Помоги проекту - поделись книгой:
В предшествующий Первой мировой войне период Александр Васильевич активно занимался военно-научной деятельностью. Грядущее столкновение с Германией он не только предчувствовал, но и стремился к нему: «Эту войну я не только предвидел, но и желал, как единственное средство решения германо-славянского вопроса, получившего в этот период большую остроту благодаря балканским событиям». Даже после февральского переворота Колчак выступал за продолжение войны во что бы то ни стало. Думается, поэтому он и поддержал Временное правительство, поскольку оно заявило о своем намерении довести войну до победного конца.
Подобные мысли выдают в Колчаке человека с православно-имперским сознанием – в большей степени, пожалуй, даже имперским. На допросе Колчак заявил, что до революции был монархистом. Слава русского оружия, военные победы России, мечты об освобождении Второго Рима – Константинополя – от мусульман… Составной частью этих идеалов, несомненно, было и Православие, точнее – его внешняя сторона. И в этом плане Колчак оказывается ближе к рыцарю эпохи Крестовых походов, для которого важнейшим делом было не преображение внутреннего человека, а победа над врагами христианства – сарацинами. Война, с точки зрения адмирала, очищает человека, уничтожая господствующего над миром зверя. Она приобретает высший религиозный смысл, представляя собой высшую справедливость, стоящую даже выше личной жизни. Перед нами как раз рыцарское понимание войны. И если в Средневековье рыцари сражались с врагами веры, то позже, в Новое время, проливали кровь во славу своих империй. Так же мыслил войну и Колчак. Он видел в ней иррациональную основу, указывал не только на ее очистительный характер, но и отмечал, что она приносит ему подлинное счастье и радость. Странное дело: кровь и ужас войны приносят Колчаку подлинное счастье и радость. Как это объяснить и, главное, совместить с христианским устроением души будущего адмирала? Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо сделать небольшое отступление и сказать несколько слов о рождении западнохристианского рыцарства, дух которого, начиная с петровских времен, был присущ и русскому офицерству, в том числе и белогвардейцам, разумеется. Проповедовавшие Спасителя миссионеры в V–VII столетиях столкнулись с непростой задачей. С одной стороны, религия любви и мира, с другой – германские племена, для которых война была образом жизни. Миссионеры быстро убедились в том, что их проповедь Христа может быть успешной только в том случае, если они будут говорить о Нем, как о Боге военной победы. И тогда Западная Церковь благословила и освятила оружие и его носителя, благословила справедливую войну. Это и привело к рождению христиан, чьей профессией была война, – рыцарей. Определенный кодекс чести, ореол романтизма оказались весьма привлекательными и для офицеров европеизированной Петром I Русской армии. Правда, образ рыцаря – защитника веры – со временем в Европе и у нас трансформировался в образ защитника империи. Да, рыцарь оставался христианином, во всяком случае, он жил в мире религиозных символов, но при этом государственное сознание стояло у него выше религиозного. Это было присуще, в общем-то, и вождям Белого движения, выступавшим под лозунгом возрождения не Святой Руси, а единой и неделимой России – идеи сугубо имперской.
Дальнейшее наше повествование о Колчаке наглядным образом покажет, что и у него государственное сознание стояло выше религиозного. Кроме того, Христос для адмирала, возможно, также оказался в большей мере Богом военной победы, нежели Богом любви, – достаточно познакомиться с приведенными выше рассуждениями будущего Верховного правителя об очистительном смысле войны.
1914 год Колчак встретил на Балтийском флоте. Благодаря его энергии и таланту германской эскадре не удалось прорваться к Петербургу. На Пасху в 1916 году он становится контр-адмиралом – самым молодым на Императорском флоте. Летом того же года его назначили командующим российскими военно-морскими силами на Черном море. Готовилась грандиозная операция по высадке русского десанта в Турции, и наше военное руководство полагало, что талантливый адмирал, как никто другой, способен справиться с этой задачей.
В годы Первой мировой войны Колчак познакомился с Анной Тимиревой[13], которую полюбил всей душой. Их чувства оказались взаимны. У Анны Тимиревой страшная судьба. Большевики обрекли ее на годы тюрем, убили ее сына, но не сломили ее дух.
Вскоре грянула Февральская революция. Хаос и анархия охватили армию и флот, а на Балтике уже лилась офицерская кровь – первой жертвой расхристанных нелюдей стал командующий Балтийским флотом контр-адмирал А.И. Непенин – его убили 4 марта 1917 года. Вечная память… На Черноморском же флоте его командующему довольно долго удавалось поддерживать порядок. Почему?
…Севастопольский цирк жужжал словно улей, в воздухе от табачного дыма и матросской брани можно было вешать топор. И вдруг в этом гаме раздался звон колокольчика:
– Слово принадлежит командующему флотом адмиралу Колчаку.
В ту же секунду в зале наступила мертвая тишина. Речь адмирала звучала красиво, а главное, он говорил на понятном для моряков языке, что умел делать далеко не каждый офицер и генерал. Он рассуждал о преданности Родине и революции, о необходимости сражаться с немцами до победного конца. Ответом на его пламенную речь стал взрыв аплодисментов. Для кого-то могут показаться странными слова Колчака о преданности революции, не совместимые, на первый взгляд, с православно-имперским сознанием адмирала. Но это не должно смущать читателя. Выше было сказано, что Петр I обожествил государство. Поэтому форма правления для Колчака была, в сущности, не так важна, как, впрочем, и для всех вождей Белого движения. Деникин ведь тоже не горел желанием бороться за монархию. Но при этом все белые генералы сражались за единую и неделимую Россию. Колчак, например, как и вообще большинство русских военных, с огромной симпатией относился к Британии, в которой, по существу, имперские идеи уживались с парламентаризмом и партийностью.
Черноморский флот поддержал адмирала, и только через несколько месяцев большевизировавшийся Севастопольский совет отстранил Колчака от командования, и он вернулся в Петроград. Спустя некоторое время Колчак получил приглашение от американской миссии прибыть в США для сообщения сведений по минному делу и борьбе с подводными лодками. Адмирал отбыл в Англию, а оттуда – в Америку. Ответив согласием на предложение партии кадетов баллотироваться в Учредительное собрание, Колчак вернулся в Россию, но октябрьский переворот задержал его в Японии до сентября 1918 года. Дальнейшие события хорошо известны. В ноябре 1918 года Александр Васильевич приехал в Омск, где ему предложили пост военного и морского министра в правительстве эсеровской Директории. Спустя две недели белые офицеры совершили переворот, провозгласив Колчака Верховным правителем России. Это событие и стало началом его крестного пути.
Сам же адмирал и не думал о власти, он планировал пробираться на юг – в Добровольческую армию – и даже представить себе тогда не мог, что уже весной 1919 года ее командующий генерал Деникин признает его Верховным правителем России. Интересно, что еще накануне омского переворота Колчак прямо заявлял, что считает Михаила Васильевича Алексеева, если он еще жив, Верховным главнокомандующим. И если Деникин является его преемником, то он готов признать его власть над собой. К Деникину Колчак относился с большим уважением. Изначально адмирал не желал принимать титул Верховного правителя, полагая достаточным звание Верховного главнокомандующего. Но его окружение настояло на этом.
Итак, мы подходим к очень важному вопросу: насколько православным было мировоззрение Колчака, когда он стал Верховным правителем? Оказался ли он готов и считал ли необходимым не на официальном уровне, а исходя из внутреннего самоощущения воспринимать борьбу с большевиками как крестовый поход? Ведь адмирал не мог не видеть богоборческого и, прямо скажем, сатанинского характера советской власти, ее нравственного уродства.
Есть свидетельства о чтении адмиралом знаменитых в то время «Протоколов сионских мудрецов» и его антимасонских взглядах. В этом – внешняя сторона религиозности Колчака. Выше мы уже упоминали о том, что Александр Васильевич желал войны с Германией и недаром он назвал Брестский мир проклятым и предложил свои услуги британской короне – он хотел сражаться даже, по его собственным словам, простым солдатом на фронте. Перед нами даже не только рыцарское понимание войны, но и в некотором смысле самурайское. И это не удивительно. Оказавшись в Японии, адмирал сторонился русского общества, бежавшего от войны и революции. С точки зрения Колчака, военная победа над Германией – единственный путь к благу России. В самом деле, разгромив тевтонов, Российская империя может объединить под своей рукой все славянские народы (о необходимости этого Колчак писал еще накануне Первой мировой войны). Даже в революционные дни Колчак говорил, что успешная наступательная война не позволит большевикам овладеть массами. И в этом весь адмирал. В Японии он бродил по самым отдаленным кварталам Токио, желая найти старинный клинок, причем сделанный в XII веке фамилией Майошин. Почему? На этот вопрос ответил сам адмирал в одном из писем Анне Тимиревой: «…каждый уважающий себя самурай, когда приходилось прибегнуть к харакири, проделывал эту операцию с инструментом работы Майошин. Клинки Майошин – действительно сама поэзия. Они изумительно уравновешены и как-то подходят к руке… перед моими глазами прошли десятки великолепных старых клинков, и надо было сделать большое усилие, чтоб удержаться от покупки, но я купил клинок Майошин и никакой другой…»[14]
…На душе было тяжело и неспокойно, неопределенность положения, казавшаяся трусливой русская эмиграция, забившая все здание токийского консульства и не желавшая продолжения войны. «Шкурники, болваны, вот из-за таких и гибнут империи», – в который раз с раздражением подумал о них адмирал. Он понял, что вновь нужно прибегнуть к испытанному лекарству от тоски, которое в последнее время действовало безотказно. Он подвинул кресло поближе к камину, взял в руки клинок работы Майошин, сел, слегка прикрыл глаза. При свете горящих углей в танцующем пламени отражалась блестящая поверхность клинка с тусклым матовым лезвием и волнистой линией сварки стали и железа. Колчак неотрывно смотрел на оружие, картина завораживала и, главное, успокаивала. Постепенно все забывалось, и он погружался в странное для него состояние – точно полусна, какого-то транса, о котором не раз читал в книгах индийских мудрецов, и странное непередаваемое блаженство наполняло его сердце, блаженство, которое, как казалось Колчаку, может испытывать только настоящий воин. Какие-то тени, едва уловимые, появились на поверхности клинка, который точно оживал, наполнялся скрытой в нем внутренней силой. Он подумал: «Быть может, в этом оружии действительно, как говорят японцы, живет душа воина». Впрочем, размышлять ни о чем не хотелось…
Так незаметно пролетело несколько часов, после которых адмирал почувствовал себя совершенно умиротворенным. Он скинул китель и лег спать.
Сложно представить подобную картину с приземленным Деникиным или энергичным, не склонным к подобным созерцаниям Врангелем. Оба они находили утешение в трудные минуты в молитве (Деникин еще в написании книг и рассказов). Иными словами, оба генерала пытались осмыслить, понять причины своих военных неудач, оставив нам свои мемуары, на страницах которых нередко можно увидеть христианское понимание свершившихся в России событий. Колчак же… Нетрудно увидеть в нем подлинного воина и идеалиста, склонного к жизни в мире иллюзий. Об этом, собственно, и писали те, кто лично общался с Верховным правителем (особенно много на эту тему говорил в своих мемуарах барон Будберг).
