следствие, она не может быть объектом намерения. Этот факт отражает фундаментальную антропологическую истину, что самотрансценденция есть одно из основных качеств человеческого существования. Только когда человек выходит за пределы самого себя, освобождаясь от эгоцентричного интереса и внимания, он обретает подлинный способ бытия. На практике это правило действует (и подтверждено клинически) в логотерапевтических техниках дерефлексии и парадоксальной интенции[85].
Шарлотта Бюлер была, на мой взгляд, совершенно права, утверждая, что «они [представители принципа самоактуализации] на самом деле имели в виду поиск возможностей»[86]. Поскольку самоактуализация предполагает осуществление имеющихся возможностей или потенциала субъекта, это можно вполне назвать потенциализмом. Жизненная задача человека понимается здесь как актуализация возможностей, благодаря которым он наиболее полно реализуется как уникальная личность. Поэтому степень самоактуализации зависит от количества использованных возможностей. Но что, если человек просто реализует заложенный в нем потенциал? Чтобы ответить на этот вопрос, можно вспомнить Сократа. Он признавал, что у него был потенциал преступника и, сумей он его развить, вместо поборника правосудия он стал бы нарушителем закона!
Жизненные возможности не индифферентны, их следует рассматривать в свете смысла и ценностей. В любой момент времени только один из вероятных вариантов выбора соответствует конкретной задаче, стоящей перед человеком. В этом заключается вызов каждой жизненной ситуации – вызов ответственности. Человек должен выбрать из массы имеющихся возможностей – одни канут в небытие, другие осуществятся и останутся в вечности. Решения окончательны, преходящи в жизни только возможности. Когда потенциал реализуется, он реализуется навсегда и никогда не будет уничтожен. Следовательно, человек должен нести ответственность за свои бессмертные «следы в песках времени». К счастью или нет, он должен решить, чт
Потенциализм предполагает попытку избежать бремени ответственности. Под давлением времени и перед лицом бренности жизни человек часто обманывает себя, полагая, что делать взвешенный выбор необязательно. Однако его усилия напрасны: куда бы он ни двигался, он везде сталкивается с экстремальными жизненными требованиями и необходимостью брать на себя осмысленные, ценностные и, следовательно, экзистенциальные обязательства.
В то же время здесь непременно возникает вопрос оценки, так как из многих рассматриваемых возможностей нужно выбрать единственную, которая стоит актуализации. Настоящие затруднения начинаются, когда заканчивается потенциализм. Приверженец потенциализма пытается избежать этой аксиологической проблемы, но, хотя он и может ее отсрочить, на самом деле ему никогда от нее не избавиться.
При ближайшем рассмотрении такого эскапизма оказывается, что потенциалист находит невыносимым напряжение между тем, что
Кроме этого неискоренимого разрыва бытия между тем, что есть, и тем, что должно быть, следует учитывать еще одну полярность. Речь идет о пропасти между субъектом и объектом познания. Этот разрыв также неустраним, хотя многие авторы говорят о его «преодолении». Такое утверждение сомнительно, ибо подобное достижение было бы равносильно преодолению
Безусловно, в процессе познания субъект способен достигать объектов в мире и устанавливать с ними ту познавательную близость, которую я назвал «со-бытием» (
Даже если субъектно-объектную дифференциацию можно было полностью устранить, это вряд ли полезно. В каждом познавательном акте неизбежно присутствуют полюса субъекта и объекта, между которыми возникает напряжение. Именно это напряжение между человеком и «миром», «внутри» которого он находится (в популярной терминологии экзистенциализма), и задает динамику познания. В логотерапии она, в отличие от психодинамического подхода, называется ноодинамикой.
Игнорировать ноодинамическое напряжение между субъектом и объектом – значит отрицать объективность мира. Любые направления философии или психологии, которые изучают психические явления во всем их богатстве и полноте и заслуживают названия феноменологических, должны отталкиваться от того, что любой акт познания предполагает объективность объекта. Следовательно, то, что называется объектом или, шире, всем миром, гораздо больше, чем простое самовыражение субъекта. Говорить о мире как о простом «проекте» познающего субъекта – значит неверно оценивать феномен акта познания, который представляет собой самотрансценденцию бытия по отношению к миру как к объективной реальности. Верно, что человек не способен охватить познанием больше, чем субъективный сегмент, или, другими словами, он способен сделать только субъективную выборку из всего спектра, предоставляемого миром. Тем не менее его субъективная выборка происходит всегда из объективного мира.
Однако мнение некоторых экзистенциалистов размывает объективность объекта. Это можно назвать калейдоскопической эпистемологией. Нельзя рассмотреть что-то через калейдоскоп – мы видим только узоры из цветных стеклышек внутри него. Напоминает эпистемологическую теорию таких авторов, верно? Для них человек – это существо, которое, несмотря на все познавательные акты и усилия, никогда не постигнет реальность. Его мир – всего лишь модель, спроектированная им самим и отражающая структуру его бытия. Как картинка в калейдоскопе зависит от сочетания кусочков стекла, так и в калейдоскопической эпистемологии мироустройство (
Чтобы представить, насколько такой субъективизм пренебрегает тем, как по-настоящему устроено человеческое познание, достаточно вспомнить одну фундаментальную истину. Человек может понять что-либо в мире и о мире только в той степени, в какой он способен забыть о себе. Когда он смещает фокус внимания со своей персоны, он начинает в должной мере осознавать окружающие его объекты. Так при некоторых дефектах зрения (например,
Таким образом, при ближайшем рассмотрении представления о человеке, опирающиеся на снижение напряжения (как в теории гомеостаза) или на осуществление максимального числа имманентных возможностей (как в самоактуализации), оказываются неполноценными. Мы заявляем, что адекватный взгляд может быть сформирован, только когда он выходит за пределы гомеостаза и самоактуализации, в ту сферу бытия, в которой человек сам выбирает, что делать и кем быть, в объективном мире смыслов и ценностей[93].
IV. Логотерапия и бытие
За последние несколько лет в развитии психотерапии наблюдается значительный прогресс: прежняя психодинамическая концепция, в которой человек в основном занят удовлетворением потребностей, медленно, но верно вытесняется новым антропологическим взглядом на него как на существо, задумывающееся о самоактуализации и воплощении в жизнь собственных возможностей. Кроме того, понятие необходимости (в том смысле, что человеческое существование обусловлено инстинктивными влечениями и социальными обстоятельствами) все чаще заменяется другой категорий – возможностями, которые надо исполнить. Другими словами, сама суть человека сегодня переосмысляется.
Однако в целом феномен человеческого существования невозможно определить и выразить иначе, чем фразой «я есть»[95]. Это «я есть» сначала интерпретировалось как «я обязан» (то есть меня принуждают определенные условия и детерминанты[96], влечения и инстинкты, наследственные и внешние факторы и воздействия). Затем «я есть» понималось как «я могу» (то есть способен актуализировать ту или иную сторону своего «я»).
Однако здесь все еще не хватает третьего значения. Ибо, если мы хотим получить представление о человеческой реальности во всей ее полноте, нам надо выйти за пределы как необходимости, так и возможностей. К «я обязан» и «я могу» следует добавить еще один аспект всеобъемлющего феномена «я есть» – понятие, которое можно сформулировать как «я должен». Под «я должен» имеется в виду осуществление конкретного смысла каждый раз, когда жизнь бросает нам вызов в конкретной жизненной ситуации. Другими словами, когда появляется «я должен», мы дополняем субъективный аспект существования, то есть
Только тогда тенденция к тому, чтобы делать упор на самоактуализации, становится оправданной. Недостижима самоактуализация только ради нее самой, как цель первичного намерения. Стремление к тому, что достигается только как побочный эффект, обречено на неудачу. Человек самореализуется в той мере, в какой он осуществляет смысл собственного бытия.
Сказанное ничуть не противоречит теории самоактуализации Абрахама Маслоу. Полагаю, он учитывает это, например когда пишет:
Участников моего исследования можно назвать более объективными во всех смыслах этого слова, чем среднестатистических людей. Они гораздо более проблемоцентричны, чем эгоцентричны… куда сильнее, чем на себе, они сосредоточены на внешних проблемах. Таковы задачи, которые они считают своей ответственностью, долгом или обязанностью. И эти задачи не корыстные или эгоистичные[97].
Предположу, что Маслоу наверняка согласился бы со мной в том, что самоактуализация – это не первичное намерение и не конечное предназначение человека (если рассматривать ее более или менее объективно, а не с точки зрения субъекта). Скорее, ее можно считать результатом или побочным продуктом.
Таким образом, говоря о «бытии в мире», мы не должны игнорировать «смысл в мире». Только осознав важность этого факта, мы дополним субъективную сторону человеческого существования его объективным коррелятом. Только тогда мы осознаем существование как бытие, распространяющееся в поле напряжения между полюсом «я» и полюсом мира.
