Мемуары советского мальчика

Здесь никакой экзотики, разве что иногда появлялись некие конфитюры и джемы из стран соцлагеря, не вызывавшие, впрочем, у населения особого энтузиазма, так как варенье и повидло было у каждого своё. Полки магазинов были заставлены запыленными 3-литровыми банками с солеными и маринованными помидорами-огурцами гигантских размеров (они хоть и стоили всего-то копеек по 40 вместе с банкой, но их никто не брал — всё было свое и не в пример лучше), томатной пастой и томатным соусом «Краснодарский» (этот был вкусный до того, что его ели и просто так, с хлебом), обязательная икра кабачковая по 37 копеек стеклобанка 0,5 л. — с местного завода, но тоже чрезвычайно вкусная (домашние хозяйки жаловались, что не в состоянии дома сделать столь же вкусную икру). Еще всякие варенья и повидло тоже местные, соки разные в тех же 3-литровых банках и недорогие — в районе рубля или чуть дороже. Интересно, что этот местный консервно-сушильный завод располагался (в числе прочих учреждений и организаций) на территории всем теперь известного монастыря, а в самом храме был склад овощей «вповалку». Потом уже после реставрации в соборе долго стоял аромат гнилой капусты, покуда за несколько лет его не заглушили ладан с елеем.

Водка-пиво-курево

Водка всегда и во все времена присутствовала обязательно (кроме горбачевских времен, отчего СССР и не стало). «Московская», «Столичная», «Кубанская», «Особая» — все эти названия услаждали слух, обоняние и душу советского человека на протяжении десятилетий. Тогда она стоила 2,87 за пол-литра. Были вина из серии «червивка» по ценам от 92 копеек до 1,07 руб. за пол-литровую бутылку — типа «Солнцедар», «Яблочное», «Вермут», и вина марочные, в том числе импортные, даже из Португалии — эти были подороже, праздничного предназначения и для особых гостей — от трёх рублей и выше, но в бутылках уже по 0.7 литра. Шампанское и коньяк стоили от 5 рублей; пиво, как правило, только «Жигулёвское» — 37 копеек бутылка 0,5 л. или всё больше на розлив из бочек по 22 копеек кружка. Надо учесть, что бутылки-посуду (и банки тоже) все тщательно берегли, так их принимали обратно в чистом виде без этикеток по 12 и 17 копеек и поэтому реально цены по психологическому восприятию были как бы ниже, чем заявлено на ценниках. Да, всегда и везде присутствовал местный лимонад на сахаре двух-трех сортов по цене 22 копеек бутылка — нереально вкусный (но это по детским ощущениям).

Табачные изделия были на любой вкус, очень популярна у стариков была махорка по 6 копеек пачка — из неё они крутили «козьи ножки» и смолили до одури. Папиросы типа «Беломорканал» по 22 копейки и «Любительские» (16 копеек), «Прибой» и «Север» по 12–14 копеек — всё, впрочем, невероятная дрянь — это я вам как курильщик со стажем говорю. Сигареты «Прима» по 14 копеек, «Памир» по 10 копеек (гадость, не берите!), были и с фильтром, в том числе болгарские, но уже подороже, копеек по 30–35.

Хлебобулочные изделия, кондитерка

Хлеб в буханках и батоны-булки были нескольких наименований — дешёвые и вкусные. О хлебе я писал в части 3 своих «Мемуаров», поэтому повторяться не буду. В буфетах при столовых, в Доме культуры, в школах, в техникуме и культпросветучилище продавались пирожные двух-трёх видов по стандартной цене 22 копейки (трубочка, заварное, бисквитное — всё со сливочным кремом, никакого там белкового из яиц). Были торты из местных столовых по полкилограмма и по килограмму — без «выкрутасов» — простенькие бисквиты с кремовыми цветочками по верху.

Бакалея

Конфеты были разные по качеству и по цене: от «подушечек» без обёрток и «Барбариса» по 70–90 коп/кг и всяких прочих фруктовых карамелек до шоколадных обалденных «Каракумов» и «Мишек», но те были уже по 5,40 руб/кг. Шоколад в плитках по 100 грамм и ценой в районе рубль-десять был, все же, дороговат и брали его на праздники. Надо еще упомянуть пряники тоже двух-трёх наименований, среди которых слегка изогнутые именовались «банан», хотя о существовании настоящих бананов мы в ту пору не догадывались.

Крупы — греча, рис, манка, горох — это добро не переводилось и стоило порядка 50–60 коп/кг. Сахар-песок был всегда — как правило, на развес в бумажные кульки (впрочем, как и всё остальное) — по 77 копеек и рафинад до 90 копеек за килограмм.

Чай, в основном, грузинский, индийский и тогда был в дефиците, кофе еще не изобрели, хотя, возможно, в продаже он был, но стоил безумных денег — 3,40 руб. за пачку грамм в 200 — и его никто не употреблял по этой причине. Был довольно популярен эрзац-кофе из желудей, зерна и прочего добра, он так и назывался: кофейный напиток «Ячменный колос» и, почему-то «Арктика».

Вот, вроде, о продуктах в магазинах всё. Прошу учесть и помнить о зарплатах тех времен: 100 рублей в месяц — это было запредельно круто; 60–70 рублей — весьма неплохо, так как многие зарабатывали и 50, и 40, а кто и всего 30 рублей в месяц, пенсии, в основном 40–45 руб. и редко у кого больше, а то и еще меньше. Еще раз напомню, что речь идет о небольшом райцентре — это не Воронеж и не Нижний Горький, и тем более не Москва, которая была и есть отдельное государство и даже планета, куда мы ездим на экскурсии, а раньше за мясом и колбасой. На селе с деньгами дело было вообще швах: трудодни отменили только в 1966 году, и средняя зарплата по РСФСР стала 46 руб. (но это официальная цифра Госстата, в реальности она всегда была заметно меньше), до этого деньги за трудодни колхозник мог и не увидеть вовсе. Пенсия на селе, опять же средняя, с 1964 г. стала … 12–14 рублей (всем стоять — не падать!). Люди жили от своих огородов и скотины, еще налоги платили — натуральные и деньгами.

Судя по приведенным магазинным ценам, жить было можно, хотя и как-то бедновато с ассортиментом. Да, жить было можно, но не всем. Нужда не покидала многие, большинство семей все эти годы: чем больше детей было в семье, тем беднее она существовала — примеры будут ниже.

Столовский общепит

У нас был единственный ресторан (та же столовка, только столы со скатертями и заказы официантки приносили, ну, и цены повыше поэтому) и несколько городских столовых, они же чайные-закусочные. Казалось бы, зачем они при натуральном хозяйстве, когда у всех всё своё собственное и кто туда пойдёт — ан нет, народу там было всегда полно. В том числе детей: зимой со школьных продлённых групп и летом из городских дневных детских лагерей. При столовых были буфеты с бочковым пивом, а то и с водочкой на розлив, поэтому жизнь там бурлила постоянно. В памяти осели огромные размером с подошву рубленые шницели с подливкой и макарошками или с пюрешкой, вкусноты необыкновенной, каковой и дома не всегда получишь. Так тогда казалось, а теперь при воспоминаниях слюнки выделяются.

Помимо традиционных супов, биточков и поджарки-бефстроганов все столовки жарили огромных размеров пирожки — как правило с повидлом — на продажу на выездах, по 5 копеек штука. Уминали их десятками. Но, всё-таки обедать в столовой ежедневно считалось не очень выгодно: там первое копеек по 10–12, второе по 30–35, а то и все 40, компот-чай по 5, а там еще и пирожок, а еще потянет на сметану с коврижкой — вот и все 60–70 копеек выйдет, а за месяц при зарплате в 60 руб. — уже как-то не очень. Про пиво я уж совсем молчу, а пиво, кстати, в те времена и за алкоголь не считалось, по крайней мере шофера пили его в тех же столовках на обедах, не скрываясь от ОРУДа.

На каждом предприятии, учебном заведении, в хозяйствах и учреждениях — от автостанции до школы глухонемых — существовали знаменитые буфеты со стандартным ассортиментом: котлетки-биточки, пирожки-лимонад, яйца-рыбка, что-нибудь молочное, пряники-коврижки, конфеты, папиросы-сигареты и т. п. Пиво только в бутылках и не везде (в бане можно), в школе, само собой, — нет. Обязательны чай в стаканах, компот, позже появился кофе «по-ведёрному».

Домашнее питание

Я нигде более, кроме как у нас, не встречал прозвище «кулешник» в отношении студентов техникумов. Термин этот имеет прямое отношение к нашей кулинарной теме. Итак, у нас в системе среднего специального образования в городе были техникум и культпросветучилище, куда поступали выпускники 8-х классов, то есть совсем еще «зеленые» молодые люди в возрасте 15 лет. Общежитий не хватало и многие жили на квартирах. Как только они обустраивались после зачисления, первым делом мамаши привозили на рейсовых автобусиках (были такие на базе ГАЗ-51 с «носиком» спереди и невероятно тесные и медлительные) или на попутках стандартный «набор юного кулешника»: полмешка картошки, авоську с луком и морковкой и увесистый шмат сала. Рецепт: обжариваем лук с морковкой на сале, варим пшено с картошкой и засыпаем туда эту поджарку. Если воды побольше, то получаем «суп полевой», если воды поменьше — то это и будет искомый кулеш — пища на все времена! Да, были магазины, буфеты и столовые, молодой организм требовал сладенького и вино-табачного (на что была стипендия — увы, величину не знаю), но кулеш — это основа существования иногороднего студента. Денег у мамки не допросишься, но вот салом с картошкой ты обеспечен, а по праздникам она еще обязательно привезет баранинки с козлятинкой, а то и голяшку от бычка.

В нашей семье обходились без кулеша по очень простой причине: я у них был один, меня обслуживали трое работающих взрослых, они были моими рабами, а я их капризным повелителем. Хотя, никаких умопомрачительных деликатесов у нас не бывало, да и обычных тоже, просто щи погуще, да в картошке с макаронами мясо почаще, блины-блинчики-оладьи — это у всех, в том числе и в столовках: хочешь, со сметаной, хочешь — с повидлом, жри — не хочу! Мясо брали на базаре в базарный день — воскресенье, цены запомнились довольно странноватые — ровно по 2, 3 и 4 рубля за килограмм и кажется в такой последовательности: баранина, говядина и, как ни странно для современной шкалы ценностей, дороже всего шла свинина.

Если у менее обеспеченных из жиров применялся маргарин и подсолнечное масло, то у нас в ходу было сливочное и топленый смалец. Яйца несли собственные куры, было их штук 15, и я контролировал сбор яиц, а также обеспечение своего птичника продовольствием и водой. Куры эти периодически, увы, оказывались в кастрюле. Отец мой был одним из самых знаменитых донских рыбаков и рыба ценных пород типа огромных сазанов (до 10 кг), судаков, лещей у нас не переводилась. Зимой были часто уха и жарёха из деликатесной рыбки «бирюк» — он же ёршь-носарь, — у нас на базаре его продавали не на вес или на штуки, а снизками по полметра, бирюк был для нас тогда как корюшка для питерских.

В конфетах я как в сору рылся. Дело в том (я ранее об этом писал), что пока отец не женился второй раз, я считался сироткой, и меня все окружающие дико жалели с помощью именно конфет и шоколадок. Эта паталогическая жалость по инерции распространилась и на мои первые школьные годы, когда учителя со слезами на глазах ставили мне сплошные пятёрки.

Недавно мне высказал один из приятелей тех лет в том плане, что они конфет в детстве не видели и только ждали, когда я им принесу. Привет, ребята, это значит, что я делился и не был таким уж жутким крысёнышем. К тому же мама (новая) и бабушка постоянно заставляли меня относить мою поношенную одежду (естественно, отстиранную, подшитую и проглаженную) моим же менее обеспеченным приятелям. Мне было при этом как-то стыдновато за свою обеспеченность — уже ребёнком я начал осознавать несправедливость этого мира.

Небольшое отступление от кулинарной темы. Мне, наверное, никто не поверит, но в те времена еще не изобрели колготок (они еще не добрались до СССР) и мальчики носили чулочки с чулкодержателями (лифами) как девочки. Вот это было позорище!!! И я разносил по домам друзей ношеные чулки, эти позорные лифчики с резинками и всякие маечки-рубашонки как современные волонтёры. И их родители принимали это как должное, безо всяких там брезгливостей и оскорблений — мы так экономили их скудные доходы.

Семей, подобных нашей, было все же немного. Несколько приятелей моих были вообще без отцов. Нет, они не погибли на войне (мы все были дети 50-х послевоенных годов), их просто не было, они куда-то подевались, мужиков катастрофически на всех женщин не хватало, и поэтому они с лёгкостью перебегали от одной к другой. По моим оценкам из 10 семей 3–4 были такие, «безотцовые», с матерью-одиночкой. И вот эта «одиночка» с подрастающим и потому прожорливым сыном (дочкой) билась с нуждой «как рыба об лёд» со своей мизерной зарплатой расфасовщицы на заводе или кассирши в бане.

Жили к тому же в ужасающих условиях, в тесноте, без всяких коммунальных удобств (кроме электричества и радио). Один из моих приятелей жил в двухэтажном доме, где кроме них обреталось еще с десяток семей, у каждого кухонька с персональной печкой и комнатка (две не было ни у кого). Так вот, в 90-е он удачно вписался в приватизацию, разбогател, расселил всех остальных, старый дом и все бесчисленные сараи снес бульдозером и на этом месте отстроил для себя трехэтажный особняк с колоннами, башенками и флюгером на блестящем шпиле.

На всякий случай перечислю имена моих ближайших друзей (безотцовщиков) по детскому саду, а то скажете, что я вру: Олег-Нюха, Сашка Сопливый, Колька-Коца, Колька-Злоба, Колька-Осина, Мишка Бунчик, Серёга-Бес и Витька-Платок. Можете у них спросить. Да, а меня все звали Толик-Овца (это от фамилии). Был еще дружок Васька — с отцом и с матерью, отец ходил по домам и стёкла вставлял (как самозанятый), а мать где-то уборщицей. Всё бы ничего, хоть какие-то деньги они зарабатывали, но беда была в том, что кроме Васьки у них было еще таких же васек пятеро «по лавкам». Вот им я относил своей одежонки больше всего, и в награду взрослые оставляли меня на обед: щи-супчик без признаков мясопродуктов, картофель отварной с репчатым луком в подсолнечном масле, а на десерт черный хлеб-тосты, поджаренные в том же подсолнечном масле. У них, помнится, из живности даже кур не водилось. Там уж точно конфет не видали никаких, кроме как от меня и от Деда Мороза на Новый год. Наверное, я в своих чулочках и с шоколадным батончиком в кармане казался им барином.

Читатель может подумать, что в советские времена везде и всегда было так грустно — нет! Все-таки, к концу 60-х постепенно зарплаты подрастали (и пенсии), а цены-то оставались прежние, они не менялись (как мы теперь к этому привыкли), и за счет этого жизнь улучшалось даже у моего Васьки. Цены не менялись, но вот, например, сгущенка по 55 копеек банка стала пропадать, если мороженое нам привозили эскимо (по 11 копеек) и пломбир (по 19 копеек), то потом стало только сливочное по 13 и 15 копеек, а то и молочное по 10 (просто мёрзлое подслащенное молоко), крем в «трубочках» из сливочного становился белковым и т. д.

Домашняя скотинка

В пропитании народ тогда выручало мясо (и сопутствующие продукты) с собственных подворий. В нашем городке, наверное, через дом, через квартиру хозяева держали свиней, овец, коз, кое у кого были коровы и бычки, куры почти у всех, популярны были кролики. Каждый двор был облеплен сарайчиками, клетями, кладовками, слепленными абы из чего, где содержали эту скотинку и запас кормов. Молоко, например, нам (и всем желающим) носили на дом в 3-литровых банках, наутро в банках сверху на треть образовывались сами по себе сливки, которые надо было черпать ложкой. Из него сами делали творог, простоквашу и все прочее.

Особенно наглядно «натуральность» тогдашнего сельского хозяйства проявлялось в воскресные базарные дни, когда мимо нашего дома еще до рассвета начинали тянуться к рынку телеги с привязанными к ним мычяще-блеюще-хрюкающим «воинством», с орущим связанными петухами и курами — всё это под незлобивый матерок погонщиков. Редкий на ту пору асфальт покрывался толстым слоем плодородного навоза всех мастей. Обратно с базара деревенские тётки развозили в забитых битком автобусах свои рыночные покупки: среди авосек с городскими гостинцами они транспортировали в мешках визжащих поросят.

«Придомовые мини-фермы» требовали, конечно большого труда, времени и внимания. Проблема с кормами зачастую решалась с помощью воровства. Нет, картошку, свеклу, тыквы-кабачки выращивали свои, сено косили где только можно (и нельзя), но всегда чего-то не хватало, особенно зерна. В сезон по улицам шныряли грузовики с разухабистыми шоферами из окрестных колхозов, которые за деньги или за магарыч сваливали желающим мешки с зерном (с поля или с элеватора), их ловили, судили, но все продолжалось поколениями. Так же и с сахарной свеклой, со свекольным жомом, с сеном и соломой. Родителям помогали и мальчишки: если у чайной останавливалась машина со свеклой и шофер уходил закусить (возможно, и выпить), то на кузов могли забраться пару пацанов и начать скидывать свеклу своим подельникам внизу — в этих операциях участвовал изредка и я, не потому, что нам была нужна свекла, а из солидарности, чтоб от пацанов не отставать. И, кстати, возвращаясь к другу Ваське: у них пареная сахарная свекла считалась за сладость — вместо конфет.

Праздник забоя свиньи

Друг мой Петька жил в доме на несколько квартир, где через одного содержали какую-нибудь живность. Его родители постоянно выкармливали парочку свиней, которые содержались в покосившемся хлеву-сарае из гнилых досок, с протекающей крышей без какого-либо оконца— свиньям и так сойдет, им лишь бы жрать подавали. Свиньям варили некое питательное варево в чугунках на небольшой печечке тут же во дворе (это летом, а зимой на основной печке в квартире). Дядя Гриша — Петькин отец — работал шофером на «пожарке» (ныне МЧС), на работе он, в основном, спал; тогда даже существовала поговорка о любителях вздремнуть: «Спишь, как пожарник». Так вот, проблема с дровами у него была решена кардинально: он таскал с работы изношенные автопокрышки — тогда качество резины было никудышное и она изнашивалась раз в пять быстрей современной. Эти покрышки дядя Гриша рубил топором, как дрова и потом на этих «дровах» и варилась свинячья похлёбка. При этом со двора постоянно шел черный дым, как при выборе римского папы. Варево вываливалось свинье в деревянное корыто. Весь этот процесс почему-то был нам, пацанам, тоже интересен. Дядя Гриша был фронтовик, тогда их было еще много, и они были молодые мужики в районе 40 лет. В бане, в которую ходили все раз в неделю по выходным, фронтовиков легко было угадать по отметинам на теле от пуль и осколков, ну и, само собой, кто без руки-ноги — целых не было, все увечные, зато живые. Я еще застал безногих ветеранов, гонявших на самодельных досках с подшипниками вместо колёс: они толкались по пивным и на рынке в базарный день, выпрашивая копеечку на вино. Денег им платили за увечье совершенно ничтожное количество, точную цифру я так и не нашел, попадались такие данные: до реформы 1961 года инвалиды-ветераны получали пенсию 150–170 рублей, а после реформы в районе 30 рублей в месяц (это 1-я группа — слепые и безногие). Некоторым (но далеко не всем) везло и им выдавали мотоколяски, а то и машину мечты — СМЗ — ту самую коробчонку из фильма «Операция «Ы»», на них тоже перевозили мешки с картошкой и свеклой, возы сена и прочее.

У дяди Гриши с войны был трофей: немецкий длиннющий штык с надписью «Gott mit uns». Этим штыком он и «пользовал» своих свиней. Далее рассказ не для слабонервных — прошу дам и детей удалиться от экранов. Время действия — конец осени, место действия — двор моего друга Петьки.

На зрелища забоя и разделки свиньи собирались три-четыре ближних петькиных приятелей (в том числе и я, как непременный участник этих шоу), а также кое-кто из взрослых соседей со двора; обязательно у «мастера» было два помощника-подручных, вокруг еще суетились две-три тётки из дяди Гришиной родни и его жена — Петькина мать — тёть Шура. Да, конечно, оба Петькиных брата — кворум внушительный.

Дядь Гриша лично выводил свою свинью на свет божий. Та видела этот свет впервые после почти годичного заточения и, естественно, упиралась, подозревая некий подвох. Мужики накидывали ей на задние лапы веревочные путы, не давая особо рыскать по сторонам, а сам дядь Гриша тоже тащил её на верёвке и за уши к месту казни. Зрители оживились, лузгая семечки (семечки — это была наша национальная задонская самоидентичность, их чуть ли на свадьбах не подавали). Вообще-то, по всем канонам жертвенное животное надо подвешивать для разделки за задние ноги на какую-нибудь перекладину, но тут все было по-простому — на земле, на подстеленных клеёнках.

Для непрофессионалов поясню порядок действий при убийстве животного для целей пропитания. Вначале его нужно оглушить, для чего на мясокомбинатах применяют электрический ток, а на колхозных убойных пунктах кувалду (по лбу), а затем обязательно спустить кровь посредством перерезания сонной артерии — иначе мясо будет черным и быстро протухнет. В нашем случае стадия оглушения пропускалась, и дядя Гриша просто отработанным годами ударом вонзал свой кинжал в шею несчастной свиньи в нужном месте. Тут следовало её держать и прижимать к земле втроём, а то может вскочить и убежать — что бывало при изначально пьяных бойцах. Тёть Шура подставляла под струю крови таз — кровь собирали для дальнейшего применения в домашних колбасках. Некоторые участники событий хвастались, что могут выпить кружку этой горячей крови на спор, но лично я таких идиотов не видел.

Всё, свинья затихла. Следующий этап — опаливание туши паяльной лампой. Дядя Гриша с помощником выжигали этим прибором свинячью шерсть с кожи, тщательно соскабливая ножами образовавшуюся грязь, тётки носили им тазы с горячей водой (благо, колодец рядом во дворе и дворовая печка тоже). Мужики тщательно выскабливали все «морщинки» на туше, уделяя особое внимание ушкам, рыльцу, пузику, не забыт был и хвостик — в хозяйстве всё в дело пойдет.

Вымыли, выскоблили, операция по времени самая длительная, но без нее никак (сегодня на комбинатах туши протаскивают через огонь газовых камер, счищая обгорелую шерсть автоматическими щетками с водой). Далее отделяется голова — это не просто бросовый субпродукт, каковым свиная голова стала в наши дни, это лакомый деликатес в умелых руках. В книге о солдате Швейке был эпизод, когда в походе им удалось достать одну свинью на всю роту. Так вот, голова пошла на стол господ офицеров, а остальная туша — рядовым. Самый сладкий кусочек — рыльце — досталось фельдфебелю (старшина роты по-нашему), от которого зависела судьба самого повара. Вот так-то…

Потом отрезаем ножки-копытца — это на холодец, следующий этап — вырезаем «почерёвок» или же животик с туши — у него своё предназначение. И вот обнажаются внутренности. Печень, сердце, лёгкие, селезёнка (селезёнка для собаки), почки, внутренний («нутряной») жир — в отдельный таз, потом разные виды кишок тоже в разные тазы. Тонкие пойдут на колбасу, колбаски, или как теперь говорят купаты; желудок — для гречневой каши с субпродуктами, кишки на колбасу с крупой, мясом и кровью типа ливерной. Толстые кишки после прорезания и тщательной промывки пойдут на зажарку с луком. Ух, какая вкуснятина! Никакой черный трюфель с икрой морского ежа в подмётки не годятся жареным с луком свиным кишкам. Всё постоянно промывается горячей водой. Гигиена удивительная: когда я во взрослом состоянии попадал на мясокомбинаты, то и там такого не видел — сплошная халтура! А тут же для себя…

Мясо делится на куски и порции, основное уносится на хозяйский ледник, а что-то раздают объявившимся и помогавшим родственникам и соучастникам. Между прочим, это дядя Гриша сам был по себе забойщик, но не в каждой семье были такие умельцы, особенно в неполных. По улице всегда был такой специалист, которого приглашали на убой то свиньи-овцы, а то и бычка. С ним расплачивались самогоном, мясом, давали немного денег и, обязательно, большим куском печёнки. Тогда почему-то печёнка считалась самым лучшим, что может дать человеку свинья. Некоторые только тем и промышляли, устраиваясь на грошовую зарплату (чтоб только числиться) сторожами и получая свой основной доход от таких вот самозанятых неподконтрольных государству услуг.

И вот мы все — собравшиеся и как бы «свои» зрители, в том числе и дети, — приглашались к долгожданному столу. На огромных сковородках-противнях шкворчала картошка на нутряном сале с кусочками почерёвка, мяса, ливера и даже заветной печёнки. О, боги, как туда вернуться?!

Взрослые выпивали, появлялась гармошка, а то включалась радиола, бабы начинали петь, мужики подхватывали — и так до темна. Мои домашние знали, где я и не беспокоились по этому поводу: ребенок занят делом.

Такие вот были времена, такие были праздники.

Как жили старики в могучем и богатом Советском Союзе

Если Тамань — «самый скверный из всех приморских городов России», то Усмань обладает таковою же характеристикой среди центрально-черноземных населенных пунктов. Не зря они даже рифмуются на второй слог при большом желании: Тамань-Усмань.

А дело в том, что меня в детстве отвозили каждое лето на месяц как раз в эту самую Усмань — погостить к бабке и деду (по линии матери). Вот же угораздило мою покойную матушку — продвинутого педагога по математике и физике — родиться в такой дыре, в которой было всего две достопримечательности: махорочная фабрика и женская исправительная колония.

Сначала было нужно добраться от моего Задонска (который для меня, понятно, и был центром всех цивилизаций) до общей для всего нашего семейства прародины — Воронежа, — там на вокзале попасть в электричку на московское направление до Усмани, затем уже на месте умудриться влезть в местный автобус (ЗИС) на маршруте «Станция — Песковатка», который ходил редко и по этому случаю всегда был заполнен битком местными обывателями с узлами и корзинами, возвращающимися из набега на воронежские магазины, а то и вовсе из самой матушки-Москвы. Автобус был набит человеческими телами так, что на каждой следующей остановке входящие (влезавшие) в автобус новые пассажиры (со своими узлами) выдавливали предыдущих сквозь раскрытые окна, как крем из тюбика. Зато на нашей остановке «Туберкулезный санаторий» никто не выходил и не входил.

Мои дед и бабка были вполне обычными для своего времени людьми, но совершенно загадочными «динозаврами» по представлениям обитателей 21 века, особенно для «миллениалов» и «зуммеров». Дед Петя был намного старше (рождения 1888 года) бабки Ксении (1906 года), хотя, когда родители их переженили году эдак в 1925, он не были ни вдовцом, ни разведённым, но как-то все равно умудрился продержаться так долго без официальных регистраций.

Они оба были, вроде как из крестьян, но дед еще задолго до революции успел послужить у купцов сначала на побегушках, потом приказчиком и даже старшим приказчиком при каких-то лавках и лабазах. И потом при Советской власти он тоже не бедствовал, продолжая работать уже завхозом в расплодившихся как грибы советских учреждениях. По словам бабки, в Гражданскую войну дед даже одно время был комендантом госпиталя в Воронеже (скорее всего, у красных, иначе бы он так долго на прожил).

Бабка тоже была из столь «бедной» крестьянской семьи, что её отец (значит, мой прадед) имел возможность отвезти её учиться в Воронежскую женскую классическую гимназию с проживанием на частной квартире (сейчас это старинное красивейшее здание со всякими архитектурными «вилюшками» на ул. Сакко-Иванцетти). Бабка успела получить только двухклассное образование, пока большевики в 1918 году не разогнали всех гимназисток по домам, забрав гимназию как раз под госпиталь. Получается, дед — комендант этого госпиталя — тогда не подозревал, что его будущая жена была как раз в толпе девочек в одинаковых платьицах с передничком. Такая вот романтическая история. А неудавшаяся гимназистка Ксюша вернулась к родителям в одно из сел под г. Эртиль. На этом с образованием у моей бабки все было закончено, она даже не помнила ни одного слова по-французски.

Отца её расстреляли комиссары в 1919 — чтоб не заступался за предварительно ими же убиенного сельского попа. Этот факт бабка моя скрывала почти до самой своей смерти, утверждая, что отец просто бросил их с матерью и братом — так засел в её мозгу страх перед людьми в кожанках с маузерами.

Кстати, отца другой моей бабки (по отцу) и тоже, значит, моего прадеда по странному историческому совпадению и тоже в роковом 1919 году убили те же красные за то, что вовремя не обеспечил им паровоз на станции Колодезная под Воронежем. Он был то ли товарищем начальника, то ли сам начальник станции. И тоже она всю жизнь молчала об этом факте и скрывала правду не только от ГПУ-НКВД и Министерства юстиции (где она служила), но и от меня — любимого внука тоже. Отмазка была той же: папа нас с мамой и братом бросил, когда я еще была маленькой (а ей было тогда уже 11 и она все должна была помнить, хотя саму казнь, возможно, и не видела). Мне, получается, тоже большевиков-коммунистов и Ленина-Сталина любить не за что. Это у нас семейное.

Но вернемся к моей усманской родне. Бабка Ксения никогда, выйдя замуж, более не работала с официальной регистрацией в трудовой книжке. Они с дедом с ходу нарожали троих детей (в том числе и мою матушку) и бабка стала чисто домохозяйкой. Уж не знаю, как дед ее «отмазывал» от статьи за тунеядство — тогда все должны были где-то числиться на работе. Я так понимаю, сноровки деда-завхоза при продовольственных и промтоварных складах вполне хватало и для решения этой проблемы, и для обеспечения разрастающейся семьи.

Пока не грянула война. Хочу подчеркнуть: ни тогда до войны, ни после до самой смерти деда бабка моя не получала никакой зарплаты, никаких пособий — ни копейки! Деньги она имела только с огорода. Она хаживала пешком за 5 километров на станцию продавать пассажирам свои дыни, крыжовник, овощи, зелень, на обратном пути покупала самое необходимое из продуктов и предметов быта типа мыла и керосина.

Война. Деду было уже за 55, когда его — не сразу, а немного погодя, когда солдатики помоложе кончились — замели в числе прочих дедов «частым бреднем» мобилизаций. По возрасту он был нестроевой и обретался в обозе. Но вот вражеские самолеты не различали с высоты чего там везут и бомбили все, что шевелится — так дед попал в Крыму под бомбежку (я вот точно не знаю при обороне Крыма в 1942 или при освобождении в 1944). Осколками ему разорвало внутренности и лёгкие, но каким-то чудом его вовремя подобрали санитары и сразу в полевом лазарете подштопали в нужных местах. Дед выжил, еще почти с год в госпиталях он выползал с того света, пока его не комиссовали с инвалидностью обратно в Усмань к бабке. Отпившись целебным козьим молоком, дед сумел еще раз оплодотворить мою на ту пору уже почти 40-летнюю бабку новым сыном — моим дядькой Сашкой.

Умер дед Петя только в 1963 году, но все эти 18 лет после ранения и войны он не выбирался из хаты дальше завалинки — погреться на солнышке. Все! Как хозяин и добытчик дед Петя кончился. Он непрестанно курил свой самосад, надсадно и надрывно кашляя, ел жидкую кашку и слушал радио — тарелку, как в фильмах про войну. Родина платила ему какие-то несусветные гроши как инвалиду войны, а бабка по-прежнему так и не работала, ухаживая за тремя подросшими детьми, за новорожденным Сашкой и дедом-инвалидом. Где ж ей еще на работу ходить?!

Спасал их всех приусадебный огород, тяжелый изнурительный труд и плата за угол от двух квартирантов — студентов из местного техникума. Жили не сказать, что бедно, а просто в нужде. Впрочем, как и весь советский народ, несмотря на космические корабли, бороздящие околоземное пространство. Доппаёк в скудный семейный бюджет вносили козы: молоком (молоко брали даже врачи из соседнего туберкулёзного санатория и, видимо, неспроста) и шерстью. У бабки была настоящая древняя прялка, и она виртуозно ею владела, суча из комка козьей шерсти нити для последующего вязания спицами шерстяных шарфов, носков, жилетов, в основном, тоже на продажу, ну, и безусловного снабжения теплыми вещами всей многочисленной родни. Дед иногда на заказ плёл рыболовные сети для местных браконьеров — сложные трехстенные сети и вентиря (морды) с «крыльями». Дед и дядька Сашка (Сашка — потому, что мы с ним были как приятели, несмотря на разницу в возрасте) хвастались, что в их речушке Усманка водились даже сомы, но когда мы с ним пошли на речку типа искупаться, то там по воде плавали огромные вонючие белые хлопья — как куски пенопласта. Это заработал какой-то комбинат, и рыба вместе с рекой кончилась.

После смерти деда бабке была назначена пенсия по потере кормильца (так это называлось) — в первые годы это было целых … 7 (семь) рублей! В начале 70-х состоялся скачок до 23 рублей, а к 1980-м аж до 28-ми. На эти деньги ни жить, ни помереть невозможно в принципе, но жизнь и Советская власть приучили бабку (и миллионы ей подобных) героически преодолевать временные трудности.

Помню, сидим едим молочную тюрю (это когда в чашку с молоком накрошат хлеба и черпают ложками) — я с белым хлебом, а дед с бабкой с черным. Я спрашиваю, а что вы, мол, с черным-то, ведь с белым вкуснее? А дед отвечает, что они так привыкли с детства и белый хлеб им не нужен. Я только когда вырос расшифровал этот эпизод: они экономили лишний пятачок, чтоб мне внучку-малолетке кусок послаще достался. Боже мой! Ну, и времена были — инвалид войны хлеба белого не видел… Дежурными блюдами у моих дедов были летом окрошка из своего, естественно, кваса с мятой и с яйцами от своих курей, а зимой (да, впрочем, постоянно) тот самый кулеш или «сливная каша» как ее называла бабка: это пшено с картошкой и поджарка — лук с морковкой на сале. Ну, и чесночок. Мне и студентам-квартирантам (им, естественно, за свой счет) полагался лакомый десерт: тогда был в продаже натуральный какао-порошок «Золотой ярлык» (51 копейка пачка), который разбодяживали с сахаром и заваривали кипятком — получался горячий шоколад не хуже, чем в бистро на Монмартре. Основой питания квартирантов-студентов как раз и были бабкин кулеш и яичница от её же курей, но, подозреваю, что за отдельную доплату.

При этом у дедов моих не было ничего, что можно было бы отнести к достатку: никаких ковров-хрусталей, шуб-тулупов, новомодных холодильников-радиол, украшений-выходных туфлей и костюмов. Бабка говорила, что всё нажитое до 1941 года, в том числе и золотишко, ушло в войну в обмен на еду. Значит, у кого-то она тогда была в избытке?

Дед спал на железном топчане в большой кухне, там же стоял стол с простыми табуретками и еще две солдатские койки для квартирантов. Печь у дедов была русская, шикарная, но в каком-то усеченном формате: сверху было пространство где можно поваляться, но внутри печи не было места для помывки (в русской печи мылись как в бане) и, стало быть, мылись они всю жизнь в каком-нибудь корыте, бань в округе не было, да и дед не дополз бы до них, еле передвигаясь на своих костылях.

Их взрослые сыновья к тому времени давно жили в Воронеже и периодически приезжали к своим старикам помочь с дровами и углём и по огороду. Между прочим, они всеми вместе в 50-е годы умудрились на месте старой саманной халупы (избы) отстроить и отделать своими силами вполне приличный деревянный дом, в который я потом и приезжал погостить. В новом доме было аж две комнаты, где бабка и я размещались в горнице на кроватях с перинами и кружевами — это, наверное, была у неё единственная ценность. А еще с каждого угла строго взирали на происходящее лики святых и угодников — бабка была ужасно богомольная и соблюдала все православные обряды. Хотя мои родители и запрещали ей приобщать меня к церкви, я поневоле со временем начал различать кто есть кто на этих ее картинах, какой рукой надо креститься и как разжигать лампадку.

Насчёт церкви. Тогда было не как сейчас — по сорок сороков церквей и часовен в каждом хуторе — на весь район действовали всего один-два православных храма, куда моя бабка безотносительно чего бы то ни было ходила каждый воскресный день (на обратном пути посещая базар) и таскала меня за собой. Платой за ожидание её у порога церкви был стаканчик мороженого.

Дед прожил, получается, 75 лет, несмотря на тяжелое ранение и инвалидность, то есть изначально в нём был заложен большой запас прочности. Другой мой дед — дед Костя по отцу — прожил тоже 75 лет, но он был активным сторонником НОЖа — Нездорового Образа Жизни. Между прочим, он был наследственный слесарь (наследственный, так как и его отец Пётр Федорович работал там же в той же должности аж с 1888 года) — на Воронежском паровозоремонтном заводе им. Дзержинского. У Петра Федоровича было 11 детей, у деда Кости 5, у моего отца нас с сестрой двое, у нее никого, у меня двое, внук у меня пока один. Получается вот такой демографический график: 11 — 5 — 2–0 — 2–1. Только Путину не показывайте.

Обе мои бабки прожили по 87–88 лет, сохраняя память, сознание и даже частично трудоспособность почти до самого конца. И это, несмотря на все невзгоды и пережитые катаклизмы, начиная с 1917 года и практически до самой их кончины. Книжка «Как закалялась сталь» — это как раз про них.

Эпилог

Я к чему пишу эти автобиографические — во многом — строки, которые никому, включая мою семью, тысячу раз не нужны?

Во-первых: я пытался пошатнуть укоренившийся миф о счастливом, богатом, всесильном СССР — о чем нам пытаются (не безуспешно) «вкрутить» нынешние правители и их клевреты, которые позиционируют себя в качестве преемников великого Советского Союза. Да, Советский Союз был велик и могуч, а люди в нем многие жили так, как я здесь описал, очень-очень многие. Вот этот поразительный диссонанс нужды и бесправия с гигантскими достижениями в науке и технике (в основном в области вооружения и средств уничтожения), этот средневековый нищий быт моих дедов (и миллионов, десятков миллионов их современников), соседствовал по времени с полётами к Луне и Марсу и прорывными открытиями в биологии и медицине. Это что, другая планета, параллельный мир? Так что не надо мне «свистеть» о вкусном дешевом пломбире в СССР и что «мы были впереди планеты всей». Да, были, но цена — она вот она.

Во-вторых: хотелось этим рассказом-воспоминанием еще раз выразить восхищение удивительной, бескрайней степенью самопожертвования моей бабки (и деда) и всего того поколения. Может, до сих пор эта страна и живёт, благодаря стараниям миллионов таких бабок и дедов, вытянувших на своём горбу все прихоти и эксперименты коммунистических мошенников XX века.

Детские гендерные игрища при социализме

Тема заявлена тонкая, деликатная, поэтому бруталов и феминисток прошу покинуть эти страницы — речь пойдет о некой эфемерной, нематериальной субстанции, заложенной в нас природой (или Создателем), как оказалось, сызмальства.

Напомню эпизод из 1-й главы этих «Мемуаров», где речь шла о красивой и, как оказалось, бесконечно мудрой девочке Олечке, к которой многие мальчишки тогда испытывали загадочное притяжение, в том числе и автор этих строк. Продлилось это наваждение года с два — на «последнем курсе» детсада и на первом в школе. Все тогдашние Олечкины обожатели пытались добиться её расположения и внимания, для чего приходилось, например, нам с другом Васькой даже зимой ходить под её окна и бросать в них снежки, чтобы потом разбежаться при шевелении занавески. Странным было еще то, что мы с Васькой при этом были вроде как конкуренты, но сами этого не осознавали.

Потом ЭТО прошло, так сказать «отпустило» — другие заботы и дела отодвинули Олечку (по крайней мере у меня) на второй план, как и вообще интерес к противоположному полу. Не подумайте ничего плохого, он — этот интерес — возобновился естественным путем, да ещё как, к последним школьным годам. Правда, за исключением двух интересных и поучительных эпизодов, о которых я и хочу поведать. Для справки: красотка Олечка оказалась еще и умницей — она закончила школу в числе первых, а когда мы в 6-м классе ездили в Липецк от школы на областные соревнования по шахматам, она была у нас единственная на «женской доске» (я всего лишь на «четвертой») — это говорит о многом.

Вот что это было у 6-7-летнего ребенка (у меня и у прочих)? Назвать любовью совершенно язык не поворачивается («кака така любовь?)». Ну, бред же, согласитесь… Какой-то сопливый младенчик в чулочках с лифчиком уже пытается пролезть в запретный взрослый мир. Наверняка, этому явлению посвящены сотни томов научных изысканий (от Фрейда до мочелюбителя Малахова) психологов, психотерапевтов, психонейролингвистов и просто психо-… Я их, как говорится, не читал, но и не осуждаю. Но я бы предложил свое, тысяча первое разъяснение этому феномену.

Как говаривала моя бабка Ксения: «До семи лет Господь всё прощает, а потом может и наказать» — это она из Писания почерпнула. Семь лет — это как раз для некоторых религий и конфессий возраст конфирмаций и инициаций — возраст посвящения ребенка в люди: он становится равным. Так, у славян для мальчика с 7 лет существовал обряд «опоясывания» (мечом, разумеется), после чего он становился, хотя бы и маленьким, но уже мужчиной.

Выходит, примерно в этом возрасте какие-то высшие силы, эдакий Создатель, Дух проводит свою некую тарификацию, тестирует (опять же — это как мне кажется) любое людское сообщество, племя на «профпригодность» для дальнейшего его развития и вообще существования. Создатель присматривается к нам, посылая различные испытания-тесты каждому поколению определенного этноса, он заинтересован в соблюдении этического, привычного баланса между разными группами людей.

Поясню. С древних времен в каждом племени должны были существовать (среди мужчин) основные профессиональные категории — разные для каждого этапа развития общества: на заре человечества это были, в основном, охотники и жрецы-волхвы; затем появляется потребность (общественный запрос) на выделение из монолита охотников групп воинов, земледельцев, строителей, надсмотрщиков и чиновников. Затем уже эти сообщества дробятся на врачевателей, звездочётов, корабельщиков, ваятелей и т. д. и т. п., а также воров и шарлатанов.

На каждом этапе развития отдельного этноса (затем и государства) для его процветания должны соблюдаться пропорции людей с разными навыками, наклонностями и талантами. Но это, чтобы общество просто жило, а, чтобы оно развивалось по неизвестному нам Высшему плану, Создатель заглядывает вперед и постоянно от поколения к поколению корректирует эти пропорции. По-простому: если ребенок драчлив — а это не просто так, это у него своеобразный ген воина — он определенно станет именно воином. В каждом племени исстари по духу только 2 % мальчиков рождаются воинами (не буду забивать читателю голову ссылками на источники — ищите сами, но это так, поверьте), или же, если угодно, защитниками и … профессиональными убийцами. В преддверии больших войн этот процент Создатель увеличивает — войны он устраивает для регулирования численности подотчетного народа.

Например, склонность к предпринимательству можно обнаружить только у 5 % всего населения (и женского, и мужского), склонность к торгашеству — тоже где-то в этих цифрах, но в Азербайджане они могут зашкаливать за 50 % и выше (это по моим наблюдениям). Процент богемы в обществе (писатели, артисты, художники, адвокаты и т. п.) тоже должен поддерживаться в определенных рамках, иначе они не отыщут потребителя своих услуг. Так, по данным сайта issek.ru в России 3,5 миллиона людей-представителей творческих профессий (это 2,3 %) и 2,7 млн. лиц, занятых в креативных областях — это рекламщики, пиарщики и т. п. (1,8 %). В сумме около 4 %. И так далее всех понемножку. Разумеется, далеко, очень далеко не все работают и служат по своему природному призванию, но оно есть у каждого.

Немножко разовьём эту темку. Вот, если ребёночек потаскивает купюры из родительского портмоне и у соседа яблочки в саду, то ясно, что этому дорога в воры и грабители. Без них тоже нельзя, они как волки в лесу — санитары общества, избавляют его от излишка лохов и лузеров. Но тут с пропорциями сложновато: сколько преступников в самый раз — ну, чтобы не переборщить. Задача сложная и земным жителям не по зубам. По статистике в России в местах заключения и СИЗО числится примерно 450 тысяч человек. Это всего-то 0,3 % от населения, но сколько еще в бегах и на свободе — неизвестно никому, но думаю один процентик уж точно наберется, а то и все два.

Ну, и так далее: играет ребенок в кубики — этого в строители, тут все просто, девочка расставила своих куколок и им нотации читает — в педагоги, значит, годится. А вот когда ребеночек и вороват, и достаточно нуден, и над котятами издевается, и вообще по жизни бессердечный и бессовестный, то этому одна дорога — в депутаты, во власть и в правители. Опять же, с процентами не ошибиться.

Ну, а в моём случае — кто сызмальства на девочек заглядывался — этих отсылаем к гуманитариям, ближе к богеме: одним бездельником больше, одним меньше — общество не обеднеет. Я вот всю жизнь по образованию и профессии технарь, но по духу все равно гуманитарий. Схема работает.

Но вот если мальчик заглядывается на мальчиков (а такие всегда были и будут) — то и без них нельзя, как и без евреев: кого тогда будем дружно презирать и ненавидеть?! — пар-то выпускать надо.

Вот как-то так. Насчет Демиурга-Создателя я, конечно, загнул, но Природа (именно так, с большой буквы) реально нас всех сепарирует по наклонностям и способностям и как-то автоматически регулирует соотношение профессиональных наклонностей и талантов. Вот, к примеру, гениев на планете совсем мало — а больше-то и не нужно — в самый раз! Так и всех других. Если все гении, то кто работать будет, за гениями подчищать?

Надеюсь, я доходчиво разъяснил, откуда, почему и зачем у некоторых младенцев в чулочках появляется загадочная тяга к противоположному полу, которая затем довольно быстро исчезает на долгие годы.

А теперь еще два любопытных ранее анонсированных случая из «детских игр при социализме».

Было мне тогда годков эдак с 11. Летом меня в числе прочих детей сдавали на попечение так называемой «детской оздоровительной площадки» — или же по-нынешнему «детский городской дневной лагерь». Ну, это когда на каникулах ребенка девать некуда, а дома оставлять одного страшно, а то дома больше не будет. Нас водили школьные училки (в свой отпуск за отдельную зарплату) всем разновозрастным табором с разных школ и классов — человек эдак под 50 — с утра и до обеда в городской парк, затем в обед — на обед в городскую столовку, потом сон в школе в актовом зале на полу на своих матрасах, после мертвого часа снова в парк и по домам. А дома-то что? — опять попить-поесть и снова на улицу до темноты и до одури. Айфонов-планшетов не было, поэтому здоровья подобный режим прибавлял дико. В парке нам дозволялось колбаситься кто как мог по своему усмотрению — лишь бы не разбегались по окрестностям.

Среди девчонок там была одна звезда по имени Надя, лет ей было уже много — под 13, или даже чуть больше — у неё тогда явственно начинали прорисовываться соответствующие формы и многие пацаны из её ровесников, и кто постарше (там старше 14 лет особо никого и не было) бегали за ней табунами, а с ними и те, которые помельче. Уж не знаю, чего они все от этой Нади добивались, но она реально была достаточно симпатична и обладала, к тому же, вот этим самым гипнотическим притяжением — Лолита, в общем.

Где было скопление пацанов, там и надо было её искать, в центре этого круга — примадонна, блин… При ней еще пара-тройка неприметных — для контраста — подружек и младшая сестричка Оля, которая сама со временем, к старшим классам, тоже стала, понимаете ли, весьма привлекательной особой. Эта класса с девятого начала собирать вокруг себя кучки заинтересованных юнцов, типа меня. Заметьте, не конкретно «меня», а типа меня. А тогда она просто болталась возле своей более продвинутой сестры, не привлекая постороннего внимания, опыта набиралась.

Среди толпы Надиных поклонников, увы, мелькал и мой образ весьма пухлявого на ту пору ребёнка, даже еще не тинэйджера в современном понимании. Не потому, что я тоже поддался этому дурацкому лолитиному очарованию, а просто, как все, по пословице: куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй.

Лето прошло, а так как эта Надя была на два класса старше меня, то пути наши больше не пересекались. Но эта история поимела свое продолжение почти через … 50 лет!

Завелся у нас в семье компьютер (уже давно), ну, туда-сюда, кое-как начали осваивать и пользоваться. Первым делом что? — начал искать знакомых в соцсетях, а для этого дела наипервейшая сеть «Одноклассники». Ну, с одним там, с другим списался, с третьей (мы все уже в очень серьёзных летах): этот жив, этот уже помер, тот уехал, а тебе привет от тех-то, ну, и тому подобное. И вот в одном местном сообществе вижу эту самую Надю. Вряд ли бы я её узнал вот так, на улице, но там по фоткам-аватаркам и по каким-то косвенным приметам припомнил. Заявился ей в «друзья» и был любезно принят. В этой сети в «друзья» принимают всех без разбору, чисто для количества, ибо чем их больше, тем ты сам считаешься круче.

В сообщениях спрашиваю из чисто праздного любопытства (угадал ли я, или нет?), мол, не та ли это Надя, что в таких-то годах блистала «на подиуме» в нашем городке? Она: «Да, это я, та самая». И далее, внимание, она — мне: «А я тебя помню». Потом в эфире была немая сцена, как в «Ревизоре», типа, я опешил: как так, почему, с какого перепугу, нас там таких штук сорок вокруг неё суетилось? Она: «А я помню, как ты на меня смотрел».

Люди! Вы представляете, что у них в головах?! Почти через 50 лет девушка-женщина (уже давно бабушка) помнит, как на неё смотрел какой-то сопливый малец с необсохшим на губах молоком. Я-то на неё просто иногда поглядывал (ну, невозможно же такое зрелище оставить без внимания), а она уже в столь юном возрасте умела различать оттенки этих мимолётных взглядов и улавливать в них какие-то важные для себя флюиды. Они у неё отсеивались и откладывались, получается, в каких-то дальних «флешках» в глубинах мозжечка чисто так, на всякий случай. Я был поражен такими откровениями. Тут бы сам Фрейд окочурился, а любой психо-нейро-социотерапевт диссертацию бы защитил.

Ну, и всё на этом.

Вот вам тогда еще один эпизодик из гендерных игр, который со мной особо не связан, но очень поучительный.

Во дворе дома моего друга Петьки тусовались не только жившие там местные пацаны (ну, и девочки тоже), но и ребята с окрестных домов по улице. Может, потому что двор был замощен булыжником еще с дореволюционных времен (в доме, по всей видимости, в ту пору проживал какой-нибудь справный купчина, обустроивший свое хозяйство как надо, а теперь на тех же метрах обитало с дясяток советских семей) и там не было в распутицу так уж грязно, как везде вокруг. А может, из-за обилия во дворе почерневших от времени сараев и разных клетей с погребами, по которым можно было лазить и играть в войнушку и прятки. По крайней мере, людно там было всегда (здесь же, кто читал ранее, осуществлялась и экзекуция над свиньями).

А надо еще сказать, что в каникулы тогда по единственному ТВ-каналу показывали по одной серии из какого-нибудь редкого на ту пору детского сериала (почему-то вспоминается, например, венгерский «Капитан Тенкеш»), а телики были всего у двух-трех хозяев на весь двор, но посмотреть кино можно было заваливать к ним всей гурьбой. Что мы и делали. На втором этаже жил Мишка Ушкан, у них тоже был телевизор, но к нему не ходили: его папаша был какой-то начальник и не пускал к себе посторонних, дабы не уронить свое реноме или, вернее, чтоб дети не увидели чего лишнего. Так вот, этот Ушкан был совершенно непримечательной и непопулярной личностью (в том числе и по этой причине), но однажды он смог мгновенно прославиться среди нас. И вот как было дело.

Оказалось, в Воронеже у него была двоюродная сестра Танька, которую родственники как-то летом привезли к Ушканам погостить на недельку. И вот вам картина. Сидим. Кто на скамейке режется в карты (игра не абы какая, но какая-то умственная — не помню точно, — под записи в тетрадке), кто стоит в очереди поиграть в биллиард (не настоящий, конечно, а был у кого-то небольшой настольный, но с киями, которыми мы гоняли стальные шары от тракторных подшипников диаметром 25–30 мм) — в него играли «на победителя». И вот с небес, со второго этажа в сопровождении Мишки Ушкана спускается в этот бренный мир неземная фея по имени Танька.