Еще надо сказать, что сакральное отношение к оружию было характерной чертой и европейского рыцарства, и самураев. Кстати, присущая самураям личная скромность была свойственна и Колчаку. Кроме того, слово «самурай» означает «служить». Колчак и желал служить России, отнюдь не собираясь властвовать над ней. Войскам, желавшим видеть того, за кого они сражаются, он как-то ответил: «Вы сражаетесь не за меня, а за Родину, а я такой же солдат, как и вы».
Выше говорилось об увлечении адмирала китайской и индийской философией. Однако не только им Колчак отдавал предпочтение. Он также внимательно читал и христианских авторов: Тертуллиана и Фому Кемпийского. К слову, последний (известный католический мыслитель) в XIX веке был весьма популярен на Афоне, но читать его книги не рекомендовал выдающийся русский подвижник и духовный писатель того же столетия святитель Игнатий (Брянчанинов). Он жестко критиковал Фому Кемпийского за его знаменитую книгу «Подражание Христу», считал, что она написана из состояния прелести[15] и дышит утонченным сладострастием и высокоумием.
По мнению святителя Игнатия, Фома, как и другие католические подвижники, не понимал, что к духовному наслаждению способны одни святые, ему должно предшествовать покаяние и очищение от страстей. Вспомним, что адмиралу, по его собственным словам, истинную радость приносила справедливая война. Думается, чтение Фомы Кемпийского духовно дезориентировало Верховного правителя, ибо изучение его книг могло породить в душе Колчака не стремление к внутреннему очищению, а именно к духовным наслаждениям. И как офицер, как военный до мозга костей, он, вероятно, желал получить их на полях сражений. Ведь для рыцаря (как и для самурая) война была естественным состоянием, приносившим счастье и духовное удовлетворение. Кстати, для британцев, к которым Колчак испытывал большую симпатию и даже желал служить английской короне с оружием в руках, война была некоей разновидностью спорта. Однако стремление к войне (пускай и справедливой) никогда не было присуще русскому православному человеку, он всегда воспринимал ее как горе и суровую необходимость.
Помимо этого, во время своих полярных экспедиций Колчак изучал буддизм – ему импонировала суровая дисциплина, царившая в полувоенных буддийских монашеских орденах. Александру Васильевичу казалось, что это укрепляет волю. Любил адмирал и Конфуция, специально для чтения его произведений он изучил китайский язык. Адмирал даже переводил на русский язык Сунь Цзы – одного из величайших военных мыслителей VI столетия до Р.Х. и автора трактата «Искусство войны». Но чему могли научить адмирала книги буддистских авторов, индийских йогов и философов, дышащих высокоумием и утонченным сладострастием, а также и мрачным жизнеотрицающим нигилизмом?
Привлекший внимание Колчака Тертуллиан также был весьма оригинальным христианским писателем, жившим в III веке от Р.Х. Образованный, прекрасно знавший Священное Писание и греческих авторов, он отличался жесткими взглядами и в конце концов увлекся монтанизмом[16], отстаивая в своих сочинениях крайний аскетизм и отрицая все земные радости, призывая христиан отказаться от брака, употребления мяса. И в этом мироотрицании Тертуллиан недалеко ушел от буддистских философов, а в проповеди крайнего аскетизма – индийских мыслителей.
Надо заметить, что монтанисты вошли в историю и своими призывами к добровольному мученичеству, что было осуждено Церковью. Иными словами, для монтанистов земная жизнь была чуть ли не антиценностью. И вот что интересно, самураи – это единственное и потому уникальное в мире сословие, для которого жизнь также представляет собой антиценность. Задело ли такое миропонимание душу адмирала? Трудно сказать. Но, вспомним, про него ведь говорили: «роковой человек», в нем замечали нечто трагическое. Вряд ли адмирал был насквозь пропитан самурайским духом, все-таки он был воспитан в православной традиции. Да и мотивы у монтанистов и самураев были все же различны, однако круг интеллектуальных увлечений Колчака заставляет думать о его внутреннем настрое, отчасти созвучном самурайскому, в чем мы выше уже могли убедиться.
Словом, увлечения, наряду с китайской и индийской философией, трудами Тертуллиана и Фомы Кемпийского далеко не всегда могли принести пользу душе адмирала. Напротив, по свидетельству почти всех мемуаристов, Колчак был человеком вспыльчивым, нервным и неуравновешенным. Возможно, причина этого в отсутствии внутренней цельности, что не давало мира его душе.
Любопытно, что психологический портрет Колчака внешне довольно схож с образом императора Павла I – рыцаря на троне. Оба – люди нервные, но не злые, оба – идеалисты, наконец, оба – преданные и злодейски убитые. Как справедливо заметил белогвардейский православный историк Антон Керсновский, трагедия Павла I состоит в том, что он родился не в свое время, ибо XVIII век весьма отличался от XII, а Российская империя – от Иерусалимского королевства. Эти слова можно отнести и к Колчаку, против которого сражался не благородный иноверец Саладин, а лишенные элементарных представлений о чести, но жаждавшие власти циники-убийцы. Благородный рыцарь оказался бессилен против них.
В этой связи примечательна реакция адмирала в одном из писем на вопрос Софьи Васильевны по поводу ее статуса как супруги Верховного правителя: «Мне странно читать в твоих письмах, что ты спрашиваешь меня о представительстве и каком-то положении своем как жены Верховного правителя. Я прошу тебя уяснить, как я сам понимаю свое положение и свои задачи. Они определяются старинным рыцарским девизом короля Иоанна, павшего в битве при Креси: "Я служу"»[17].
Далее Колчак пишет о своей главной цели, перефразируя Суворова: «Я начну с уничтожения большевизма, а дальше – как будет угодно Господу Богу!.. Когда Родина и ее благо потребуют, чтобы я кому-либо подчинился, я это сделаю без колебаний, ибо личных целей и стремлений у меня нет и своего положения я никогда с ним не связывал. Моя сила в полном презрении к личным целям… У меня почти нет личной жизни, пока я не кончу или не получу возможности прервать своего служения Родине». Примерно те же слова адмирал произнес во время допроса, отвечая на вопрос о своем отношении к монархии – он служил ей, потому что дал присягу.
В беседе с главноуправляющим делами Верховного правителя Г.К. Гинсом Колчак откровенно говорил о своем приказе начальникам частей расстреливать всех пленных коммунистов. «Или они нас, – сказал адмирал, – или мы их», – и привел в пример беспощадную войну Алой и Белой Розы (любопытно, что, касаясь каких-то своих взглядов или политических решений, Колчак постоянно ссылался на прецеденты не российской, а западной истории). Не следует судить адмирала за этот приказ с позиций XXI столетия. В значительной части большевики были нелюдями, совлекшими с себя образ человеческий, они более всего были похожи на бешеных псов, вырвавшихся из загона на свободу, и Колчак видел, еще в бытность свою командующим Черноморским флотом, их демонический лик. Кроме того, из Ветхого Завета известно о жестокой расправе израильтян с язычниками, поклонявшимися в буквальном смысле слова сатане в лице Ваала, требовавшего себе человеческих жертв, прежде всего младенцев. Большевики также не гнушались убийством детей, женщин и стариков. И это было их государственной политикой. У белых же самочинные картельные действия отдельных частей против мирного населения не находили поддержки у высших властей и неизменно ими осуждались.
В ситуации бескомпромиссной борьбы с коммунистами было бы естественно ожидать провозглашения адмиралом как православным христианином (несмотря на свое увлечение Востоком, Колчак никогда не отрекался от Христа) крестового похода против советской власти, а от Патриарха Тихона – благословения Колчака, пускай и тайного, на борьбу с богоборцами. Но получил ли Верховный правитель благословение Церкви в лице ее предстоятеля? На этот счет существуют два мнения.
В православно-монархических кругах верят в то, что в январе 1919 года Патриарх благословил Верховного правителя на борьбу с красными и отправил ему письмо, призвав сражаться с коммунистами.
Прочитав письмо святителя Тихона, адмирал якобы сказал: «Я знаю, что есть меч государства, ланцет хирурга. Я чувствую, что самый сильный меч духовный, который и будет непобедимой силой в крестовом походе против чудовища насилия!» Произнес ли Колчак на самом деле такие слова? Знакомство с воспоминаниями об адмирале, его письмами и дневниками, документами, повествующими о его военной и государственной деятельности, наводят на мысль, что нет. Сама стилистика выступлений Колчака, его манера говорить были иными. Он вообще мало рассуждал о религиозном характере противостояния большевикам, они для него скорее немецкие наемники, шайка ничтожных уголовников, поэтому в борьбе с ними нужны прежде всего боеспособная армия и отлаженный государственный механизм, а не религиозная идея. Во всяком случае, об этом говорил сам адмирал в феврале 1919 года в Екатеринбурге во время встречи с общественными деятелями, духовенством и союзными офицерами. О духовном мече – ни слова.
Нужно также учитывать, что в красной столице Патриарх находился под неусыпным контролем богоборцев, державших его под домашним арестом и устраивавших время от времени ему допросы. Характер ответов святителя Тихона указывает на его стремление сохранить политический нейтралитет Церкви в братоубийственной Смуте. В своем послании от 18 марта 1918 года Патриарх обратился с призывом о прекращении Гражданской войны, а в октябре 1919 года, когда деникинские войска взяли Орел и подходили к Москве, заявил о невмешательстве священнослужителей в политическую борьбу.
Существует гипотеза, что Патриарх передал благословение Колчаку через епископа Нестора Камчатского. Однако на допросах в ЧК святитель прямо заявлял о том, что никакого благословения Колчаку с епископом Нестором он не посылал да и послать не мог, поскольку епископ Нестор покинул Москву еще в начале сентября 1918 года (Колчак станет Верховным правителем только через пару месяцев). С тех пор Патриарх его не видел.
Кроме того, ответы Патриарха на допросах в ЧК убедительно свидетельствуют о его нейтральной позиции и о том, что никакого благословения лично адмиралу и Белому движению в его лице он не давал. К слову, не получил патриаршего благословения и Деникин. Весной 1918 года известный церковный деятель князь Трубецкой посетил Патриарха перед отъездом на Белый юг. Позже он вспоминал: «Я не просил разрешения Патриарха передать его благословение войскам Добровольческой армии, и Святейшему Тихону не пришлось мне в этом отказывать, но я просил разрешения Его Святейшества передать от его имени благословение лично одному из видных участников Белого движения при условии соблюдения полной тайны. Патриарх, однако, не счел и это для себя возможным».
Таким образом, на современном этапе разговоры о тайном благословении Белого движения не имеют под собой достаточно прочных оснований ни для подтверждения, ни для опровержения.
Но каковы же были внутренние симпатии святителя Тихона, молился ли он келейно за Белое движение, просил ли Господа даровать победу Верховному правителю? Думается, что да (более подробно об этом сказано в главе «За Веру и Отечество»). Впрочем, Колчак получил, как он сам говорил на допросе, благословение омского епископа Сильвестра.
Надо заметить, что адмиралу было свойственно, как и другим лидерам Белого движения, православное отношение к власти. Он верил, что она ниспослана ему Богом и является составной частью на пути его служения Родине. В своем первом обращении от 18 ноября 1918 года Колчак называет ее крестом и заявляет, что после победы народ должен беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, чтобы осуществить великие идеи свободы, ныне провозглашенные по всему миру. По мысли Колчака, современные государства могут развиваться только на демократических началах. Однако христианское понимание власти отнюдь не означало готовность и желание адмирала сражаться за Православие. Ни в приведенном обращении, ни в прокламации штаба Верховного правителя «К народу русскому о Верховном правителе и правительстве» о Православии ни слова. В обращении к солдатам и офицерам, опубликованном спустя пять дней после прихода адмирала к власти, фактически нет апелляции к религиозным чувствам воинов, за исключением: «Да поможет Бог Всемогущий, Которого многие из нас в годы великих испытаний забыли, выполнить свои обязательства и долг перед Родиной».
Обращает на себя внимание и апелляция Колчака к мнению народа, который сам должен избрать для себя форму правления, но при этом следовать либеральным идеям. В этом – трагическое заблуждение не только адмирала, но и русской интеллигенции в целом. Многовековая российская история показала, что нашему народу нужна узда, в противном случае свобода вырождается в бунт, бессмысленный и беспощадный. Мы всегда стремились (быть может, бессознательно) к строгой и беспощадной власти, недаром в русском сознании Иван IV остался не Кровавым или Безумным, а Грозным. Да и к памяти большевистских вождей Ленина и Сталина у некоторой части наших соотечественников и по сей день сохраняется теплое отношение. И это несмотря на то, что сейчас уже опубликовано достаточное количество документов, свидетельствующих о бесчеловечном характере их внутренней политики, особенно по отношению к Церкви.
Впрочем, Колчак высказывал и иное мнение по поводу будущего России. В беседе с генералом К.В. Сахаровым он как-то заметил, что все слои русского народа, начиная с крестьян, думают только о восстановлении монархии и призвании на престол своего народного вождя, законного царя. Только это движение и может иметь успех. В данном случае Верховный правитель оказался пророчески прав – пройдет немного времени, и народным «царем» станет Сталин, культ которого в значительной степени будет создаваться «снизу». Интересно, что, апеллируя к мнению крестьян, Колчак ничего не говорит об их патриархальном и внешне православном укладе жизни. Ведь если бы адмирал желал видеть в борьбе с коммунистами крестовый поход и придать борьбе религиозный характер, то, наверное, в своих письмах и беседах обращал бы внимание на христианское миропонимание крестьян. Но этого нет.
С провозглашением Колчака Верховным правителем заметно ожила церковная жизнь в Сибири. По инициативе сибирских епископов в Уфе было создано Временное высшее церковное управление (ВВЦУ), которое возглавил архиепископ Омский Сильвестр[18].
Верховный правитель определил местонахождение ВВЦУ в Омске – своей столице. Однако с правительством ВВЦУ контактировало не непосредственно, а через министра исповеданий. Это должно показаться странным для тех, кто считает, будто адмирал придавал серьезное значение «мечу духовному». Если это было бы так, он, скорее всего, ввел бы епископа Сильвестра в качестве министра в состав правительства, как это сделал, например, Врангель, по-настоящему стремившийся опереться на Церковь и весьма прислушивавшийся к главе военного духовенства своей армии епископу Вениамину (Федченкову).
В апреле 1919 года Омский Собор духовенства Сибири единогласно утвердил адмирала временным главой Православной Церкви на освобожденных от большевиков сибирских территориях – до тех пор, пока Москва не будет освобождена от большевиков и Святейший Патриарх Тихон сможет полноценно приступить к своим обязанностям. При этом Омский Собор постановил упоминать имя адмирала во время официальных церковных богослужений.
Таким образом, Верховный правитель России стал юридическим главой Церкви на занятой белыми территории. Сложно сказать, почему епископы признали над собой власть мирянина, пускай и облеченного властью Верховного правителя. В предреволюционные годы в психологии высших светских кругов царило нездоровое ощущение господства государства над Церковью, которое было заложено еще Петром I. В свое время царь Павел I даже провозгласил себя главою Церкви. Много размышлявший над этой проблемой митрополит Вениамин (Федченков) отмечал, что, конечно, никто и никогда из верующих, начиная с митрополитов и кончая простым деревенским мужиком, не только не признавал на деле этого главенства, но даже и в уме не верил, как веруют, например, католики в своего папу. Поэтому народные массы, в особенности православные, никак не могли быть воодушевлены тем, что во главе Церкви стоит лицо светское.
В распоряжении Колчака и поддерживавших его сибирских епископов находилось до трех с половиной тысяч православных священнослужителей, в том числе полторы тысячи представителей военного духовенства. Существует гипотеза, согласно которой по инициативе Колчака были даже сформированы отдельные боевые части, состоящие только из церковнослужителей[19] и верующих (включая старообрядцев), чего не было у других белогвардейских военных руководителей. Это православная дружина «Святого Креста», «333-й имени Марии Магдалины полк», «Святая Бригада», три полка «Иисуса Христа», «Богородицы» и «Николая Чудотворца».
Сомнительно серьезное отношение Колчака к этим формированиям, поскольку на государственном уровне он не пытался по-настоящему опереться на Церковь и привлечь ее к активной борьбе с большевиками. Отношения Верховного правителя с Временным высшим церковным управлением носили довольно формальный характер. Более того, далеко не все священники были на стороне Колчака, некоторые из них даже поддержали свержение власти Верховного правителя в Иркутске в декабре 1919 года.
Интересно, что после разгрома колчаковских войск руководители ВВЦУ архиепископ Сильвестр, архиепископ Симбирский Вениамин и епископ Уфимский Андрей остались в России (они были прежде всего пастырями, а не контрреволюционерами). Разумеется, большевики их тут же арестовали и обвинили в пособничестве Белому движению. Архиепископ Сильвестр вскоре погиб, а епископ Андрей и архиепископ Вениамин выступили с заявлением, в котором указали на свою неспособность к противоправительственной деятельности и отметили, что к существующей большевистской власти относятся вполне лояльно.
Адмирал был не равнодушен и к судьбе царской семьи. По его личному указанию следователем по особо важным делам Н.А. Соколовым было организовано расследование санкционированного Лениным и Свердловым злодейского убийства царской семьи.
Когда стали появляться слухи о возможности заключения перемирия между Колчаком и большевиками, адмирал счел необходимым сделать заявление. В нем он подчеркивал невозможность перемирия «между нашими войсками, защищающими существование нашей родины – России, защищающей жизнь, благополучие
Как-то Колчак заметил Гинсу, что в тяжелой борьбе с красными опираться можно только на штыки. Он говорил о необходимости поднятия настроения в стране, но признался, что не верит ни в съезды, ни в совещания, но верит в танки и надеется только на них. О том, чтобы привлечь к борьбе духовенство, т. е. поднять меч духовный, – опять ни слова. Кстати, Гинс, вспоминая о своих беседах с Колчаком, отмечал мрачное и трагичное выражение лица адмирала. В самом деле, он исполнял свой долг, нес крест власти, как и подобает христианину, но верил ли в победу, уповал ли на Бога, обращался ли в тяжкие минуты к Господу и Его служителям за помощью, как это делал, к примеру, Врангель? Бог знает…
Отношения с «союзниками» у Верховного правителя были крайне натянутые. Колчак выступал против интервенции западных держав в Россию, считая, что она закончится оккупацией нашего Дальнего Востока.
В сущности, западные державы были заинтересованы не столько в свержении большевистской власти, сколько в эксплуатации природных ресурсов России, получении доступа к ее золотому запасу и участии белых в войне против Германии.
В конце концов, после завершения Первой мировой войны «союзники» попросту предали Колчака. Именно представитель Высшего межсоюзного командования и Главнокомандующий союзными войсками в Сибири и на Дальнем Востоке французский генерал Жанен и выдал адмирала, а потом в своих мемуарах смешал личность покойного с грязью. Собственно, из всех мемуаристов только этот француз называл Верховного правителя морфинистом. Откуда он это взял, неизвестно.
Двуличная позиция «союзников» и большевизация мужицкой Руси обрекли созданную Петром I Россию на поражение и гибель. Последними ее защитниками были белые, во главе которых, по Промыслу Божию, и оказался адмирал Колчак. 15 января чехословацкий генерал Сыровый сдал, с разрешения Жанена, Колчака эсеровскому Политцентру. За это Каппель вызвал Сырового на дуэль, но чех не принял вызова. Через некоторое время эсеры передали адмирала большевикам. Их хозяин, Ваал, жаждал новых человеческих жертв.
7 февраля 1920 года по приговору Иркутского ревкома Александр Васильевич Колчак был расстрелян без суда на берегу притока Ангары – речки Ушаковки. Его тело, как было сказано в начале главы, было спущено в прорубь. Впоследствии это породило массу домыслов. Например, в народе говорили, что весной тело достали и похоронили в соответствии с христианским обрядом. Видимо, коммунистические россказни о народной ненависти к адмиралу сильно преувеличены.
После убийства адмирала Анна Тимирева обратилась к палачам с просьбой выдать ей тело Колчака для предания земле согласно обряду Православной Церкви. Разумеется, ее просьба не была удовлетворена.
Итак, Колчак проиграл, как проиграла и Белая Россия в целом. Вопрос о том, могли ли белые победить, обсуждался эмигрантами и историками бесчисленное количество раз. История не терпит сослагательного наклонения: что было, то было. Но все же…
Выше мы уже писали о том, что если бы в молодости Колчак познакомился со святоотеческими творениями, если бы весьма уважаемый адмирал и православный христианин Степан Осипович Макаров не погиб, то мировоззрение Колчака могло бы быть несколько иным: не только внешне, но и внутренне православным. Как это могло бы повлиять на политику Верховного правителя? Думается, его государственная деятельность была бы схожей с внутренней политикой генерала Михаила Константиновича Дитерихса. В правительстве Колчака он был некоторое время начальником штаба и военным министром. В 1922 году Земский Собор во Владивостоке избрал Дитерихса единоличным правителем и воеводой Земской рати. Этот генерал, глубоко верующий христианин, приступил к строительству жизни на последнем свободном клочке русской земли на христианских началах. Он видел единственный путь спасения России в восстановлении православной монархии. Земский Собор восстановил в Приамурье основные законы Российской империи. Дитерихс принял присягу в Успенском соборе Владивостока и перестроил всю гражданскую жизнь в крае: организовал Земскую думу, Совет внешних дел, Поместный совет, готовил созыв Поместного Собора. Одним из главных его политических решений стало установление основной административной единицы в Приморье – церковного прихода.
Нетрудно увидеть, что на уровне символов в своей политической деятельности Дитерихс опирался на традиционные (можно сказать, славянофильские) формы российской государственности, пытаясь говорить с народом на понятном ему языке. Многие видят в деятельности этого генерала стремление повернуть историю вспять, вернуться к отжившим формам государственности. Да и мы уже приводили слова Маклакова о том, что большевизм был близок менталитету русского народа. Все это так, если принимать во внимание население европейской России: привыкшее к крепостному и общинному рабству крестьянство, в значительной массе деградировавшее русское провинциальное дворянство[20].
Но Колчак поднял знамя борьбы с большевизмом в Сибири и на Дальнем Востоке. Население там было иным. Оно состояло из потомков казаков и иных переселенцев, никогда не знавших крепостного права, с крестом и саблей осваивавших бескрайние просторы азиатской России. Их было немного, но они, выражаясь языком Льва Николаевича Гумилева, были настоящими пассионариями. Именно такие и делают историю[21].
