Помоги проекту - поделись книгой:
Анатолий Овчинников
Мемуары советского мальчика
Все персонажи являются вымышленными, любое совпадение с реально живущими или жившими людьми, случайно.
Девочка мечты и коварная труба
Детство и ранняя юность мои прошли в городке Задонск Липецкой области — городе со всего 10-тысячным населением, количество которого не меняется с переписи 1898 года. И не дай вам Бог было тогда назвать его в разговоре деревней — сразу получили бы в зубы! Мы гордились тем, что были городские, а не какой-то там «колхоз». Хотя, между нами, не то чтобы традиционных 10 отличий от села было найти невозможно, но даже хотя бы парочку: те же старые домишки под ржавыми крышами без любых мыслимых удобств, те же непременные огороды-палисаднички с сиренями, лопухами и мальвами, такое же хаотичное нагромождений почерневших сараев-погребов, дощатых домиков с сердечками на дверцах и «котухов»-клетей для скотины и птицы.
Правда, разумеется, в городке присутствовали все непременные атрибуты районного центра: райком, райисполком, райпищеторг, райбольница, раймилиция, райпожарка и т. д. — всё на «рай» (заметьте, не на «ад», а именно на «рай» — как нам всем тогда казалось). Имелось две средние школы в вечном противостоянии достижений, заведение с громким названием «Ресторан Дон» — скорее забегаловка со столиками, две-три городские столовки с пивасиком на розлив, и парк культуры и отдыха с загаженными грачами вечно неработающими аттракционами. Да, еще эпицентр городской жизни, средоточие вечерних устремлений для всех поколений горожан — кинотеатр «Восток» на 200 посадочных, постоянно заплеванных семечками, мест. Но мы любили этот городишко — другого-то у нас не было.
Первый опыт общения с себе подобными я приобрел в местных детских яслях, оставив по себе добрую память в сердцах нянечек как самый щедрый воспитанник насчет пачканья подгузников. После выпускной манной каши в яслях я был принят без экзаменов в детский садик «Ромашка», в который уже лет с 4-х я перемещался туда-сюда самостоятельно. Благо, дом наш был от него наискосок через булыжную мостовую, по которой, кроме редких конных экипажей и «Победы» предрика (председатель районного исполнительного комитета — мэр по-нашему) никто не ездил — некому было.
Форма одежды у тогдашних мальчиков была у всех стандартная: зимой — исключительно валеночки с галошами, пальтишко на вате и шапка с завязочками; летом — сандалики, черные или синие сатиновые трусики с обязательно заправленной в них светлой рубашке-вышиванке по украинскому типу. Хоть и жили мы в России, но модный тренд для всего Союза создавал тогдашний «лидер нации» Н.С. Хрущев, щеголявший летом исключительно в вышиванках своего хохляцкого детства. Но эта летняя форма одежды была исключительно для законопослушных воспитанников детского садика, все прочие дети, да и детсадовские в свободное от основной службы время, не имели в своих нарядах ничего лишнего, кроме трусов, сандалии тоже были необязательны. Ну, а девочки уже приучались к коротеньким платьицам.
Завтраки-обеды-ужины проходили в столовой (она же общий зал) за малюсенькими лилипутскими столиками и такими же стульчиками. Помимо стандартных для того времени детских блюд типа манной каши и молочного супа с макаронами (макароны тогда сыпали во всё, что угодно, беспощадно), запомнились картофельные котлеты с киселём и жареные камбала или морской окунь с картошечкой. Ох, вкуснотища! Все было бы хорошо, но впечатление от еды портил обязательный рыбий жир, типа, от рахита (хотя рахитов я особо не наблюдал) — дрянь конченная!!! Столовую ложку раз в день, хоть ты тресни, но проглоти. Теперь без него как-то обходятся. Моды и запреты на еду меняются: в моём детстве все старались делать с сахаром — от тех же макарон до бутербродов и самогонки. А теперь сахар — белый убийца — вот тебе на!
Послеобеденный сон был обязателен, как восход солнца. Спальни были оборудованы в полуподвале, и родители могли умильно наблюдать как сопит их чадо в крошечных железных кроватках. Интересно тогда решалась проблема туалета: его просто не было в нашем привычном понимании, как не было и никакой канализации, впрочем, её не было ни у кого в городе. Взрослые ходили в специальную будочку, а дети — на горшочки, причем все решалось в одном помещении и для девочек, и для мальчиков — по финскому варианту. Летом на площадке те же горшки стояли у забора для всех желающих и — вынужден вас шокировать — они всегда были заполнены под завязку.
Предоставленные сами себе, дети, как правило без подсказок находили чем заняться и во что играть. Вот вам пример. Была у нас в садике одна девочка — Олечка (фамилию не скажу, хотя помню) — она считалась красоткой, и все мальчики за ней ухлёстывали. А только что прошел нашумевший тогда фильм «Человек-амфибия» — это 1961 год, мне 5 лет. И вот мы как играли? Оля была, естественно, Гутиэре, а на роль Ихтиандра первым вызвался маленький шкет Мишка Банин, но я ведь тоже хотел поихтиандрится, и дело шло к потасовке двух юных оленей. И вот тут мудрая, как змея, Олечка выдала соломоново решение: а пусть будет два Ихтиандра… Вот это да! Ну, кому бы такое пришло в голову?! Вот вам уровень мышления у 5-летней Клеопатры.
И мы с Мишкой, вполне удовлетворенные этим решением, кружились потом вокруг Гутиэре, размахивая руками (как бы плавниками) с завываниями в унисон к саунд-треку фильма. С Мишкой мы после этого стали друзьями, но его отправили после садика в другую школу и постепенно все забылось. А вот Олечка и в школе продолжала блистать вплоть до выпускного бала. Она еще оказалась и пятерочницей. Но классу к четвертому у меня сместились приоритеты: на первые места вышли фотография, шахматы, рыбалка, запойное чтение всего, где только попадались буквы и круглосуточный до одури дворовый футбол.
Тогда же, но уже зимой приключилась такая история. Шел я, как обычно в садик через улицу Крупской (а мы жили в районе «элитней» некуда — пересечение Ленина и Крупской). Морозяки тогда стояли — не чета нынешним. За мостовой был ряд магазинчиков — книжный (на втором этаже райбиблиотека), что-то там с селёдкой и кафе — не кафе, а вроде как «Пиво-воды» с двумя столиками внутри. С улицы окно в эту забегаловку было огорожено стальной трубой дюймового калибра, чтоб алкаши стекло не сразу могли разбить. На трубе на мою беду висела капелька воды, мимо которой я никак не мог пройти. Я её, естественно, лизнул…
Ну, а чё?! — меня забыли предупредить о таком коварстве, а физику мы еще не проходили (она с 6-го класса), вот мой язык и примерз к трубе. Наглухо! Стою, прикленный морозом к железяке, ору в рамках возможного из-за блокировки рта трубой. Собираются прохожие, некоторые наиболее сердобольные пытаются меня отодрать от трубы, язык рвётся, появилась кровь — я ору.
А что делать?! Хорошо, садик был рядом, через пару домов, и до них быстро донесся слух о необычайном происшествии. Прибежала тетенька с чайником кипятка и начала лить. Ну, не на язык, конечно, а рядом на трубу. Язык отлепился. Меня, зареванного, утащили в садик, обмазали окровавленную пасть зеленкой и компенсировали мои страдания горой конфет (прям, хоть каждый день прилипай). Несколько дней я ходил с зелёным ртом, все пацаны мне дико завидовали, некоторые говорили, что «можем повторить», но не повторяли, слабаки!
А язык мой с той поры стал очень болтлив — думаю, что заметно…
Старая графиня и старая комсомолка
В моем детсадовском возрасте и пару лет после — уже в школе — наша семья проживала на ведомственной квартире — в нарсуде. Дело в том, что бабка моя по отцу — Мария Васильевна — была на ту пору одной из двух районных судей, или, как их тогда называли — народный судья. Для советских времен может показаться противоестественным, но судей тогда именно выбирали на местных выборах, как шерифов в США. Да, конечно, это была креатура райкома-обкома КПСС, выборы были формальные и безальтернативные, но они были. Сейчас их нет, и судей кто-то назначает по своему вкусу. Наверное, они даже соревнуются между собой за мантию — кто больше подтянется, или кто больше выучит законов наизусть — не ведаю. Но у моей бабки мантии не было, только строгие юбка и кофточка.
Попробую описать как жили народные судьи в СССР при позднем Хрущеве и раннем Брежневе. Да, тут надо учитывать такой нюанс касательно меня лично: моя родная мать умерла, когда мне еще 4-х лет не было (это отдельная трагедия) и я ее, увы, не помню. И первые пару лет после ее гибели, пока отец снова не женился, я состоял как раз на попечении его и бабушки Марь Васильны. В основном, конечно, бабушки.
Понятное дело, что она шла на всё, чтоб я не осознавал свое сиротское положение и даже сама эта тема у нас была под запретом. Но вот только доброхотные тётки портили картину, когда, встречая меня на улице, они начинали умильно улыбаться, смахивая скупую слезу, и совали мне очередную конфету с шоколадкой: кушай, мол, кушай, сиротка, кто же тебе еще конфетку даст, ведь мамки-то у тебя нет…». Уж не знаю, как могла вызывать такую жалость вечно лоснящаяся рожа упитанного младенца, но факт остается фактом: в конфетах и игрушках я «как в сору» рылся. В детстве я был капризен и требователен, с успехом играя роль доминантного ребенка.
Как только бабушка успевала крутиться и по хозяйству (при полном и абсолютном отсутствии любых коммунальных удобств), и на непростой своей работе — она постоянно между делом от руки писала приговоры — уму непостижимо! Судите сами…
Жили мы реально в каком-то «котухе» (где сейчас бы породистых собак не стали держать) в здании суда еще дореволюционной постройки. Со двора к нам было крылечко (другое крыльцо служило единственным входом и выходом для осужденных, милиции и публики), по бокам два чулана, потом заваленное всяким хламом что-то типа неотапливаемой прихожей — там стоял наш рукомойник типа «Мойдодыр», но сама квартира начиналась за обитой рваными одеялами дверью. Сначала вправо узкий коридорчик-проход на кухню, из него дверной проем без дверей в комнату метров 13–14. В этой комнате обитал отец, а мы с бабкой на кухне, потому что там при тех лютых морозах было теплее — там была печка. Не русская, безразмерная, но обычная с чугуниной на пару конфорок — для готовки (летом готовили на керогазах), с топкой — это куда дрова засовывают, ниже поддувало — для регулировки подачи воздуха и выгребки золы. Над всем этим обязательная вьюшка, которую на ночь надо было обязательно задвигать, чтоб тепло не ушло, но и чтоб при этом не угореть. С обратной стороны в сторону отцовой комнаты была духовка.
Дрова нам заготавливали централизованно совместно со всем зданием суда — в суде были голландские печи с изразцами (это был старый деревянный купеческий дом с парадным крыльцом на улицу и даже при колоннах. Но эта парадная при Советах никогда не открывалась, почему-то все лезли со двора на крыльцо для прислуги и далее в покои), для чего существовал специальный истопник, он же конюх (и таки-да! — у нас во дворе жила настоящая лошадь), он же «жнец и на дуде игрец» — на все руки мастер, эдакий дядя Митяй, но о нём как-нибудь в другой раз. Но дрова из сарая и из полениц отец с бабкой таскали домой сами, уголь, кстати, тоже — без угля дров не напасешься. Меня же по малолетству лет до 8–9 к общественно полезному труду не привлекали, зато потом на мне отыгрались по полной.
Воду из колонки тоже таскали сами — по два ведра, которые стояли в холодной прихожей и зимой вечно обмерзали. Стирка была частая — в корыте. Вместо стиральной машины была доска «Амурские волны» — гофрированный цинковый лист в деревянной рамке — об него надо было тереть намыленное бельё. После такой стирки белье (и «черньё» тоже) надо было еще обязательно полоскать, что в моем детстве делалось в специальных мыльнях-купальнях с проточной водой, обустроенных на ручьях или на родниках. Особенно люто приходилось зимой — я сам не пробовал, но догадывался, какой это «кайф» в ледяной-то воде! Но никто не стонал, другой жизни мы не ведали: мероприятие веками отработанное и, в общем-то всем привычное и обыденное. Хотя сегодня, конечно, это полоскание в ледяной воде (да еще с обязательным битьём специальным валиком по жгуту из белья) выглядит дико.
С освещением (имеется в виду электричество) тоже было не все гладко. Если у отца в комнате под потолком висел шикарный абажур с обязательной бахромой, то у нас с бабкой на кухне почему-то была просто лампочка (ну очень часто перегоравшая) в традиционном капюшоне из газеты вместо плафона. Так тогда у многих было: то ли плафонов в продаже никаких не было, то ли денег на них жалели… С газетой было попроще, но она, правда, частенько начинала тлеть, а то и гореть, но это уже мелочь, лишь бы свет был. Но вот как раз электричества частенько и не бывало: свет пропадал на часы, а то и на всю ночь. Я так понимаю, сети были ненадежные и провода гнилые — они вечно рвались от снега и льда, да и просто от ветра.
Сидели тогда при свечах или с керосиновой лампой (а я еще не говорил — телевизоров не было тогда вообще ни у кого, первые появились году в 65-66-м). Красота: полумрак, за окном вьюга, в печи потрескивают поленья, а моя престарелая бонна-донна Маргарита Михална рассказывает мне сказки.
Я разве о ней еще не упоминал?! — Боже! — да весь этот рассказ посвящен именно ей и навеян воспоминаниями об этой загадочной, но доброй старухе из далекого дореволюционного прошлого моей многострадальной Родины.
Читателю, наверное, понятно, что бабуля моя — Мария Васильевна — народный судья и член КПСС-ВКП(б) с довоенным стажем, сталинистка до мозга костей обязана была быть по определению лютой атеисткой. А вот хренушки! Да, икон и священных книг у нас не было. Но в душе моей любимой бабки коммунистки-краснокосыночной комсомолки 20-х годов все равно таился тысячелетний православный нравственный закон, поневоле вбитый в её сознание десятками поколений богобоязненных предков. От него избавляются только конченые негодяи, особо расплодившиеся в последнее время, но мы не о них.
Городок наш, между прочим, известен был на Руси до октябрьского переворота как один из центров православия, таковым он остается и поныне. Но на ту большевистскую пору из двух десятков церквей и трех монастырей в городе действовала только одна, а в известном теперь на всю страну мужском монастыре тогда одновременно располагались: консервный завод, центральная больница с моргом, райпищекомбинат, детский дом № 3, несколько неведомых контор и даже пара-тройка жилых двухэтажных домов.
Вокруг единственной на район действующей церкви (типовой постройки середины XIX века) толпилось, в том числе, множество юродивых, нищих, убогих непонятного происхождения, а главное, мест проживания и источников пропитания. Власти смотрели сквозь пальцы на это «рваньё», а местные церковники тогда не ездили на «Поршах», а как могли поддерживали на плаву эту братию собственными трудами и подаяниями — за что их тогда и уважали. Ведь известно, где юродивый — там и Боженька! Среди этой толпы мнимых и реальных нищих попадались личности действительно неординарные, выброшенные судьбой и Советской властью на обочину социализма без пенсиона и места жительства. Такова была и наша Маргарита Михална.
Уж не знаю, как эту довольно вычурную старорежимную старуху зацепила моя Мария Васильна — большевичка и боец добровольческого батальона по обороне Воронежа от немцев в 1942-м, она же строжайший блюститель Уголовно-Процессуального кодекса, но это дореволюционное «привидение» стало появляться у нас все чаще. Марь Васильна, несмотря на суровую, даже можно сказать, неженскую наружность, в душе оказалась мягче воска (по себе знаю: я, как любимый внук мог из нее веревки вить) и легко откликалась на чужую человеческую беду. Оставаясь при этом судьёй, так сказать, «карающим мечом правосудия» — вот такие парадоксы выкидывает порой жизнь.
Маргарите Михайловне было уже за 80, то есть из гимназии она вышла еще в 19-м веке. Но в этой старухе была та самая утерянная нами горделивая стать, при которой невольно хотелось стать во фрунт и взять под козырёк. На голове она носила какую-то нелепую гимназическую шапочку, похоже, из давно облезшего обезьяннего меха (как мне тогда казалось), на плечах всегда красовалась белая кружевная пелерина-мантилья, под ней черный салоп, на ногах — традиционные для того времени боты. Она появлялась у нас вечерами эдаким видением из параллельного мира, из какого-то своего пространства, вся такая внешне строгая и правильная, но на самом деле совсем не страшная, а какая-то мягкая и лучистая.
Бабка моя, разумеется, подкармливала гостью, но деликатно и не назойливо, предлагая отужинать с нами (хотя мы все уже давно отужинали) — чтобы она не стеснялась. Иногда предлагала что-то из одежды, но не помню, чтоб Маргарита это брала. Потом они бесконечно долго пили чай и вели свои взрослые беседы. Я всегда сидел рядом с ними за нашим единственным круглым столом, покрытым жаккардовой скатертью с оленями и с бахромой по краям, сидел и слушал, раскрыв рот. Они говорили часто о вещах, мне, младенцу, неведомых, как инопланетные существа — о каких-то святых угодниках, о великомучениках, о несправедливости мироустройства, о бренности всего сущего…
Вру, конечно, это мне сейчас кажется, что об этом, а может, так и было. На самом деле они беседовали о более приземленных вещах: о старине, о том, как было и как оно стало… О религии, само собой — это последнее, что в жизни Маргариты Михалны оставалось. Моя суровая бабка, днем лепившая по 5 лет «строгача» за мелкую кражу в ларьке, получала, как бы, отпущение грехов от этой внеземной и вроде как никчёмной старухи, но у которой была неконтролируемая властями связь с вечностью, с космосом… Может, бабка моя хотела через эту Маргариту вымолить прощение у неведомых всемогущих сил за жестокость к ближнему, хоть и оступившемуся, к чему её обязывал Уголовный кодекс. В котором напрочь отсутствовали категории сострадания, сочувствия, сопереживания (вообще, приставка «со-» в русском языке самая многогранная, без неё наш язык был бы опустошенным). Эта старуха была для моей Марь Васильны как бы духовником и исповедником, который поймет и простит все прегрешения вольные и невольные.
Как и когда эту Маргариту Михайловну выбросили революционные волны-штормы на наш тихий берег не ведаю, но она прошлась своим мягоньким «оселедцем» по бабкиной душе, да и по моей тоже. Эта старорежимная графиня (ладно, просто дворянка) тоже души во мне, избалованном барчуке, не чаяла, таскала мне конфеты (в основном, дешевые монпансье в жестяных баночках) и учила меня житейскому уму-разуму (и бабку мою заодно).
Просто элементарным бытовым вещам: например, что нельзя сморкаться в скатерть (это шутка, я не сморкался в скатерть) и делать прочие мелкие, но мерзкие поступки; она говорила, что это стыдно, причем так, что второй раз повторять было не нужно. Например, что слизывать варенье с ножа — это, оказывается, неприлично и воспитанные мальчики так поступать не могут. Что надо при встрече говорить: «Здравствуйте», «Добрый день» и так далее… Она приносила неведомо откуда (из церкви, наверное, где ее хорошо знали и доверяли) толстенные старинные книги, еще с «ятями» и не церковные, а, например, «Сибирочка» какой-то неизвестной никому в СССР, но популярной в той, старой России писательницы Лидии Чарской. И мы все вместе рыдали над злоключениями девочки-сиротки в загадочной Сибири.
Она рассказывала мне наизусть сказки, которых ни в одной книге найти уже было невозможно и читала перед сном какие-то чудесные книжки с картинками, которые мне больше некому было почитать, а сам я еще не умел. Постепенно я засыпал на своем сундуке (кстати, постель мне была оборудована на древнем огромном сундуке, а бабуля спала на железной кровати с фигурными литыми грядушками на множестве тюфяков, а на стене и у нее, и у меня были прибиты все те же жаккардовые олени с бахромой).
А Марь Васильна с феей Маргаритой так и сидели со свечечкой и с рюмочкой бабкиной вишневой наливочки и продолжали свои беседы на темы, которые мне, советскому пацану — будущему октябренку и пионеру — еще рано было знать.
Маргарита Михална исчезла из моей и бабкиной жизни также тихо и незаметно, как и появилась. Подозреваю, что она просто покинула наш мир. А может, все было гораздо прозаичней: отец женился на местной молоденькой медсестре. Вместе с замужеством та получила по полной: стирку, глажку, готовку, уборку за всеми нами и плюс еще, в качестве бонуса — заботу и обслуживание избалованного барчука — то есть меня. Но она взялась за дело так рьяно, что я довольно быстро стал звать ее мамой. И звал ее так до конца — царствие ей Небесное!
Вскоре после этого бабке дали другую квартиру, попросторнее, но тоже без любого вида коммунальных удобств (в доме на две семьи), мы переехали, и тема с Маргаритой Михайловной как-то сама собой забылась и затёрлась.
Но я её помню и благодарен этой старой доброй фее из детских сказок.
Картошка-Фест
Рассказ посвящен картошке-кормилице.
Если при Хрущеве кукуруза была царицей полей, то картошка и при нем, и при всех последующих генсеках, включая Путина, — царицей стола! Невозможно представить, как жила Россия чуть ли не до конца 19 века без массового поедания картошки. О системе питания вкусной и здоровой пищей в СССР расскажу как-нибудь в другой раз, а пока по этой теме кратко и тезисно.
В советские времена (я имею в виду 60-е и 70-е годы) в структуре питания обычного среднестатистического советского человека преобладала такая триада: хлеб, макароны и она — царица стола — картошка. Хлеб был в буханках по 1 кг (сейчас по 650 грамм в лучшем случае) — белый и черный, который у нас называли «ржаным», а в больших городах «серым» — и белые пшеничные буханки, и булки-батоны. Хлеб был поразительно дешевым — 16 копеек за буханку (батоны немного дороже), дешевым до того, что многие заводчики свиней кормили их именно хлебом. От этого сало потом было совершенно «чумовым» по вкусу (в смысле — за уши не оттащишь и язык проглотишь) и толщиной в две ладошки. Но таких свиноводов бичевали в местной и центральной сатирической печати, взывали к их совести и обещали прибить к позорному столбу, ибо все столовые были облеплены плакатами типа: «Хлеб — всему голова», «Будет хлеб, будет и песня», «Хлеб — наше богатство» и т. п. Хлеб был дешевым не потому, что имелся такой уж его переизбыток (именно в правление Хрущева и на десятилетия вперед страна была вынуждена закупать зерно за границей), а оттого, что низкая цена поддерживалась госдотациями.
При социализме была загадочная перевернутая экономика, где «социально значимые продукты» типа хлеб-макароны-подсолнечное масло-сахар поддерживались на нижайшем ценовом уровне, зато предметы длительного пользования — бытовая техника, мебель и одежда в их числе (как ни странно) — стоили запредельных денег. Так искусственно поддерживался баланс спроса и предложения. Чтобы купить средний для тех времен холодильник «Бирюса», или радиолу «Рекорд», или диван-кровать нужно было отдать 3–4 месячных зарплаты (правда, можно было воспользоваться дешевым потребительским кредитом под 3 %). Только вот одновременно с этим существовал и жесткий дефицит всего и вся из техники, мебели и одежды (кроме ватников и галош). Ну, да, квартплата была символическая, лечение-образование на халяву, но у тебя не спрашивали, как тебе выгодней — тебя ставили перед фактом: живи как все и радуйся!
Макароны были двух видов: вермишель «Яичная» в пачках копеек по 40 и макароны «Макароны» серого цвета на развес и тоже где-то в эту цену. Последние были нарезаны в длину 25 см и имели внутренний диаметр 7,62 мм (калибр). Папиросы «Беломор», «Любительские», «Север» и даже «Казбек» имели тот же калибр 7,62 мм. И это неспроста (согласно легенде): в предельно милитаризованной стране все макаронные и папиросные фабрики в случае объявления военного положения мгновенно могли быть перенастроены на выпуск патронов для автомата Калашникова АК-47 все того же калибра 7,62 мм.
Теперь о картошке.
Мы жили в небольшом райцентре. Так вот, никогда и никто нам тогда в магазины картошку не поставлял, равно как и капусту, морковку, огурцы, яблоки, тыквы и всё прочее плодо-овощное. Всё и у всех (почти) было со своего огорода и, если не хватало, с рынка. Не могу отвечать за хозяина района — за первого секретаря райкома КПСС — мы с ним не общались, но вся остальная номенклатура в лице директоров предприятий, местных чиновников, судей-прокуроров и даже начальников милиции и местного КГБ — они все до единого выращивали для себя картошку (а также и всё остальное) на приусадебных участках и на огородах, нарезаемых всем желающим на близлежащих полях и лугах. О сёлах вообще молчу, там было натуральное хозяйство без вариантов: нет огорода — нет жизни, и никакие колхозные трудодни тебя не спасут.
У нашей семьи тоже был свой микроогородик во дворе суда (мы жили в здании районного суда), а постоянный участок под картошку и овощи нам нарезали на заливных лугах между городом и лесом. Картошку всегда сажали «на майские», то есть, в первых числах мая. Предварительно с погребов доставалась прошлогодняя семенная картошка (была она, как и обычная для еды размером с кулак), семена очищались от вылезших ростков и резались пополам, с тем расчетом, чтоб на каждой половинке обязательно были «глазки». К этой легкой работе привлекали и меня лет с семи.
До огородов добирались кто как: машин практически не было. Я имею в виду не только личные легковые — это было вообще нонсенс для 60-х годов, но и грузовиков с автохозяйств. Сами они, конечно, шофера и их начальство пользовались своим транспортом вовсю, а вот посторонним (кроме самых крутых начальников), официальный заказ несчастной полуторки не прокатывал — только за магарыч лично с шофером. Это для него почему-то называлось «колымом», он так «колымил» (может, от Колымы?). Вот кто жил относительно неплохо при социалистическом хозяйстве, даже при крайне низкой официальной зарплате рублей в 60–70.
У кого-то был мотоцикл, а если с коляской, так это было решение вообще всех проблем и с огородом, и с содержанием домашней живности — на нем можно было чёрта лысого увезти, особенно с любимой работы. А так основной вид транспорта — велосипед, как теперь в Бельгии, на нем можно было изловчиться и даже пару мешков картошки увезти. Ну, и самодельные тачки-тележки.
У нас же для судейских была льгота: у нас была не какая-то там машина, но натуральная живая лошадь, стоявшая на балансе в качестве тягловой силы в райисполкоме и отданная на попечение конюха дяди Митяя для обслуживания суда. Во дворе помимо навесов для дров и угля были старинной постройки красного кирпича лабазы еще с купеческих времен, в них и была обустроена конюшня. Там хранились все необходимые лошадиные аксессуары, как-то хомуты, оглобли, супонь, чересседельник… Ну, и сопутствующий хозинвентарь и средства передвижения: телега, дроги (телега-платформа), двуколка (двухколесная бричка), зимние сани простые и сани-розвальни, всякие плуга-лемеха и т. п. Да, еще, разумеется, запасы сена-соломы и овса.
Лошадь, а скорее всего это был мерин — точно не уверен и имени его не помню, но не важно: лошадь, да лошадь — была обычной беспородной деревенской скотинкой, но в жизни окружающих её людей она играла очень важную роль. Она (он) вечно в своем стойле что-то жевала и хрумкала овсом — для лошади овес — это как высокооктановый бензин для машины, а мы, пацаны исподтишка любили её подкармливать (почему-то это не поощрялось) хлебом, яблоками и сахаром.
Эта несчастная лошадь-мерин подвергалась между тем нещадной эксплуатации со стороны людей. Судите сами: постоянно кому-то требовалось и зимой, и летом что-то перевезти по хозяйству: шкаф там или сундук с приданым, или те же мешки со свеклой, а то и навоз на огород. Последнее чаще всего, с навозом у нас проблем не было. Хотя основная функция у этой несчастной скотинки — это доставка судей с заседателями в пригородные деревни на выездные сессии. 60-е годы, уже космические корабли вовсю бороздили Большой театр, а советские судьи тащились в бричке судить конокрадов. Дядя Митяй и сам роздыху не знал на такой работе и наша лошадь тоже, но Митяй хотя бы в магарычах купался, а мерин только в овсе. Как несправедлив этот мир!
Итак, посевная… Грузим картошку (ну, в смысле, взрослые, а я контролирую) в телегу и на поле. По прибытии дядя Митяй распрягает лошадь, но тут же «вставляет» её в какие-то оглобли с плугом на конце. Один из мужиков (или баб) берет нашего мерина под уздцы и ведет его вдоль будущей борозды, а сзади Митяй упирается в плуг: пласт плодородной после разлива Дона земли отваливается и туда надо кидать семя. И так через каждые 30–40 см. На следующем круге (в смысле, на обратном ходе) эта картошка автоматически засыпается соседним пластом земли.
Вернемся к картошке. Работа тяжелая, особенно для нашего несчастного коня. Его часто останавливают, давая передохнуть, «заправиться» овсом из торбочки и «испить шеломом воды из Дона». И так весь день. Коник обслуживал несколько судейских семей, мы были все, естественно, соседями по участкам. Вокруг на лугах тоже кипит работа, копошатся люди, как правило, все друг друга знают. Кое у кого тоже есть лошади — тоже от своих организаций, иметь лошадь частным образом было нельзя, но эти запреты как-то обходились и власть, установившая эти дурацкие законы, сама смотрела на их нарушение сквозь пальцы, понимая в то же время их абсурдность.
В основном, все сажают все-таки «под лопату», то есть, когда один ковыряет землю на штык лопаты, а второй (вторая) бросает картошку в ямку и тут же присыпает её землей. Не каждый раз получается «отсадиться» за один день. К тому же Митяя в эти горячие денёчки знакомые усиленно «магарычат» со всех сторон: чтобы тоже сажать «под лошадь» — это гораздо легче, к тому есть на ком тащить мешки с семенами, а не на своем горбу. Судьи, как старшие по «посадке» во всех смыслах — а это две дамы в возрасте (но тоже пашут, как и все) — нехотя разрешают Митяю использовать наше орудие производства на стороне, так как они сами, вообще-то, преступают закон: лошадь им выделена для разъездов, а не для их личных нужд, а также заседателей, секретарей и даже уборщиц.
Ладно. Картошку посадили. Между прочим, на тех же участках сажали кому что вздумается, не только картошку: свекла, тыква, кабачки — это для скотины; помидоры, капуста, огурцы — это для людей. Тогда колорадский жук до нас еще не добрался, поэтому за все лето надо было прогуляться на плантацию еще только один-два раза, чтобы прополоть от сорняков и «окучить».
Этим занимались, в основном, женщины, которым по жизни «не хватало» стирки, готовки, уборки, ухода за детьми, приусадебным участком и за домашней скотиной — всё это считалось не труд, а так — тунеядство, преследуемое по закону. Женщина должна была обязательно иметь еще и официальное место работы, сведения о которой в те благословенные и свободные времена заносились в личный паспорт гражданина Союза ССР.
И вот подходит конец августа-начало сентября. Наступает тот самый праздник «Kartoshka-Fest» — время уборки урожая картошки. Воскресный день — тогда был один выходной в неделю, — картофельные поля окрасились разноцветными пятнами — это сотни людей готовятся к празднику. Дядя Митяй опять впрягает нашего боевого коня в оглобли с плугом-лемехом, и они вдвоем шуруют по борозде.
Лемех вываливает из-под высохшей ботвы куст картошки, мы её подбираем в ведра и относим в мешки. Картошки всегда было много, крупная и это, несмотря на генетическое однообразие семенного материала — тогда из Голландии нам семена не привозили — работал плодородный после разлива Дона слой ила (как в Египте после разлива Нила).
То тут, то там начинали виться дымки костров — это жгли ботву и, одновременно, начинали печь в золе картошку. Да, такой нюанс: безлошадные ковыряли свою картошку вилами, что было очень тяжело и долго. Счастливые обладатели лошадей тем временем уже заканчивали с работой и принимались праздновать. Взрослые доставали водочку (это кто побогаче, она стоила 2,87 за пол-литра), а, в основном, мутный самогон, заткнутый газетной затычкой (он стоил всего рупь — у кого свойского не было), дети хлебали квас. И вот подходила картошка. Обугленная, раскаленная и невероятно вкусная, потому что со своего огорода, а к ней подавались обязательные огурцы-помидоры, лук, яйца и сало. Кое-где начинала наяривать гармошка и раздавались застольные протяжные песни и частушки не для детского уха.
Такой вот фестиваль. Мешки с картошкой грузили на подводу (безлошадные мучились кто с тачкой, кто с велосипедом). Наш несчастный мерин был вынужден делать несколько рейсов с грузом в смену (хоть и близко от дома, но все же…). Картошку сначала подсушивали во дворах (влажная сгниёт) и потом сносили в погреба на хранение — уже россыпью, без мешков. У нас, например, под всем зданием суда (это был старинный одноэтажный купеческий дом) находился гигантский подвал со стенами и сводами из красного кирпича, с них свешивалась мерзкая толстенная паутина (это какие-же тогда были паучищи?!). В закругленном потолке были вделаны огромные кованые кольца, мы пацанами были уверены, что это для пыток, но оказалось все гораздо прозаичнее — в старину за них подвешивали туши.
В подвале были обустроены перегородки-клети, чтоб хватило на десяток пользователей. Тут же стояли огромные дубовые бочки из-под пива с соленьями: бочка огурцов, бочка помидоров, бочка моченых яблок (разумеется, антоновка) и позже, к ноябрю, появлялась еще и бочка с квашеной капустой. Позже, потому что капусту под закваску надо срезать после первого мороза, тогда она слаще. И так было у каждого хозяина в нашем подвале. Да у всех!
Такое вот натуральное средневековое хозяйство. Собственно, в деревне тогда нуждались только в соли, спичках, мыле и сахаре. Всё остальное могло быть собственного производства, в том числе мебель (сундуки-лавки-полати и столы) и одежда. Но это уже отдельная «Песнь песней».
Игрушечный Дед Мороз и его окровавленные валенки
(Новогодняя сказка, рассказанная мне моей бабушкой — народной судьёй 30-х — 40-х годов).
Девочки Ната и Тата (так их звали домашние, а вообще-то они были Наташа и Таня) жили в одном городе, на одной улице и в одном доме, хотя и в разных подъездах. Они были подружками, вместе играли во дворе и иногда даже ходил и друг к дружке в гости. У Наты папа работал в НКВД, у него была синяя фуражка и синие галифе, блестящие сапоги, а на петлицах красовались целых две шпалы. Его отвозили на работу и привозили вечером сильно уставшего на черной блестящей машине. Мама работала в том же огромном здании с зарешеченными окнами, что и папа, но только в библиотеке. В здание никого посторонних не пускали, даже Нату. Мама возвращалась с работы рано — уже к обеду, который готовила домработница. А вот папу Ната видела редко и постоянно по нему скучала.
В нечастые выходные они любили гулять все вместе с папой и мамой по городу, папа покупал ей мороженое в круглых вафельках, воздушные шарики и катал на карусели. Иногда они обедали в ресторане, где родители пили шампанское, а Ната вкусный и искристый лимонад «Крюшон». На праздники папа обязательно брал их с мамой к себе на работу, откуда они все вместе шли в праздничной колонне сотрудников органов мимо торжественной трибуны. Папа нес портрет какого-то дяди в очках (папа называл его почтительно «товарищ Молотов»), а Ната только маленький красный флажок и шарик, но все равно она была счастлива.
В обычные дни Ната или играла во дворе с другими детьми, или гуляла с домработницей Люсей до газетного киоска и обратно.
У Таты папу звали Лев Давыдович, и он работал (или, как он говорил — служил) гримёром в местном театре. Без него ни один спектакль не обходился, и он пропадал в театре все вечера почти без выходных. Зато днем он был дома и занимался с Татой и двумя её младшими братьями Виленом и Кимом: он учил их читать. Вилен означало сокращенно Владимир Ильич Ленин, а Ким — коммунистический интернационал молодёжи. Тата уже умела читать, а братья учиться никак не хотели, они бегали по двору меж сараев (в квартире бегать было негде — она была маленькая — две комнатки в коммуналке с общей кухней и туалетом), с деревянными сабельками, изображая будёновцев.
Мама ходила на работу в редакцию газеты, где она исправляла чужие ошибки — она была корректором. Поэтому дети днем были на папином попечении, и он никак не успевал следить за всеми и при этом еще готовить на керосинке супчики и кашку с картошкой.
В то время прошло всего два года как Правительство разрешило праздновать Новый год и украшать в домах, учреждениях и на площадях новогодние ёлки. У Наты дома этот праздник еще не устраивали и пока не собирались (а то мало ли что…). Но вот недавно все они — и Ната, и папа с мамой — были на новогоднем празднике в клубе сотрудников НКВД имени товарища Ежова. Было очень шумно, весело, работали буфеты с пирожными, лимонадом и мороженым, играл духовой оркестр, и все танцевали. Дети чекистов носились по залу вокруг огромной нарядной ёлки, многие были в самодельных маскарадных костюмчиках сообразно эпохе: это были красноармейцы в будёновках, маленькие чекистики в галифе с сапожками и с пистолетиками в кобурах, девочки в красных косыночках с санитарными сумками через плечо. Настоящий Дед Мороз раздавал подарки: сладости (в том числе по несколько абхазских мандаринов) и игрушки: куклы и маленькие, но как всамделишние винтовки Мосина.
Неожиданно даже для самого себя и Лев Давыдович решил устроить Новый год у себя дома. Он притащил из театра большущую лапу от театральной ёлки, установил её в ведре с песком, и они всей семьёй принялись делать украшения: это были вырезанные из бумаги снежинки, раскрашенные гирлянды и цепочки, на ёлку вывешивались немногочисленные конфеты и орехи в золочёной бумаге. Но самое главное: у Татиной мамы каким-то чудом сохранились со старых времён очаровательная статуэтка святого Николая или Дедушки Мороза по-нынешнему, сделанная неведомым мастером из папье-маше и ваты и, кроме того несколько старинных игрушечных ангелочков с подвесочками, а ещё звёздочки и фигурки осликов, коровок и овечек — это богатство осталось из времен празднования Рождества Христова, что Советской властью категорически воспрещалось. Святой Николай был одет в синий расписной тулупчик, на ногах его были белые валеночки, на голове шапочка, носик у него был картошкой и почему-то красного цвета, в руках он держал мешочек с подарками и деревянный шестик-посох. Красавец!
На праздник у Таты кроме неё и братьев собрались Ната и еще две соседские девочки. Было тоже очень весело, мама раздала подарки — немного сладостей, по два яблочка и незамысловатые игрушки. Оказалось, что Лев Давыдович немного умел на гитаре, и дети под нее водили хороводы и подпевали песенкам про ёлочку и зайчика.
Нате со всего праздника больше всего запомнился и понравился маленький Дед Мороз, она очень жалела, что у них такого не было.
За Львом Давыдовичем пришли как раз в новогоднюю ночь. В коммуналку вломились старший наряда — сержант госбезопасности — и два его подручных, с ними были дворник и два соседа — понятые.
Теперь подробней кто такой Лев Давыдович. Его родной брат Яша сумел еще в 1919 году сбежать из Одессы в Болгарию от всего этого революционного ужаса. Яшу так поразила тогдашняя российская действительность, что он где-то с год пробирался всеми способами, без денег через всю Европу, чтобы уйти как можно дальше от всего, что он пережил. Пробирался, пока не упёрся в естественную границу континента — в Атлантический океан, оказалось, что это была Португалия. Яша со временем там освоился и — наивный интеллигент — пытался запросами через французское представительство в Москве разыскать брата (официальных отношений СССР с Португалией не было до 1974 года). К началу 30-х годов ему это удалось, и он начал посылать Лёве открытки на Рождество и Хануку с видами Лиссабона. Открытки эти оседали в спецотделе ОГПУ, а потом НКВД.
В 1937 на Льва Давыдовича завели дело в общей разработке троцкистской организации в среде театральных деятелей — так называемое дело «Центр троцкотеатр». Тогда шла подготовка к разгрому троцкистско-фашистских организаций в театрах. Операция завершилась в 1938 с арестом Мейерхольда как главаря Центра, но пока шло предварительное следствие перед предстоящим большим громким процессом, и поэтому НКВД «мелкой сетью» процеживали всякую подозрительную театральную «мелочь» — в надежде найти, раскопать неопровержимые улики и признания против московско-ленинградских главарей театральных троцкистов. Ну, и большой удачей для органов оказались Лёвины португальские родственники: это был несомненный португальский шпион.
Гримёр Шпильман Л. Д. на самом деле был не просто никчёмный безропотный еврей, а бывший командир эскадрона в Красной Армии у Тухачевского, с которым они вместе пытались освободить Польшу от панского гнёта в 1920 году. У Льва Давыдовича хранился наградной наган от самого Михаила Николаевича, нигде в Органах не зарегистрированный. Когда в театре начали бесследно исчезать осветитель, первая виолончель, декоратор и даже тенор Ленский из «Онегина», Лев Давыдович смекнул, что он — следующий. Когда той ночью начали ломиться в двери с воплями: «Вы арестованы, откройте!», Лев Давыдович отправил жену и детей в другую комнату, велев укрыться под кроватью и помалкивать, достал наградной наган с семью патронами и начал стрелять наугад сквозь двери.
С той стороны раздались вопли и что-то громоздкое рухнуло об пол. Это свалился прострелянный старший наряда, остальные рванули на улицу за подмогой. Пока их не было Лев Давыдович перецеловал на прощание жену и детей, наказав не забывать его, вернулся к ёлке и стал ждать. Бежать куда-либо было бессмысленно, особенно зимой, без подготовки, без «явок, связей и паролей». Обычный человек в те времена никуда не мог приткнуться незамеченным, государство контролировало всё. Пожалуй, кроме воровских хаз и малин.
Всего через несколько минут нагрянул усиленный наряд НКВД и начал наугад палить сквозь двери. С той стороны в ответ все равно прилетело четыре пули, задев одного стрелка. Когда всё стихло чекисты, проломив разбитые выстрелами двери, хлынули в комнату. На полу у опрокинутой новогодней ёлки лежал в крови бездыханный Лев Давыдович, сжимая в руке наган с пустым барабаном. Но фигурка святителя Николая упрямо стояла в луже крови, несмотря на вырванный рикошетом клок ваты из мешка с подарками и сломанный посох. Белые валеночки святого впитали кровь Льва Давыдовича. Убитого унесли.
Маму забрали наутро. Вечером в разорённую после повального обыска квартиру вошли две тётки в шинелях и забрали с собой детей. С тех пор Тата не видела ни маму, ни Вилена, ни Кима — детям дали другую фамилию и распределили по разным детдомам. Мама бесследно сгинула в лагерях жён изменников родине.
Натин папа сам не ездил на аресты и облавы — он же был начальник и руководил своими подчиненными. После разоблачения троцкистско-театральной организации, а главное, ликвидации португальского шпиона он получил большую премию, благодарность начальства, повышение по службе и третью шпалу в петлицы.
Вскоре папа все-таки принёс Нате так полюбившегося ей Деда Мороза. Его бурого цвета после крови валеночки пришлось закрасить черной тушью, поврежденный пулей мешочек с подарками снова набили ваткой, а посох сделали новый. Еще много-много лет этот Дед Мороз стоял под новогодней ёлкой в доме Наты: папа все же полюбил этот праздник и каждый раз его устраивал, приглашая к Нате детей и их родителей — своих сослуживцев. Ната выросла, у неё появились свои дети, но старенький Дед Мороз в черных валеночках и с отметкой от пули на мешке продолжал служить новым хозяевам верой и правдой.
Судьба Вилена и Кима осталась неизвестной, а Ната умерла в октябре 1941 от холода и голода — их детдом не успели вовремя эвакуировать, а немцы наступали быстро.
Хорошего дня!
Шлахт-Фест (праздник забоя свиньи или что ели в СССР)
Я обещал предоставить материалы о вкусной и здоровой пище в СССР во времена моего детства (это 1960-е годы) — вот они.
Есть величайшая советская кулинарная книга всех времен и народов с таким же названием: «Книга о вкусной и здоровой пище» (величайшая, как и всё в СССР — как нам тогда преподносили: от космических ракет и балета до пирамидона и женских рейтуз), впервые изданная еще до войны (до ТОЙ войны) и пережившая с десяток переизданий. У нас в семье была книга где-то 50-х годов: великолепный экземпляр с толстенным под кожу теснённым переплетом всего страниц на 500 и множеством цветных вставок из художественных фотографий разнообразных блюд и кулинарных изделий, в том числе консервов. О, какие там были картинки, фотки, и рецепты!.. — закачаешься. Я ребенком мог часам разглядывать это чудо, глотая слюнки. Иногда бабушка, долго порывшись в этих кулинарных джунглях накануне какого-нибудь праздника, выискивала там что-либо попроще (типа плова, или курицы в духовке с какими-то прибамбасами) и затем полдня священнодействовала у печи, готовя очередной изыск. Вот только исходных материалов порой категорически не хватало. Итак, что можно было тогда реально обнаружить на кухне, в кладовке и в погребе (холодильников еще не было) в советской семье в небольшом городке.
Далее кратко об ассортименте товаров в продовольственных магазинах — продмагах того времени.
Гастрономия мясная
Колбасы, окорока, ветчины, мясо копченое разных видов и мясо мороженое и парное, птица всякая, мясные полуфабрикаты и мясные консервы — всё это отсутствовало напрочь (возможно, появлялось солёное сало). Ни по талонам, ни по спискам, ни по заказам. Впрочем, иногда появлялась привозная полукопченая колбаса (в основном, только «Краковская» в кольцах), она делалась на предприятиях коопторга не по госценам и стоила поэтому неподъёмно дорого, её брали только на свадьбу и на поминки.
Гастрономия молочная
Сыры сычужные и плавленые (кроме закусочных сырочков), отечественные и импортные, твёрдые и мягкие, глазированные и сливочно-творожные — см. выше. Молоко только на розлив из фляг, а то и из цистерн в свою тару — по 20 коп. за литр. Очень дешево. Возможен в продаже творог и изредка творожные сырки.
Гастрономия рыбная
Была морская мороженая рыба типа хек-треска по 50–70 коп. за кило, реже и немного дороже окунь-камбала, появлялась и экзотика с неприличными названиями бельдюга и нототения, но их боялись и не покупали. Рыба это появлялась, в основном, зимой из-за отсутствия морозильников. Самый популярный вид этого раздела гастрономии была селёдка бочковая и в жестяных банках — маринованная, пряного посола, специального посла и просто солёная. Да, и еще её непременные и крайне популярные спутники килька и хамса — эти вообще по 27–30 копеек за кг. Селёдка стоила где-то в среднем 1,10 — 1,20 руб/кг, но перед употреблением её нужно было обязательно вымачивать, желательно в молоке (так рекомендовала упомянутая кулинарная библия) — так жёстко её солил изготовитель, чтоб не пропала, особенно летом.
Надо сказать, что несмотря на постоянный мясной дефицит рыбные блюда редко появлялись на столах, даже в столовых — не был народ приучен, а зря. Потом-то распробовали, но рыба или пропала, или стала стоить запредельных денег — как сейчас.
Консервы разные
Поделиться книгой: