За лесными шеломами

Беда, известное дело, одна не ходит. И месяца не минуло, как везде по Залесью появились наместники и тиуны[22] князя Ярополка — все из пришлых и все, будто на подбор, лихоимцы. Гордость владимирцев тоже жестоко страдала: ростовские и суздальские бояре разъезжали по улицам с видом победителей, словно взяли город на щит. Они то и дело задевали горожан кичливыми речами: «Эй вы, холопы! В пояс кланяйтесь, что мы вам Ярополка дали, — вы и князя-то иметь недостойны!»

Владимирцы терпели, только обжигали обидчиков короткими взглядами да сжимали тяжёлые кулаки. Стольным городом стал Ростов, и местное боярство тоже потянулось туда, ко двору старшего Ростиславича — Мстислава. Да и Ярополк, как видно, пренебрегал Владимиром: на людях почти не показывался и никаких дел не разбирал.

Когда же пронёсся слух, что всю казну ограбленных монастырей и храмов увезли в Рязань, народ заволновался. Толки и пересуды стали громче. Самых горластых крикунов хватали гридни и нещадно секли на княжом дворе, уча покорности и страху. Но выходило наоборот: выпоротый человек озлоблялся пуще прежнего и пускал в ход уже не язык, а при случае нож или кистень. Поэтому с наступлением темноты княжеские слуги перестали шляться по городу в одиночку.

Свежие новости всплывали обычно сперва на Торгу. Какой князь ни сиди на столе, а простой человек во все времена должен жить своим трудом и плоды его обращать в деньги и в хлеб насущный. Так что по пятницам Торг шумел, как и прежде, принимая гостей из ближних и дальних земель. Приезжали сюда, конечно, и ростовцы. Их спрашивали:

— Ну что, вислоухие[23], небось всяких поблажек добились от князя? Ведь вы ныне — стольный город.

— А мы не бояре, нам всё едино, — отвечали бойкие на язык ростовские ремесленники. — Коль хлеб на стол, так и стол — престол, а хлеба ни куска — и престол доска!

— Поблажки ж нам и впрямь дадены: нет своих штанов — отдай дядины!

Толпа вокруг хохотала, ловя и смакуя острое словцо. Прохаживался вдоль рядов и лавок дружинник Гюря, приглядывался к людям, будто приценивался, и кое-кого отводил в сторонку для тихой беседы. Напоследок говорил, накручивая на палец свою чёрную нерусскую бороду:

— Петряту-бронника знаешь? Вот и ладно. Загляни к нему, как темнеть станет.

Тем же вечером, когда засинели сумерки, в доме Петряты начал собираться ремесленный люд: котельники и гончары, каменщики и лодейники, бочары и лучники, седельники и кузнецы. От каждой братчины[24] пришло всего по одному человеку, а в доме всё равно сделалось тесно и жарко. Помаленьку притерпелись и утолклись.

Первым заговорил хозяин:

— Что же это деется, мужики? Мы приняли к себе князя добровольно, он же поступает с народом не по совести, опустошая не только дома наши, но и храмы. Слыханно ли дело — даже икону чудотворную, кою к нам ещё Андрей привёз, и ту похитил и Глебу отдал! А бояре его и гридь совсем осатанели. Да вот хоть о себе скажу. При покойном князе брали с меня подушной налог гривну в год. А ныне сколь ни дай — всё мало! Вчера за долги пять кольчужных рубах забрали.

Тут загалдели все разом.

— А в суд и не сунься без посула!

— Куда там! Тиунов развелось пропасть, и каждый тебе в руки глядит!

— Нет, братцы, что ни говори — мягкого князя мы упустили.

— Михаила-то? А кто его знает, мягок ли?

— Да уж церкви зорить не стал бы.

Гюря зычным голосом перекрыл гомон:

— Потише, православные! Кричите много, аж в ушах звенит. О деле надо говорить толково. Вот вы помянули тут князя Михаила Юрьича. Не берусь гадать, каков он будет у власти, но на Рязань и Ростов оглядываться не станет — в том ручаюсь головой. Он, как и Андрей, хочет возвысить младшие города, в них он ищет опоры, чтобы смирить гордыню бояр и заставить их слушать его волю. Не забывайте и то, что Владимир — родовой удел Юрьевичей, и они не могут желать нам зла.

— Верно говоришь! — поддержали Гюрю.

— Андрей-то, царство ему небесное, о Владимире постоянно заботился.

— Строитель был князь, и мы без работы не сидели.

— Стало быть, зовём Михаила, — сказал Гюря и стукнул кулаком по столу, будто гвоздь вбил. — Но встретить его мы должны не как прошлый раз, а так, чтобы отстоять могли. Для сего припасайте оружие всякое и денег не жалейте. Когда придёт время, я сам поеду к Юрьевичам и добьюсь для вас льготных грамот. Всё уразумели?

— Вроде всё, — отозвался Петрята. — Только я одного в толк не возьму — чего ты для нас больше всех стараешься?

— Не о тебе, друг, — о себе пекусь, — засмеялся Гюря. — При Ярополке я с хлеба на квас перебиваюсь, а Михаил, глядишь, поставит воеводой или тиуном. Юрьевичи меня зна-ают и милостью не обойдут.

Откровенность Гюри пришлась людям по душе, и каждый про себя решил, что бывший дружинник человек надёжный и при случае, не упуская своей выгоды, постоит и за общее дело.

— Кому я буду надобен, пусть приходит к Петряте, — добавил Гюря. — Он знает, где меня искать. И держите язык за зубами — доносчику первому кишки выпустим.

Расходились не кучно. В сонной тишине морозно поскрипывали шаги. Один за другим гасли огни, и дома погружались во тьму, только большая звезда зеленела над заснеженной Клязьмой.

* * *

Князь Ярополк Ростиславич в эту ночь спал худо. Снилась ему сущая нелепица. Будто дед, Святослав Черниговский, держит его, голого, на руках, а вокруг толпятся бояре, и лица у них испуганные. Ярополк силится понять, чего они боятся, и вдруг видит: всё тело его покрыто густым серым волосом. «Батюшки!» — хочет сказать Ярополк, но язык не повинуется, и из горла вылетает хриплый вой.

В ужасе Ярополк проснулся и, мелко крестясь, вздохнул с облегчением. На дворе по-волчьи выла собака.

«Господи, привидится же такая страсть, — подумал он. — Говорят, увидеть себя волосатым — к богатству. Как же, разбогатеешь тут, когда зятёк Глеб за помощь свою ободрал как липку. А не дай — кто при нужде поддержит? Да никто. Дядья-то ведь не простят, по весне с войском жди. Опасен не Михалко, нет, этот податлив и миролюбив. Другое дело Всеволод — скрытен, умён и осторожен, как грек. Недаром в Византии вырос. Ну да бог милостив. Вот только как себя дед Святослав поведёт, в ком станет искать союзников против князей смоленских? Правду в народу молвят: у нищих да князей — ни родни, ни друзей...»

От этих мыслей сделалось тревожно, и Ярополк понял, что уже не уснёт. В спальню вползал зыбкий рассвет.

Князь оделся, обул валеные сапоги и подошёл к окну. Слюда была разрисована диковинными цветами и травами, жёлтыми от света угасающего месяца.

Ярополк продышал глазок и поглядел во двор. Внизу вдоль стены детинца расхаживала стража в бараньих тулупах. От стены на снег падала чёрная зубчатая тень. Город лежал безмолвный и опасный, как затаившийся зверь.

«Бежать, — подумал князь, — в Ростов бежать надо. Сижу тут, словно на подрубленном суку. А ну как убьют? Шкура-то не шуба, другую не сошьёшь».

По-прежнему не зажигая огня, Ярополк открыл большой ларец с хитрым немецким замком. Ларец был полон каменьев и всякого узорочья — дорогих серёг, колец, запястий, нагрудных крестов и ожерелий из крупного жемчуга.

Князь достал из ящика шёлковую наволоку и горстями пересыпал в неё содержимое ларца, стараясь при этом не звякать металлом.

Теперь можно было отправляться в путь.

«Ежели и придётся уйти за рубеж, то хоть уйду не с пустыми руками», — подумал Ярополк и перекрестился на икону, перед которой горела неугасимая лампада. На миг показалось, что иконный лик смотрит сурово и даже с осуждением.

— Прости, господи, прегрешения мои, — одними губами сказал князь и заторопился к выходу.

Глава 10

Декабря двенадцатого, на Спиридона-солнцеворота, отправилось из Чернигова в Ясскую землю свадебное посольство. Незадолго перед тем двое бояр князя Святослава ездили к Кончаку и заручились ханским словом, что никто из половцев не будет чинить послам никакой обиды.

Обоз со сватами и дарами повели бывалые купцы, не раз ходившие Залозным Путём, который тянулся к низовьям Дона и далее на Кавказ; охрану же возглавил княжич Владимир Святославич.

Дорога в оба конца предстояла неблизкая, и черниговцы ждали невесту князя Всеволода не раньше апреля, а то и к маю. Каково же было их удивление, когда в конце февраля, под самый Новый год[25], примчал вестник от Владимира Святославича. По словам гонца выходило, что княжна Мария со свитой, должно быть, миновала Киев.

— Скоро вы управились, молодцы, — сказал довольный Святослав Всеволодович.

— Ехали больше по рекам, князь-батюшка, — пояснил гонец, сдирая с усов сосульки. — Ветра нынче в степи крутые, снег-то на льду неглубокий, ну и скачешь себе — только копыта цокают.

— Княжна-то здорова ли?

— Слава богу. В тёплом возке ехала.

— Ладно, ступай. Ключнику скажешь: велю накормить тебя досыта и напоить допьяна. — Святослав засмеялся и сказал молчавшему до сих пор Всеволоду: — Ну что, жених, нос повесил? Али жалко своей волюшки?

— Не ко времени, думаю, свадьбу мы затеяли, — ответил Всеволод. — Будущее впереди — туман, а жена не рукавица, с руки не сбросишь.

Черниговский князь кивнул:

— Заботы твои понимаю. Но негоже человеку жить одному. Умная жена не обуза, а помощница в доме.

— Да умна ли она? — усмехнулся Всеволод. — И ещё спрошу: дом-то мой где?

— Умна и начитанна, я через купцов всё разузнал. Дом же твой в Залесской Руси. Как дороги просохнут — пойдёте с Михалком туда. Я же помогу вам ратью, в том даю твёрдое слово.

— Спаси тебя бог, князь, — с поклоном сказал Всеволод.

Оставшись один, он в который раз стал размышлять, зачем Святославу понадобилось это сватовство. Какую выгоду преследует старый князь? Возможно, он решил наладить военный союз с христианскими государствами Кавказа и зажать половцев в клещи?

«А скорее всего, — думал Всеволод, — Святослав боится, да, боится, как бы я не женился на любой русской княжне и не вышел из-под его опеки. Ему не выгодно видеть Владимир сильным. А из этой женитьбы я не извлеку никакой пользы для дела... Что ж, придётся смириться, ведь без помощи Святослава нам не обойтись. Дай только бог, чтобы невеста не оказалась уродиной или дурой...»

Встречать княжну выехал Михаил Юрьевич с боярами и дружиной. Всеволод ночь провёл в полудрёме, а на заре разлился над Черниговом праздничный колокольный благовест.

Из окна своей горницы Всеволод смотрел, как к княжеской домашней церкви в окружении конной свиты подкатил крытый шкурами возок и остановился у паперти. Брат Михаил спрыгнул с коня и, подойдя к возку, откинул меховой полог. Принимая протянутую руку Михаила, на розовый от солнца снег ступила девушка в одежде русской боярышни. Лица её сквозь тёмную воду слюды было не разглядеть. Всеволод заметил только, что княжна высока ростом — почти с Михаила.

В дверях храма показалась величественная фигура епископа Порфирия в сверкающем золотым шитьём облачении. Княжна легко взошла по ступеням паперти и преклонила колени перед святителем. Порфирий благословил её и повёл в храм. За ними повалил народ. Всеволод подосадовал на обычай, запрещавший жениху самому встречать невесту, но делать было нечего. Приходилось ждать, пока его позовут на женскую половину терема. Наконец вошла жена Михаила Феврония и, чинно поклонившись, сказала своим низким певучим голосом:

— Княжна просит тебя пожаловать к ней. — И вдруг засмеялась: — Везучий ты, Митя.

— Почему? — спросил Всеволод, застёгивая на плече коц — короткий плащ, оставлявший свободной правую руку.

— Сам увидишь.

По запутанным лестничным переходам Феврония провела деверя к палате и распахнула дверь. Он вошёл и сразу увидел, что неведомый живописец ничуть не погрешил против истины: княжна и впрямь была на диво хороша собой. Особенно прекрасны были глаза. Тёмные и глубокие, они лучили мягкое ровное тепло, и свет их словно озарял всё лицо.

Всеволод услышал, как несколько раз гулко ударило в груди сердце. Преодолевая внезапную немоту, он сказал по-гречески:

— Поздравляю, государыня, с благополучным прибытием на Русь и молю бога о его постоянной милости к тебе.

— Благодарю, государь, да не оставит он и тебя своей бесконечной добротой, — с поклоном ответила княжна Мария. Помолчав, она неуверенно добавила по-русски: — Будь здрав, кназ и каспадин мой!

Она посмотрела на Всеволода, и ему снова почудилось, будто его лица и волос коснулось что-то тёплое и ласковое, как утренний ветер июня.

* * *

Венчание происходило в соборе Спаса Преображения. Свадебный поезд до него не доехал — дорогу преградил завал из брёвен. По обе стороны завала галдела праздничная толпа черниговцев.

— Почему закрыта дорога? Чего хотят эти люди? — спросила княжна, когда их сани остановились.

— Это наш древний обычай, — успокоил её Всеволод.

— Языческий обычай?

— Да, славянский.

— Откупайся, князь! — кричали из толпы. — Дальше не пустим!

Подъехал на коне тысяцкий[26] Игорь Святославич и, смеясь, сказал Всеволоду:

— Плати пошлину, жених: ведь вон какое сокровище везёшь.

Всеволод подал ему увесистый мешок, лежавший на санном ковре. Люди мигом растащили завал и стали ловить шапками серебряный дождь, который щедро рассыпала вокруг рука тысяцкого.

Собор был переполнен. Горели все паникадила, подмигивая разноцветными светляками лампад. На клиросах сверкали хоругви, а вдоль стен в дорогих подсвечниках пылало множество свечей.

Княжна Мария стояла рядом со Всеволодом, говорила и делала то, что ей по-гречески подсказывал один из русских попов. Всё происходящее казалось ей странным сном; перед глазами мелькали огни, лица, руки, шёлковые и парчовые одежды, а голоса певчих доходили словно издалека.

Епископу подали золотые венцы. Взяв один из них, владыка осенил им крест-накрест Всеволода и возгласил:

— Венчается раб божий Дмитрий, благоверный князь, рабе божией Марии, княжне православной.

Протянув венец для целования, Порфирий надел его на голову Всеволоду. Тот же обряд он совершил над княжной, а затем провёл новобрачных вокруг аналоя[27].

При выходе из церкви молодых осыпали зерном, хмелем и маковым семенем. Девушки тайком старались коснуться одежд Марии — на счастье.

От свежего морозного воздуха у Марии закружилась голова, и княгиня оперлась на руку мужа. На площадь перед храмом княжеская челядь уже выкатывала бочонки с пивом и выносила столы с закусками.

Молодые прошли через площадь пешком, кланяясь по обычаю народу на все стороны и прося принять угощение. Наконец подали сани, и свадебный поезд тронулся в обратный путь. Впереди с иконами Христа и богоматери ехали дружки, за санями молодых тянулась шумливая толпа поезжан — все родные и гости, приглашённые на свадьбу.

Въехав на княжой двор, сани остановились у столовой палаты для пиров. Оттуда высыпали домочадцы и слуги.

Всеволод, не любивший многолюдных сборищ, с неудовольствием думал о том, что свадебный пир растянется теперь на несколько дней, а главное, всё время надо быть на виду, выслушивать хмельные двусмысленные шутки и казаться весёлым, когда на душе совсем не весело. Сидя за столом, он несколько раз ловил на себе озабоченный взгляд Марии, но среди гама гостей, смеха и песен заговорить с нею не мог.

Наконец молодых отвели в брачный покой, и они остались одни.

— Устала, княгиня? — ласково спросил Всеволод, помогая жене снять кружевную фату с обнизью из самоцветов и жемчуга.

Она благодарно улыбнулась и покачала головой:

— Нет, но я очень боялась.

— Чего?