Эти люди, быть может, и не были готовы к походу на Москву, но были вполне способны защитить свою свободу. И если бы те государственные мероприятия, которые предпринял Дитерихс в 1922 году, четырьмя годами раньше осуществил Колчак, если бы не декларативно, но по-настоящему он опирался на традиционные ценности сибиряков, на Церковь, то, возможно, исход Гражданской войны был бы иным. Но для всего этого несколько иным должно было бы быть и мировоззрение Верховного правителя: не внешне, но и внутренне православным. Но, впрочем, история действительно не терпит сослагательного наклонения…
Видел ли адмирал в своей борьбе против большевизма крестовый поход? Бог знает. Но одно можно сказать точно, жизненный путь Колчака, несмотря на все его ошибки и заблуждения, без преувеличения можно назвать христианским подвигом, ибо он исполнил заповедь о том, что
Да, Колчак был нервным и вспыльчивым, он не умел разбираться в людях, круг его чтения и интеллектуально-духовных интересов не всегда можно было назвать православным. Но об одном можно сказать со всей определенностью: свою жизнь он посвятил России. До конца.
Некоторые патриотические организации пытаются добиться реабилитации адмирала. В 1999 году этот вопрос рассматривался военным судом Забайкальского военного округа в соответствии с Законом РФ «О реабилитации жертв политических репрессий». Определением суда А.В. Колчак признан не подлежащим реабилитации. Данное определение обжаловалось в Военной коллегии Верховного Суда РФ, которая пришла к выводу об отсутствии оснований для отмены вынесенного по делу судебного решения. Последний раз в реабилитации адмирала отказала прокуратура Омской области в январе 2007 года.
Странное дело, кровавые палачи Иона Якир и Михаил Тухачевский реабилитированы, а сражавшийся за Россию в двух войнах адмирал – нет. Таковы парадоксы нашей истории. Но Бог поругаем не бывает. Кто помнит сегодня о палачах Колчака? Кому интересна судьба умершего от рака горла Блатлиндера, расстрелянного в тридцать седьмом году Чудновского или встретившего смерть в безвестности бывшего штабс-капитана Нестерова, арестовывавшего Верховного правителя? О Колчаке же снимают фильмы, пишут книги, но главное – многие верующие русские люди молятся об упокоении убиенного воина Александра, православного христианина (во всяком случае, в это очень хочется верить), всей душой любившего Россию.
Деникин
Из крови, грязи, нищеты духовной и физической встанет русский народ в силе и в разуме.
…Толпа напирала, но крепкие добродушные парни в камуфляже сдерживали ее и оттесняли назад, к стене. Теснота тем не менее не привела к эксцессам, любопытство не поглотило молитвенный настрой собравшихся 3 октября 2005 года в Большом соборе Донского монастыря людей. Мне повезло, я оказался в первых рядах и видел четыре гроба: философа Ивана Ильина, его супруги, Антона Деникина и Ксении Васильевны Чиж – жены генерала. Гроб с прахом Деникина можно было легко отличить от всех остальных – он покрыт национальным флагом России, за которую Антон Иванович и сражался в трех кровавых войнах и которой посвятил свою нелегкую жизнь.
– Упокой, Господи души усопших раб Твоих, – раздавались под сводами собора слова панихиды…
А я вспоминал читанные-перечитанные воспоминания Деникина «Путь русского офицера», многотомные «Очерки русской смуты», перед глазами проплывали картины из его детства, учебы в юнкерском училище, Академии генштаба, Русско-японской, Первой мировой, Гражданской войн, эмиграции…
Все это когда-то казалось какой-то абстракцией, никак не связанной с моей жизнью, вызывало не более чем академический интерес, но не трогало душу. И вот далекое прошлое буквально врывается в мою жизнь. Панихида заканчивается. Гроб, покрытый российским флагом, проносят мимо меня. Я успеваю дотронуться до него рукой, прикоснуться к Истории. На память приходят слова блаженного Августина о том, что нет прошлого, будущего и настоящего, но существует настоящее настоящего, настоящее прошлого и настоящее будущего. И еще вспоминаются слова одного моего знакомого поэта: «История – это не время, история – это я». Воистину, это так. В двух шагах от меня проходит дочь Антона Ивановича Марина Антоновна. Она уйдет из земной жизни спустя месяц. Я оглядываюсь по сторонам. Такое ощущение, что две России – Белая и Советская – соприкоснулись и даже слились на похоронах генерала. Элегантные дамы с лицами, которые я встречал разве что на пожелтевших страницах дореволюционных книг, казаки, интеллигенты, внешним обликом так напоминающие героев актера Олега Янковского из фильмов застойных времен. И весьма точными кажутся слова недавно ушедшего от нас Патриарха Алексия II, произнесенные им в стенах Донского монастыря после освящения закладного камня мемориала-часовни. Святейший выразил надежду, что перезахоронение праха генерала Деникина и философа Ивана Ильина станет первым шагом к восстановлению единства русского народа и Русской Православной Церкви. Примечательно, что этот день, по словам Алексия II, стал восстановлением единства русского Православия. Ведь на перезахоронении присутствовал и глава Русской Зарубежной Церкви митрополит Лавр (ныне покойный). Что же, слова Патриарха сбылись: Церковь воссоединилась, а с прахом подлинных русских героев (Деникин, без сомнения, из их числа) возвращается к нам и старая христианская Россия, сохраненная белогвардейцами в Рассеянии.
Процессия (не хочется называть ее траурной, скорее – торжественная) выходит на улицу. Осень в том году выдалась особенно теплой, не стал исключением и третий день октября. Мы идем к некрополю под звуки военных маршей и здравиц из оперы Глинки «Славься». Затем звучит гимн России, раздаются залпы салюта, останки предают земле. Над могилами – деревянные кресты, рядом – венки, присланные от Президента России Владимира Путина и Правительства Москвы.
Церемония прощания закончилась, люди прикладываются к крестам на могилах. Меня же не оставляло ощущение, что душа генерала здесь, рядом с нами. Тихим, теплым и солнечным октябрьским днем он вернулся на Родину. Навсегда.
Тогда же, почти шестьдесят лет назад, его смерть отозвалась в зарубежной Белой России щемящей болью – ушел последний из тех, кто в числе первых поднял знамя борьбы с кровавым сатанинским большевизмом. Общую скорбь в то время наиболее емко выразил близкий друг генерала Иван Шмелев[22].
Едва сдерживая рыдания, он произнес 12 августа 1947 года: «Великая и чреватая страница Русской Истории закончена: скончался генерал Деникин. Не только – Русской Истории. Генерал Деникин, его служба связаны с Историей вообще, как связана Россия с миром».
В каждой фразе великого писателя слышны потрясение и горечь утраты. Боль от потери тогда испытали многие еще остававшиеся в живых ветераны Белого движения – те, с кем бок о бок Деникин сражался в Ледяном походе; те, кто видел его – спокойного и всегда рассудительного – в передовых цепях добровольцев под огнем противника, или же те, кто помнил генерала уже в эмиграции сосредоточенно молящимся в храме…
Нельзя назвать эмоциональным преувеличением слова Шмелева о всемирном значении личности Деникина. В самом деле, его самоотверженная и бескомпромиссная борьба против большевизма не позволила Ленину и Бронштейну бросить Красную армию в кровавый поход на Запад, тем самым европейская цивилизация была спасена.
Деникин никогда не кланялся пулям и вошел в историю контрреволюции как истинный рыцарь без страха и упрека. И потому слова Шмелева – не высокая патетика, а отражение жизненного пути одного из лучших сынов России. Сердце генерала перестало биться 7 августа 1947 года. Его последними словами, обращенными к жене, были: «Жаль, не увижу, как Россия спасется!»
Говорят, когда вскрывали останки в Америке, то, к удивлению многих, тело Деникина оказалось нетленным. Один мой друг на это заметил: «Видно, Господу было угодно, чтобы его прах упокоился на Русской земле». Что ж, справедливость восторжествовала спустя многие десятилетия. Иначе и быть не могло, ибо
Надо сказать, что писать об этом человеке по-своему просто и легко. Ведь Деникин сам честно и откровенно, с присущей ему солдатской прямотой рассказал о своем жизненном пути в многотомных «Очерках русской смуты» и книге воспоминаний «Путь русского офицера». В его судьбе отражен образ типичного русского офицера, никогда не забывавшего Бога, беззаветно преданного Родине, своим трудом добившегося чинов и отличий.
В числе первых Деникин поднял знамя борьбы против большевизма, и именно ему Белое движение обязано своей жизнью на Юге России. 13 апреля 1918 года под Екатеринодаром погиб Главнокомандующий Добровольческой армией генерал Лавр Корнилов. Белым не удалось взять город, их фронтальные атаки не принесли успеха, но обернулись страшными потерями. Смерть Корнилова деморализовала тогда многих, казалось, что еще немного – и Белое движение умрет, едва успев родиться. Необходим был человек, способный вывести из-под удара немногочисленные полки, потрясенные гибелью любимого командарма. Им и оказался Деникин. Сам Корнилов видел в своем заместителе того, кто способен спасти армию.
…Генерал Марков кинул папаху на стул и устало, не снимая сапог, повалился на скрипящий диван, прикрыл глаза – он не спал уже двое суток и заснул прямо на Военном совете, с которого только что и вернулся. Слабый свет от керосинки едва освещал его бледно-зеленое от усталости лицо. Офицеры с измученными и давно не бритыми лицами с тревогой смотрели на своего командира. Всегда энергичный и не терявший присутствия духа под самым жестоким огнем противника, сейчас он выглядел подавленным. Через минуту Марков открыл глаза, в них уже не было привычной уверенности, он как-то безнадежно махнул рукой и произнес:
– Наденьте чистое белье, у кого есть. Будем штурмовать Екатеринодар, Екатеринодара не возьмем, а если и возьмем, то погибнем.
А в это время в белом фермерском здании – штабе Добровольческой армии – остались двое: генералы Корнилов и Деникин – Главнокомандующий и его заместитель. Корнилов, как и Марков, выглядел подавленным, перед его глазами все еще стояло лицо убитого несколько часов назад полковника Митрофана Неженцева – личного друга. Стройный и тонкий, в изорванной штыками черкеске, с тускло сверкающим на груди Георгиевским крестом. Русский офицер, убитый русскими солдатами. А сквозь покрытое свинцовыми тучами серое небо, тяжелым покрывалом нависшее над Екатеринодаром, можно было видеть кровавую пасть Ваала, омерзительный оскал его желтых зубов и обезьянью усмешку. Ненавистная ему Россия сходила с ума, срубая с церквей кресты и вскрывая мощи святых, русские люди самозабвенно и с диким остервенением убивали друг друга, а потом глумились над трупами поверженных врагов (впрочем, больше, чем белые, глумились красные – ведь именно они и были слугами Ваала).
Корнилов вспомнил, как перекрестил еще не остывшее тело Неженцева и поцеловал его в лоб. С тех пор никто не видел улыбки на лице Главнокомандующего. Было ощущение, что он ждет и желает смерти. Во всяком случае, на предложение перенести штаб в какое-нибудь другое здание отговаривался неопределенно:
– После, после…
Поделиться книгой: