За лесными шеломами

Ему принесли высокий столец[17] и бережно усадили. Бояре перешёптывались, поглядывая то и дело на княжича. Будущий владетель явно пришёлся им по душе: не вертляв и, судя по лицу, не шибко смышлён. А главное — в тех годах, когда из человека, как из воска, можно что хочешь вылепить.

Якун Мирославич посмотрел на архиепископа, будто спрашивал: ну, что скажешь?

Владыка два раза медленно прикрыл глаза ресницами. Княжичу было неудобно сидеть — ноги в красных сафьяновых сапожках не доставали до полу, — и он, забыв правила игры, сказал жалобно:

— Дедуня, я в заход[18] хочу.

Якун Мирославич засмеялся, бояре тоже ухмыльнулись в бороды. Когда мальчика увели, тысяцкий Олекса Сбыславец, кривоносый и губастый мужчина, сказал за всех:

— Через седмицу вече соберём. Юрия — вон! Но ты, княжеский дед, не зарывайся. — И погрозил хозяину пальцем.

За полночь охмелевшие гости стали расходиться. Якун Мирославич провожал каждого по уставу: кого до порога, а кого и до самых ворот.

Оставшись один, он долго стоял на подворье и слушал ночные звуки: как на конюшне переступают кони, как гремит цепью зверовидный пёс и в деревянной долблёной трубе водопровода потихоньку поёт вода, идущая из ключей.

Рядом, на церкви Фёдора Тирона, ударили в било. Боярин перекрестился и подумал вслух:

— Скоро, даст бог, в Городище, в княжой терем переберусь. Пожалеешь тогда, Мирошка, о своей гордыне.

Глава 8

В соборном Спасо-Преображенском училище шли занятия. Сорок мальчиков от семи до пятнадцати лет сидели за длинными столами и повторяли азбуку. У каждого под рукой лежала деревянная дощечка. Её гладкая лицевая сторона, покрытая слоем воска, предназначалась для упражнения в письме. На оборотной стороне были вырезаны все буквы алфавита. Железной заострённой палочкой — писалом ученик чертил на воске букву и, если ошибался, заглаживал её другим концом писала, сплющенным в виде лопатки.

Учитель, поп Иван, ходил за спиной у мальчиков широкими неслышными шагами. Изредка он брал у кого-нибудь дощечку и писал на ней образец буквы.

— Коль руки — крюки, — гудел он при этом, — бери усердием. Да не торопись, ведь не блоху ловишь.

Прокша и Воибор сидели всегда рядом и всё делали вместе, но грамота давалась им по-разному. Воибор через месяц уже бойко читал Псалтирь, а Прокша дальше складов не продвинулся. Зато память у него была не дырявая — он слово в слово мог повторить любой псалом, услышав его из уст учителя хоть единожды.

Учитель, отец Иван, был человек чудной. Он и на попа-то мало походил: шея необхватная, ручищи — как у кожемяки или кузнеца, а лицо будто на потеху топором кое-как обтёсано. Силища же в попе жила страшная. На днях Прокша с Воибором своими глазами видели, как убивались пятеро здоровых мужиков — взваливали на телегу новый жёрнов, чтобы отвезти на княжескую мельницу у Стрижня, притока Десны. Поп же Иван, проходя мимо, поднял жёрнов на ребро и покатил к мельнице, ровно колёсико. Весь народ так рты и поразевал. Однако, несмотря на такую силу, поп никого из своих учеников даже подзатыльником ни разу не угостил — наверно, боялся дураком навеки оставить.

После упражнений в письме и чтении поп Иван, как всегда, повёл речь о вещах вроде привычных, но повёрнутых каким-то другим боком и потому занятных.

— Без чего не может жить ни одна божья тварь? — спросил он и посмотрел на учеников хитрыми голубыми глазками.

— Без еды!

— Без воздуха!

— Без воды!

Ответы сыпались вразнобой.

— Без воздуха можно, отче. Рыбы-то живут, — сказал Прокша, но, подумав, покачал головой: — Нет, не живут, поди. Они тоже дышат, только жабрами.

Все засмеялись.

— Истинно так, — подтвердил отец Иван. — Воздух и в воде пребывает. О воде я ныне и хочу побеседовать с вами. Сия стихия омывает землю и является нам в трёх видах: в виде влаги небесной — града, дождя и снега; в виде влаги сладкой, речной и колодезной, а в морях солёной; опричь того — в виде пара. Солнце греет землю, и пар восходит к небесам, и так родятся облака, кои снова изливаются на землю дождём, и снегом, и градом. «Всё возвращается на круги своя», — сказано в Священном писании. Тако и человек: из земли сотворён он господом богом и в землю уйдёт.

— Отче, а почто вода в морях горькая? — спросил кто-то из мальчиков.

Поп Иван вздохнул так, что по избе будто ветер прошёл, и поник головой.

— Того я не ведаю пока, — печально сказал он. — А лгать вам не смею. Вся премудрость человеческая заключена в книгах. Я же, грешник, и половины не одолел из тех, что у нашего князя в хранилище лежат. Их там поболе тыщи — и греческих, и болгарских, и латинских. Может, когда и сыщу нужный ответ, а коли мне не суждено — вы сыщете. Потому и хочу всем сердцем научить вас грамоте и к книжному почитанию приохотить. Ибо ум без книг яко птица опешена. Сие крепко запомните, дети мои.

Отец Иван взглянул на песочные часы византийской работы — ручеёк в них уже иссяк, и пустой верхний шарик отбрасывал на стену радужное солнечное пятно.

* * *

На дворе стоял конец октября. Лужи пучились голубым перепончатым ледком, но снегу ещё не было. Орали вороны.

Из дворов пахло дымом, горелой шерстью и солодом — готовясь встречать Дмитриев день, черниговцы резали и палили на соломе свиней, коптили окорока и в каждом доме затевали хмельное питьё. К этому празднику, как говорит пословица, и воробей под кустом брагу варит.

Отец Иван размашисто шагал по улице, то и дело отвечая на поклоны встречных. Рядом насилу поспевали Воибор и Прокша: наставник обещал дать им книгу про Александра Великого.

Поп жил при соборе Спасо-Преображения, в небольшой узкой келейке, где стояла только деревянная лавка да напротив неё стол, весь заваленный пергаментными свитками.

— Вот вам книга, читайте её не торопко, с раздумьем, — сказал священник. — Не обессудьте, что ничем вас не потчую, — недосуг. Зван нынче ко князю Всеволоду Юрьичу.

Мальчики, поблагодарив, ушли. Отец Иван надел новую рясу, причесал гребнем бороду и волосы. Всякий раз, идя к молодому князю, он испытывал непонятное волнение. Чутьём знатока человеческой породы он угадывал во Всеволоде личность крепкую и незаурядную, с огромным запасом духовных сил, пока ещё не нашедших себе применения.

Свели их тавлеи[19]. Князь Святослав, сам большой любитель этой игры, как-то обмолвился, что в Чернигове у них со Всеволодом есть лишь один достойный соперник — отец Иван. На другой день Всеволод пригласил попа к себе, и они проговорили до вторых петухов. Священник удивил молодого князя широтой ума и своеобычным, чисто русским взглядом на вещи. Вообще-то образованных людей при черниговском дворе было не занимать. Особенно выделялся учёностью епископ Порфирий, но ум у него был сухой и сугубо книжный. Все житейские насущные разговоры он непременно уводил в богословские дебри, и зерно истины оказывалось погребённым под ворохом словесной шелухи.

В горнице Всеволода священника ждал накрытый стол.

— Садись, отче, ешь и пей, — сказал князь. — На меня не гляди, я отобедал.

— Ты чем-то озабочен, князь? — спросил священник. Всеволод кивнул.

— Сердце не на месте. Вестей от Михаила всё нет — ни хороших, ни худых. — Он прислонился спиной к печи и тихо добавил: — А у меня завтра именины. Князь Святослав и подарок уж преподнёс.

Всеволод усмехнулся и поставил на стол плоский ящик из тиснёной кожи. Открыв золотые застёжки, он достал доску шириной в две ладони и протянул гостю. С кипарисовой доски на священника глянул лик незнакомой девушки. В продолговатых её глазах, полузатенённых тёмными ресницами, в гордом очерке носа и смуглом румянце проступало что-то нерусское. Девушка была одета в тяжёлое византийское платье, на голове её сверкал усыпанный жемчугом трёхрогий венец.

— Кто она? — спросил отец Иван, отводя взгляд от изображения.

— Ясская княжна Мария. Князь Святослав прочит её в жёны мне. Что скажешь, отче?

— Хороша дивно, — помедлив, откликнулся священник. — И очи ласковые, добротой светятся. Впрочем, может статься, сие есть заслуга живописца. Знатна?

— Да, кровь славная.

— Что ж, — сказал отец Иван. — В добрый час. Ясы, как и мы, христиане. И многие наши князья брали себе жён из Обез[20]. Союз с ними Руси только на пользу. Из тамошних мест торговые пути расходятся во все стороны — и в Византию, и в Аравию, и в Индию. Кабы нам половцев унять да обезопасить от них дорогу, великий прибыток вышел бы от сей торговли, ибо она, а не войны крепит мощь государства. Новгородцы давно это смекнули, потому и живут богаче всех прочих княжеств. У них женщина за водой не сходит, не надев золотых серёг да с каменьями.

— А ты бывал и в Новом-городе? — спросил Всеволод.

— Да где я не бывал, князь! Русь-матушку вдоль и поперёк исходил. На Афоне у святых отцов послушником жил, в Иерусалим ходил ко гробу Господню и у половцев в плену два года волочился. Я и имя-то нынешнее получил не от русского попа, а от цареградского игумена. При рождении же меня Ратибором нарекли.

— В плен-то как попал?

— У нас на Руси дело это нехитрое, ведь воюем почти без передышки, сам ведаешь. Твой родитель тогда с кем-то из родичей вёл спор из-за киевского стола. А родич-то позвал на помощь венгров да ляхов. Те и рады руки погреть на наших пожарищах. Знай грабь да в полон уводи. Взяли и меня, многогрешного.

— В бою?

— В бою. На Стугне-реке. Меня в тот раз булыжинкой из пращи угостили. Очнулся уже в колодках. Может, оно и к лучшему: будь я в памяти, живым навряд ли бы дался. Ляху, который меня заполонил, таскаться со мной было не с руки — он и продал раба божия половцам. Недёшево продал, за целую гривну. Я аж возгордился, князь, — шутка ли, гривну-то добрый конь стоит. А для половца конь дороже отца-матери, сам знаешь. На коне он воюет, конём брюхо набивает и кобылье же молоко пьёт. За два-то года и я кониной осквернился. — Отец Иван подумал немного и добавил: — Хотя, ежели правду молвить, не пойму я, чем жеребец поганее той же свиньи. Прости меня, Господи, за непотребные мысли.

Он перекрестился на икону и умолк: на звоннице в неурочный час загудел колокол. Всеволод накинул на плечи шубу и, забыв про шапку, бросился вон из горницы. Отец Иван вышел следом и увидел, что на княжой двор въезжает ватага конников. В переднем из них священник узнал Михаила Юрьевича. Князь Всеволод подбежал к брату и, отстранив стремянного, сам помог Михаилу спешиться.

Старший Юрьевич обнял меньшего и пошёл в терем, сильнее обычного припадая на правую ногу. С крыльца навстречу ему уже спускался князь Святослав.

— Ты хоть бы, подъезжая, вестника вперёд себя послал, — сказал Святослав, протягивая руки к Михаилу. — Измаяла дорога-то? Эка ты почернел да отощал.

Михаил в ответ только дёрнул плечом и, войдя в палату, сразу сел на лавку.

— Нога болит? — спросил Всеволод.

Михаил поморщился:

— Болит, Митя, хоть волком вой. Обе раны открылись. Князь Святослав кликнул ключника и приказал:

— Баню и прочее живой рукой готовь да после, ближе к ночи, Соломона-лекаря пришли в покои князя Михаила.

Ключник молча поклонился и исчез.

— Не томи, сказывай, — попросил Святослав.

— Сказ мой будет недолог. — Михаил криво усмехнулся. — Обвёл меня Ярополк вокруг пальца. Ещё с Москвы утёк в Ростов и стал собирать войско. Я же пошёл к Владимиру и был там принят с честию. Впрочем, об этом я вам отписывал.

— Мы письма не получили, — хмуро вставил Всеволод. — Должно, гонец был перехвачен по дороге. Дальше-то что вышло?

— Месяца три тому Ярополк подступил к Владимиру... Ох, и вспоминать неохота. — Михаил устало провёл ладонью по лицу, будто снимая налипшую паутину. — Тут подоспели рязанцы да муромцы и все окольные сёла пожгли. Было с Ярополком и тысячи полторы владимирцев, из тех, что сторону Якима Кучковича[21] ещё при Андрее держали. Я пробовал через послов устыдить Ярополка, говоря, что-де он слушает злодеев, погубивших его дядю. Напоминал и про крестное целованье — всё на ветер. Так просидели мы в осаде почти два месяца, а как есть стало нечего, пришли ко мне горожане: помирись, молят, с племянником, а сам удались на время и приходи назад с войском, мы-де тебя всегда примем. С тем я и выехал из города, не учинив с Ярополком никакого договора. Я ведь клятвы нарушать не привык, Митя знает.

Всеволод кивнул и посмотрел на князя Святослава. Тот подоил свои вислые усы и сказал смущённо:

— Ай да Ярополк, ай да внучек! Не только вас, но и меня, старика, провёл. Сейчас узнаем, вернулся ли из Вышгорода его братец.

Святослав снова позвал ключника.

— Князь Мстислав Ростиславич воротился с богомолья?

— Ждём со дня на день, князь-батюшка, — отвечал ключник. — Вторая седмица пошла, как уехал в Вышгород.

— Стало быть, он уже в Суздале, — тихо, будто про себя, сказал Всеволод и зло засмеялся.

— Что делать-то будем? — спросил Михаил, когда они остались вдвоём.

— А что прикажешь делать? Владимирцы переметнулись к Ярополку, ты же их пожалел. Пожалел изменников, которые преступили клятву! — Глаза Всеволода сузились. — Я бы ни за что не ушёл из города и дрался бы до последнего часу!

Михаил посмотрел на брата с испугом и изумлением:

— Бог с тобой, Митя! Как же я мог оставаться, когда дети от голода пухли? Ведь у меня в груди не кусок железа.

«Кусок теста!» — чуть не вырвалось у Всеволода, но он сдержался. Ему вдруг стало жаль брата. Да и что толку в попрёках?

Всеволод подошёл к окну. Сквозь слюду ребристыми столбами пробивалось не по-осеннему безмятежное солнце.

— Снега, — уже спокойно сказал он. — Снега нынче лягут коням по чрево. Вишь, на Дмитрия-то земля совсем суха.

— Ты к чему это? — удивился Михаил.

— А к тому, Миша, что зимние леса не для похода. Придётся ждать весны. Копить исподволь силы, обучать людей воинскому труду и ждать.

Глава 9

У народа глаз цепок и ухо памятливо. Надолго и накрепко запомнили владимирцы нового своего князя Ярополка Ростиславича. Прежде чем отворить ворота, горожане взяли с него клятву, что он не даст их в обиду ни ростовским боярам, ни суздальским, ни рязанским, а будет суд вершить по справедливости.

Гюря, бывший дружинник Андреев, напрасно кричал на вече:

— Дураки! Кому верите? Али вы не видели, как его войско наши сёла зорило да грабило? Одумайтесь, люди, не пускайте змею за пазуху!

Гюрю не послушали, и Ярополк въехал в город со всей дружиной и пособниками. На другой же день владимирцы почувствовали, сколь ласкова рука у их князя. Сразу после заутрени подъехал к Богородичной церкви конный отряд во главе с ростовским боярином Добрыней Долгим.

— Попа и казначея ко мне, — сказал боярин своим конникам.

Проворные молодцы вмиг исполнили приказание. Добрыня щёлкнул пальцами в дорогих перстнях и протянул руку:

— Ключи от казны.

— Не дам, — сказал казначей. — Это разбой.

— Это не разбой, а приказ князя. Поп, скажи казначею, чтоб отдал ключи.

Поп Микулица покачал головой:

— Побойся бога, боярин. Нешто вы половцы — святые церкви обирать?

Добрыня моргнул подручным, и те ловко завели казначею руки за спину.

— Вот они, ключи-то, на шее у него, — засмеялся один из молодцов, доставая нож-засапожник. — А ты, казначей, не дёргайся, не то по ошибке заместо тесьмы горло тебе перережу.

Народ глядел на это неслыханное насилие с изумлением: такого здесь ещё никто не видывал. А когда люди опомнились, было уже поздно, потому что со стороны княжого двора налетела другая ватага всадников и стала разгонять толпу, тесня её к клязьменскому обрыву. Кто упрямился и Не хотел уходить с соборной площади, тот отведал плетей — дружина нового князя на них не скупилась...