Концепция мира не будет адекватной, пока она понимается в рамках простой проекции или самовыражения. Если бы смысл мира и его ценности, воплощаемые нами в жизни, были исключительно «вторичной рационализацией, сублимацией и реактивными образованиями», никто не смел бы ожидать от человека выполнения каких-либо обязательств. На самом деле такие псевдоценности вообще не имеют обязательного характера, поскольку понимаются как отзеркаливание внутренних процессов личности или просто как проекции и выражения внутренней структуры субъекта. Мир нужно воспринимать как нечто существенно большее. Он представляет собой реальное испытание для субъекта, и мы должны учитывать его объективность. Однако недостаточно воздержаться от взгляда на мир и его составляющие, включая ценности, смыслы и их вызов нам, как на простое самовыражение. Также надо остерегаться того, чтобы воспринимать мир как простое средство, служащее нашим целям: удовлетворению инстинктивных влечений, восстановлению внутреннего равновесия или самоактуализации. Это означало бы принижение мира, в котором человек «присутствует», и очередное разрушение непредвзятого отношения к нему. Осмелюсь утверждать, что мы никогда или почти никогда не видим в людях, с которыми нас сводит жизнь, и в делах, которым себя посвящаем, лишь средство для достижения цели. В таком случае мы уничтожили бы всякую подлинную связь с ними. Тогда они стали бы простыми инструментами: приносили бы пользу, но тем самым потеряли бы всякую ценность как таковые.
Рассуждая о смысле, мы должны помнить, что смысл бытия не осуществляется посредством одних созидательных действий, общения, работы или любви. В жизни также присутствуют тяжелые переживания, прежде всего так называемая трагическая триада – ее составляют три предопределенных явления в жизни человека: страдание, вина и смерть.
Конечно, психолог может закрыть глаза на эти «экзистенциалы» и уйти в простую сомато– или психотерапию[98]. Например, так происходит, когда он пытается ослабить страх пациента перед смертью или проанализировать его чувство вины. Я с моим особым отношением к страданию утверждаю, что пациенты никогда не впадают в отчаяние из-за переживаемых мучений как таковых. Отчаиваться они начинают из-за сомнений в том, являются ли осмысленными их страдания в конкретном случае. Человек чувствует готовность и желание нести любое бремя, пока видит в нем смысл.
Однако этот смысл нельзя постичь чисто интеллектуальными средствами, ибо он превосходит возможности человека как конечного существа охватить суть этого понятия. Я бы предложил здесь термин «сверхсмысл». Он всегда выходит за пределы личности и ее мира и, следовательно, не может быть реализован только рационально. Он ближе к понятию обязательства, которое возникает из глубины и центра личности, и является основой полного существования. То, с чем мы имеем дело, не является интеллектуальным или рациональным процессом, это полностью экзистенциальный акт, который может быть описан тем, что я называю
Поскольку смысл, или
V. Динамика и ценности
Психоанализ, особенно на его исходных, ранних стадиях развития, часто обвиняли в так называемом пансексуализме. Я сомневаюсь, что этот упрек был справедлив в прежние времена, даже при Фрейде. А в новейшей истории психоанализа тем более едва ли обнаружатся свидетельства пансексуализма в прямом смысле этого слова.
Однако есть иное допущение, которое представляется мне гораздо более неверным. Оно лежит в основе психоаналитической теории и, к сожалению, практики. Его можно назвать пандетерминизмом. Под ним я подразумеваю любой взгляд на природу человека, который игнорирует или пренебрегает присущей ему способностью к свободному выбору и интерпретирует бытие с точки зрения простой динамики[101].
Человек, будучи по сути своей конечным существом, никогда не освободится от уз, связывающих его с различными сферами, в которых он сталкивается с неизменяемыми условиями. Тем не менее он всегда волен принимать решения. Внутри сковывающих его рамок он может свободно перемещаться; своей позицией по отношению к любым обстоятельствам, с которыми только можно столкнуться, он доказывает, что он действительно человек. Это касается как биологических и психологических, так и социальных явлений и факторов. Другие люди, наследственность и инстинктивные побуждения могут ограничивать свободу, но они не могут полностью искоренить способность человека им противостоять.
Поясню это на конкретном примере. Несколько месяцев назад я сидел с известным американским психоаналитиком в венской кофейне. Было воскресное утро, стояла прекрасная погода, и я позвал его в горы. Однако мой коллега раздраженно отказался: в раннем детстве он получил неприятный опыт, отвративший его от альпинизма. В детстве отец брал его с собой в долгие пешие походы по горам, и вскоре он их возненавидел. Он апеллировал к инфантильному процессу обусловленности, который мешал ему разделить мой энтузиазм в покорении каменистых склонов. Тут настал черед моих признаний. Я рассказал, что и меня по выходным водили на такие прогулки и я тоже злился и негодовал, потому что они были утомительными. Но, несмотря на это, я стал проводником в клубе альпинистов.
Влияют ли внутренние или внешние факторы на конкретного человека и в каком направлении происходит это влияние, зависит от свободного личного выбора. Не условия определяют меня, а я сам решаю, поддаться им или сражаться. Нет ничего такого, что полностью подчиняет человека, не оставляя ему ни малейшей свободы. Никакие силы, обстоятельства не способны всецело обусловить смысл бытия. Скорее, это человек все определяет сам – не только свою судьбу, но и самого себя, ибо он формирует и организует не только ход жизни, но и собственное «я». В этом смысле человек отвечает не только за то[102], что делает, но и за то, что собой представляет, поскольку не только совершает поступки исходя из того, каков он, но и становится тем, кто он есть, в результате своих действий. В конечном счете человек будет таким, каким себя сделает. Он способен конструировать себя, вместо того чтобы полностью подчиниться обстоятельствам. Любые условия и факторы – всего-навсего сырье для этого, то есть инструменты, средства для достижения цели, которую человек ставит сам. Вся его жизнь – неразрывная цепь самосозидательных действий.
По правде говоря, такой взгляд – оборотная сторона концепции, в которой человек представлен как результат или следствие цепи различных причин. С другой стороны, рассматривая бытие как акт самосозидания, мы опираемся на положение, что человек не просто «есть», но и всегда решает, каким он будет в следующий момент. Он постоянно и неотступно формует и выковывает свой характер. Таким образом, у каждого есть шанс измениться в любой момент. Существует свобода меняться, и никому не должно быть отказано в праве ею воспользоваться. Мы никогда не сможем предсказать будущее человека – для этого понадобилось бы статистическое исследование с обширной выборкой. Сама индивидуальность по своей сути непредсказуема. Любые прогнозы будут основываться на биологических, психологических или социологических влияниях. Однако среди особенностей человеческого бытия одна из главных – способность выйти за пределы этих условий, как бы подняться над ними. В этом смысле человек в конечном счете трансцендирует себя самого. Человек преодолевает себя в той мере, в какой перестраивает собственный характер.
Приведу в пример случай доктора J. Не было в моей жизни другого такого человека, которого можно было бы назвать как «сам сатана». В те времена, когда я его знал, он слыл «массовым убийцей Штайнхофа», по названию крупной психиатрической больницы в Вене. Когда нацисты развернули программу «эвтаназии», он сосредоточил всю власть в своих руках и фанатично выполнял порученное ему задание, чтобы ни один психически больной не избежал газовой камеры. Парадокс, но те немногие пациенты, которым все-таки удалось спастись, были евреями. Так получилось, что доктор J. не знал об одной небольшой палате в еврейском доме престарелых. Хотя гестапо, надзиравшее за этим учреждением, строго запрещало принимать пациентов с психическими расстройствами, я все же тайком ввозил пациентов и прятал их там, ставя фальшивые диагнозы. Я хитрил с симптоматикой, чтобы она указывала на афазию[103], а не шизофрению. Кроме того, больные получали запрещенную шоковую терапию метразолом[104]. Вот так эти пациенты-евреи оказались вне опасности, хотя даже родственники нацистских партийных функционеров были убиты «из милосердия». Когда я вернулся в Вену – избежав газовой камеры в Освенциме, – то поинтересовался судьбой доктора J. «Русские заключили его в одиночную камеру Штайнхофа, – рассказали мне. – Однако на следующий день нашли дверь открытой, а доктор J. исчез, и больше его никто не видел». Позже я слышал, что подельники помогли ему переправиться в Южную Америку. Совсем недавно ко мне на консультацию пришел бывший высокопоставленный австрийский дипломат, который много лет провел по ту сторону железного занавеса сначала в Сибири, а затем в Москве, в печально знаменитой Лубянской тюрьме. Когда я проводил неврологическое обследование, пациент вдруг спросил, знаю ли я доктора J. Я ответил утвердительно, и тот продолжил: «Я познакомился с ним на Лубянке. Там он умер от рака мочевого пузыря, ему было лет сорок. Однако перед смертью он проявил себя товарищем, лучше которого не найдешь! Он утешал остальных заключенных. Доктор J. жил по высочайшим нравственным стандартам, какие только можно себе представить. За все годы заключения у меня не было друга лучше него!»
И это описание доктора J. – «массового убийцы из Штайнхофа». И разве после этого можно утверждать, что мы способны предугадать поведение человека! Что мы в состоянии предсказать – так это работу машины, аппарата, автомата. Порой можно даже спрогнозировать механизмы или «динамизмы» человеческой психики. Однако человек – нечто большее, чем просто психика: человек есть дух. Совершая акт самотрансценденции, он покидает пределы сугубо биопсихологического и входит в сферу специфически человеческую – в ноологическое измерение. Наше бытие, по своей сути, ноэтично. Человеческое бытие – это не одна из многих других вещей: вещи в мире обусловливают друг друга, а человек определяет свое существование сам. В реальности он наделен свободой и ответственностью, которые составляют его духовность и не должны быть затуманены тем, что называется овеществлением или обезличиванием человека.
В процессе овеществления, или обезличивания, субъект становится объектом. Когда к личности относятся просто как к психическому механизму, управляемому причинно-следственными связями, она теряет присущее ей свойство субъекта, который способен самоопределяться (по утверждению Фомы Аквинского, личность
Однако в позднейшем аналитическом подходе (то есть феноменологическом) свобода как таковая понимается как субъективная сторона целостного явления, и к ней необходимо добавить объективный аспект – ответственность. Свобода выбора, как я подчеркивал, никогда не будет полной, если не преобразовать, не переплавить ее в свободу брать на себя ответственность. Человеческая способность просто «желать» пуста, пока не будет дополнена объективным аналогом желать то, что «должен». А что «я должен» – так это актуализировать собственные ценности и осуществить конкретный смысл моего существования. Мир смыслов и ценностей можно по праву назвать
Но возникает еще один вопрос: в каком отношении и в какой мере «объективны» актуализируемые ценности или реализуемые смыслы? Под «объективным» мы подразумеваем, что ценности обязательно представляют собой нечто большее, чем простое самовыражение субъекта. Они шире, чем проекция внутренней жизни человека, будь то сублимация или вторичная рационализация инстинктивных влечений во фрейдистском психоанализе или врожденные архетипы коллективного бессознательного в учении Юнга (архетипы тоже просто интерпретации, только человечества в целом). Если бы смыслы и ценности исходили лишь от субъекта, а не из внечеловеческой и надчеловеческой сферы, то они мгновенно потеряли бы свое качество требовательности. Они уже не могли бы представлять настоящий вызов человеку, не могли бы мобилизовать его, звать вперед. Если то, за реализацию чего мы несем ответственность, должно сохранять свое обязательное качество, тогда его надо рассматривать как объективное[105].
Это объективное качество значений и ценностей, объясняющее их обязательность, теряется, если мы не видим в них «ничего кроме» субъективного замысла или проекцию инстинктов или архетипов. Мы должны понять, что наряду с овеществлением и обезличиванием человеческой личности (то есть
Этот двойственный процесс порожден психоанализом: исключительно психодинамическая интерпретация личности приводит к объективизации того, что по своей природе субъективно, а исключительно психогенетическая интерпретация смыслов и ценностей – к субъективизации того, что по сути объективно.
Я полагаю, что среди важнейших заслуг и достижений
Второй аспект – обесценивание объективного качества смысла и ценностей, субъективизация объективного – пока не исправлен. В онтоанализе субъективное, то есть существование, ресубъективировано. И целью
Для логотерапии смысл – это не только «должен», но и «хочу». Логотерапевты говорят о «воле к смыслу» человека. Не стоит считать, что здесь мы имеет дело с идеалистической гипотезой. Вспомним результаты экспериментов Дэвиса, Маккорта и Соломона. Они выясняли, как визуальное стимулирование влияет на галлюцинации во время сенсорной депривации, и пришли к такому выводу: «Наши результаты согласуются с гипотезой о важности смыслового параметра. Галлюцинации возникают вследствие изоляции, когда отсутствует смыслонаполненный контакт с внешним миром. Для
Поделиться книгой: