Путешествие трех королевичей Серендипских [litres]

– Государь, когда ягненок был еще совсем махонький, его мать паслась однажды на поле, отошла далеко, и волк ее унес; случилось так, что сука, которую я держу, чтобы охранять стадо, на ту пору ощенилась, и я, не находя, как лучше вскормить ягненочка, приложил его к сосцу моей суки, и он так на ее молоке вырос, что я его, сочтя достойным вашего стола, заколол, поутру отнес вам и передал вашему мажордому.

Выслушав это, император начал и вправду верить, что эти юноши, имеющие разум столь возвышенный и достойный, наделены пророческим даром; и, отпустив пастуха, он вернулся к юношам и сказал:

– Все, что вы мне поведали, оказалось правдой, и я уверен, что по столь благородному и высокому качеству, как искусность в догадках, трех других человек, подобных вам, в целом свете не сыщешь. Но скажите, сделайте милость, какие приметы обнаружились нынче у вас за столом, чтобы по ним можно было представить все то, о чем вы мне поведали?

В ответ старший сказал:

– О том, сир, что вино, которое нам сегодня подали, сделано из винограда, выросшего на кладбище, я догадался по тому, что, едва выпив первый бокал, ощутил, как меня охватили глубокое уныние и меланхолия, хотя обыкновенно сердце человеческое от вина делается веселым и радостным; из сего я заключил, что вино, оказавшее на меня такое действие, не могло произойти из какого-нибудь другого места, кроме как с кладбища.

– А я, – прибавил второй, – съев несколько кусков ягненка и почувствовав, что во рту у меня чрез меру солоно и полно пены, понял, что ягненок был вскормлен не каким иным молоком, как только собачьим.

– И так как, сир, – продолжил третий, – я догадываюсь, что вы с великим нетерпением ждете услышать и от меня, как мог я угадать помыслы вашего советника, полного враждебности к вашей императорской особе, знайте, что, когда третьего дня вы рассуждали о наказании злодеев, а мы находились пред вами, я увидел, что ваш советник вдруг переменился в лице. Глядя на вас недружелюбно, он, охваченный жаждой, попросил испить воды, а ею обыкновенно освежают печень. Из этого я вывел заключение, что вы нанесли ему обиду не меньшую, чем казнь сына.

Император, понимая, что юноши в каждом случае говорили правду, весьма этим встревоженный, отвечал ему:

– Я более чем уверен, что дело обстоит именно так, как ты мне о том поведал, и что у моего советника в мыслях не что иное, как намерение меня убить в отмщенье за сына, которого я по его преступлениям справедливо приговорил к смерти. Но как может статься, чтобы я добился признания из его уст? Ибо я полагаю, что, даже подвергни я его жесточайшим мучениям, он мне ни слова не скажет; а не имея собственного его признания, я не смогу по справедливости его осудить. Зная, однако, что вы наделены прекраснейшим остроумием, я уповаю благодаря вам отыскать к сему средство.

– Средство, сир, – отвечал юноша, – под рукою, если вы изволите последовать моему совету. У вашего советника, как я слышал в разговорах, есть любовница, которую он весьма жалует и всякой своей тайной с нею делится. Если вы найдете способ дать знать этой женщине, что пленены страстью, так что чувствуете себя при смерти, и что нет ничего такого, чего бы вы ради нее не сделали, лишь бы она была снисходительна к вашей любви, поскольку у нее, как обыкновенно бывает с женщинами, волос долог, а ум короток и поскольку она почитает себя красивою, то легко уверится, что вы жаждете от нее любовного дара. Так как вы ее государь и владыка, я полагаю, она незамедлительно отдастся вам во власть, и таким образом, я уверен, обо всех кознях, какие ваш советник строит в сердце против вашей особы, вы сможете дознаться из его собственных уст.

Безмерно понравился императору совет юноши; найдя рассудительную и мудрую посланницу, он, изображая пылкую любовь к женщине своего советника, открыл этой посреднице свои помыслы и велел сей же час сослужить ему службу. Она, скорая в исполнении, улучила возможность остаться наедине с той женщиной и открыла ей волю владыки, сказав, что он легко мог бы получить ее в полную свою власть или казнив советника, или велев слугам ее похитить; так как, однако, это казалось бы поступком тирана, а не государя справедливого и человеколюбивого, он не хотел прибегать в этом деле к насилию, но только любезно просить ее, чтобы согласилась на его желание. Возлюбленная советника, слыша такие речи вестницы, обратила к ней бесконечные мольбы, чтобы та воздала владыке бесконечные благодарности за любовь, которую он к ней питает, присовокупив, что, будучи женщиной столь скромного звания, пребывает в великом изумлении, как это он устремил свои помыслы к столь низкому предмету, и что она тем не менее готова во всем ему угождать; но, будучи строго охраняема советником, видит к тому единственный способ, который готова открыть, если, однако, вестница сперва поклянется, что передаст ее слова одному лишь императору.

Вестница торжественно в том клялась, и женщина начала такую речь:

– Надобно тебе знать, что советник, в чьей власти я нахожусь, питает против императора, нашего государя, враждебное и жестокое намерение и обращает свои помыслы лишь к тому, как бы его убить, для чего приготовил отравленное питье и ждет случая учинить для императора пиршество, где и умертвить его; об этом замысле ведомо мне одной; и хотя я уже думала непременно известить императора о столь тяжком злодеянии, однако доныне мне не представлялось такого случая. Итак, объяви ему обо всем, предупредив, что, когда ему в конце пира, который задаст советник, поднесут хрустальную чашу с питьем, он ни в коем случае не должен ее принимать, затем что она будет растворена ядом; и пусть заставит испить из нее самого советника, дабы таким образом, наказывая преступление, лишить его жизни, а меня исторгнуть из рук злого изменника и впредь всегда располагать мною по своему желанию.

Посланница, внимательно выслушав все, что поведала ей возлюбленная советника, простилась с нею и, немедленно вернувшись к государю, изложила ему все по порядку. А так как в те дни он одержал большую победу над могущественным и великим королем, пытавшимся захватить его королевство, то помыслил, что ему представляется случай в знак радости о таковой великой победе наградить дарами главных служителей двора. Между ними первое место занимал советник, и император полагал, что, богато его одарив, даст ему повод исполнить давний замысел. Итак, сделав ему драгоценный подарок, он по такому случаю немного дней спустя был приглашен советником на царственный и великолепный пир. Войдя в покои советника и будучи им встречен с великим торжеством и весельем и одарен многими драгоценными и великими подарками, он сел за стол, уставленный яствами самыми изысканными; пир совершался с музыкою и пением, а когда подошло время убирать со стола, советник собственными руками подал королю хрустальную чашу ароматного питья, примолвив:

– Сир, так как вы, столь высокий и великий владыка, удостоили почтить пиршество смиренного вашего слуги, постарался и я по всей своей возможности приискать яства и кушанья, достойные вашей особы. Сего ради, велев составить этот напиток, подобного которому не обретается в целом свете, так как, помимо многих совокупившихся в нем свойств, которые долго было бы сейчас исчислять, нет ничего другого, лучше способного освежить человеку печень, я захотел предложить его вашей императорской особе.

Император, зная, что это отравленное питье, давно приготовленное советником, как поведала ему женщина, отвечал так:

– Тебе известно, что я не так давно осудил на смерть твоего сына за совершенные им преступления; и так как весьма вероятно, что из-за его смерти твоя печень разгорячена и распалена сверх меры, я был бы неучтив и оказал бы мало любезности, лишив тебя этого питья, которое может быть для тебя весьма благотворно: посему, принимая его с приязнью, я даю его тебе в дар, а что он тебе любезен, увижу, если ты немедленно выпьешь его в моем присутствии.

Весьма смущенный этими словами императора, боясь, что замысел его не будет успешен, советник тотчас отвечал ему так:

– Это, сир, напиток столь редкий и драгоценный, что, по моему суждению, он подобает не мне, а вашей императорской особе.

Но, возражая, что советник ему дорог и что он любит его как самого себя, так как прекрасно осведомлен о любви и почтении, какие тот ему всечасно выказывает, император сказал:

– Я знаю, что тебе нужно, а пожелай я отобрать у тебя это питье, это было бы недостойно моей приязни к тебе; и несомненно, что для тебя оно будет весьма благотворно, тогда как мне, чья печень отнюдь не разгорячена, никакой пользы не принесет.

Советник, видя, сколь настойчиво требует его господин выпить подаваемое ему питье, и боясь, не открылось ли его вероломство, сказал:

– Сир, я сам свалился в яму, которую готовил для другого; но так как я всегда знал в вас природную склонность к милосердию, то осмеливаюсь думать, что после того, как я дам вам предостережение, весьма важное для вашей жизни, вы отпустите мое прегрешение. Если вы осудили на смерть чьего-то сына, не следует позволять его отцу находиться при вашем дворе. Вы знаете, что сын мой по своим преступлениям справедливо приговорен вами к смерти, а я, несмотря на все ласки и дары, после того от вас полученные, никак не мог утолить тяжкую боль моей души, и не было такого, чтобы при виде вас не волновалась во мне вся кровь и мне не приходило на мысль предать вас смерти; и хотя я получил от вас несметные блага и почести, и хотя вы по справедливости осудили моего сына, все же я не по справедливости изготовил для вас это отравленное питье, думая, что таким образом надлежит мне отомстить за его смерть.

Услышав о жестоком замысле советника, император даровал ему жизнь и тот же час прогнал от своих очей и, отписав все его имение в казну, объявил, что в три дня ему надлежит покинуть пределы державы; и вознес Господу Богу бесконечную благодарность за избавление от такой серьезной опасности. Щедро вознаградив женщину, открывшую ему это вероломство, он выдал ее за одного из знатнейших своих баронов.

Вернувшись потом к юношам, он рассказал им обо всем, что случилось у советника на пиру, и, превознеся их похвалами, сказал:

– Я не сомневаюсь, что, будучи одарены столь великою рассудительностью и высоким разумением, благодаря которым вы умеете угадать столь многое и которыми вы спасли мою жизнь от рук вероломного и злокозненного советника, вы также в силах уладить одно важное дело, которое ныне меня занимает; и я знаю доподлинно, что вы мне в этом не откажете, ибо теперь узрел – в деле, касающемся до моей жизни, – великую любовь, какую вы ко мне питаете.

Они тотчас предложили свою помощь в любом деле, и он начал так:

– Древними философами этой державы, коих мои предместники неизменно весьма чтили, был открыт особливый вид зеркала, который они называли зеркалом правосудия: ибо оно обладало такою силою, что, когда двое вели тяжбу, судья заставлял их заглянуть в оное, и у того, чей иск был неправедным, лицо сей же час чернело, у того же, кто защищался по справедливости, сохраняло первоначальный цвет, и он возвращался от судьи победителем. Таким образом, не нуждаясь в иных свидетельствах благодаря силе, присущей зеркалу, мы жили в таком покое и мире, что эта держава подобилась самому раю. А тот, у кого от лживости лицо чернело, мог вернуться в прежнее состояние только одним способом: спустившись в глубокий колодец, там оставаться до сорока дней, поддерживая жизнь свою одним хлебом и водою. После такого покаяния, извлеченный из колодца и выведенный на люди, он исповедал свой грех и вновь обретал прежнее обличье. От страха пред зеркалом все жили в великом спокойствии, каждый довольствовался своим состоянием, люди занимались земледелием, страна всем изобиловала, любой бедный торговец или чужеземец, попавший сюда из других краев, возвращался на родину богачом; у врагов державы Господь Бог отнял все силы, и много лет всякий наслаждался веселой и счастливой жизнью. В ту пору жил мой дед, у него было два сына, мой отец и дядя, которые после его смерти оба притязали на власть, и отец вышел победителем. Его брат, ожидая случая отомстить, украл зеркало и, бежав с ним, принес в Индию. Там была королевою дева, которая вверила заботы о королевстве одному из своих советников. Этой деве мой дядя представил зеркало, поведав о его силе, которую, однако, за пределами нашего королевства не мог показать. Каждый день в столице этого края, расположенной на морском берегу, при восходе солнца показывалась над водой большая рука, выпрямленная, раскрытая, которая до самого заката не двигалась с места, откуда поднялась, а при наступлении ночи приближалась к берегу и, схватив человека, уносила его с собою в море; и она делала так постоянно. Из-за нее к тому времени погибло в том краю великое множество людей. От этого народ был в глубокой печали и унынии, и вот задумали отнести зеркало на морской берег и выставить напротив руки, в надежде, что оно, пожалуй, и подаст какую помощь. Исполнив задуманное, они получили вот какую выгоду: раньше рука уносила с собой каждый день по человеку, а теперь уже не человека, а коня или быка.

От утраты зеркала наше королевство лишилось былого благоденствия, и мой отец в нескончаемом желании вернуть его отправил к королеве посла, предлагая великие сокровища, буде она согласится оное возвратить, и побуждая ее к этому различными доводами, а особенно доказывая ей, что ее страна не может получить от зеркала никакой пользы, в то время как наше королевство вернулось бы к первоначальному благоденствию и покою. Но речи посла не возымели действия, и он, воротясь, сказал, что по выгоде, которую получило то королевство из замены человека конем или быком, коих рука ежедневно уносит с собою в море, королева не желает возвращать зеркало, разве только мой отец отыщет какое-нибудь средство против разорения, учиняемого этой рукой; но случись такое, что ее королевство избавится от бедствия, она с охотою вернет зеркало, затем что ее предки были в большой дружбе с нашими предместниками. Так как, однако, мой отец не умел найти против этого средство, к нам доныне не вернулось прежнее спокойствие. Зная, что вы – люди, наделенные высоким и благородным разумением, я уверился, что вы, если бы захотели оказать усердие, избавили бы то королевство от пагубной руки, а мне возвратили зеркало, то есть покой и благоденствие моей державы. А если пожелаете это исполнить, обещаю сделать вас обладателями великого богатства.

Выслушав речи владыки и уразумев его нужду, юноши, коим оказал он много учтивостей и почестей, немедля обещали ему отправиться в Индию и не возвращаться больше пред его очи, если не привезут зеркала с собою. Безмерно этим обрадованный, император, дав им в спутники нескольких первейших своих баронов, отправил их в Индию, а после их отбытия, уповая непременно получить зеркало благодаря тонкой проницательности юношей, провождал жизнь самую счастливую; премного наслаждаясь музыкой и песнями, он со всех концов своей страны велел прийти отменнейшим певцам и музыкантам: одаряя их по-королевски, в садах и парках проводя с ними дни напролет, он с бесконечным нетерпением ждал возвращения юношей.

Случилось в те дни, что один купец, оказавшийся там со своими товарами, услышал о великой отраде, которую владыка находит в музыке и песнях, и о больших дарах, какими за них награждает. Имея с собой рабыню несравненной красоты и превосходного искусства во всяком роде музыки, так что она в этом занятии превосходила любого другого, он дал об этом знать императору; тот немедленно его позвал, приказав привести девушку, чье имя было Дилирамма, пред его очи, дабы удостовериться в великих ее дарованиях в музыкальном искусстве, и приказ был исполнен купцом без всякого промедления. Девица, облеченная в подобающие одежды, явилась со своим хозяином пред Берамо. Тот, видя редкостную ее красоту и слыша сладостную ее музыку и пение, был жестоко уязвлен любовью и, отсчитав купцу немалые деньги, купил ее; он облек девушку в богатые и пышные одеяния, воспламененный безмерной страстью, и всякий раз, как бывал свободен от дел государственных, желал пребывать с нею безотлучно.

Однажды случилось ему отправиться с ней вместе на охоту, и встретился им олень; император, обратясь к Дилирамме, сказал:

– Видишь того оленя? Я хочу теперь же поразить его стрелой, но скажи, в какое место мне его уметить: куда ты укажешь, точно туда я его поражу.

Она отвечала ему:

– Сир, я более чем уверена, что вы, будучи превосходным лучником, поразите оленя в любое место, куда ни пожелаете; но если вам угодно, чтобы я указала, какую рану ему нанести, мне было бы отрадно видеть, как вы, уметив этого зверя, пронзили ему ногу и ухо одною стрелою.

Дилирамма просила в уверенности, что это дело невозможное и владыка никак в нем не преуспеет. Но Берамо, наделенный благородным и высоким разумением, обещав немедленно исполнить просьбу девушки, взял в руки самострел[12] и, выстрелив, угодил пулей в ухо оленю. А когда тот от боли начал, как обычно поступают неразумные животные, чесать ухо ногой, владыка, без промедления взяв лук, пустил стрелу и пригвоздил оленю, все еще чесавшемуся, ногу к уху. Все его бароны пришли в бесконечное изумление, усмотрев в этом высокую и тонкую изобретательность Берамо. Он же, с веселым лицом обратясь к девушке, сказал:

– Что скажешь, Дилирамма? Как по-твоему, исполнил я твою просьбу?

Она же, улыбаясь, отвечала так:

– Я уверена, государь, что такой удар, не обмани вы одновременно оленя и меня этим самострелом, никак нельзя было бы совершить: но с помощью обмана, который вы употребили, любой умел бы пригвоздить оленю ногу к уху.

При этих речах император, которому показалось, что она говорила слишком дерзостно и что честь его запятнана, в особенности потому, что ее слышали знатнейшие бароны его двора, хотя и был жестоко поражен любовью, однако же, распаленный внезапным и пламенным гневом, уверившись, что не может иначе восстановить свою честь, приказал своим служителям немедленно раздеть девушку и, связав ей руки за спиной, отвести в лес неподалеку, где бы ночью ее сожрали дикие звери. Слуги, исполнив все без промедления, привели в чащу бедную девушку, полную скорби, и, предав ее на волю зверям, вернулись к императору с известием, что приказ его исполнен без упущений. Услышав это, Берамо, тяжко мучимый любовью и гневом, возвратился, полный скорби и уныния, в город.

Между тем Дилирамма, со связанными руками оставленная в лесу при наступлении ночи, безудержно рыдала и, препоручая себя Богу, озиралась, с какой стороны явится зверь, чтобы ее сожрать. Так шла она и наконец выбралась на проезжую дорогу, и по милости Божией вышло так, что караван купцов, после заката солнца шедший к жилью неподалеку, услыхал плач девушки, находившейся в столь жалостном положении. Самый старый из них, пойдя на голос, приблизился и увидел ее: юная и прекрасная, она внушила ему величайшее сострадание; развязав ей руки и покрыв одеждой, он привел ее с собою в дом, где, вопрошая, кто она и какого рода занятий, как и кем была раздета и связана и по какой причине попала в такую беду и несчастье, ничего другого не мог от нее добиться, как только того, что занятие ее – музыка. Велев хозяину подать лютню и дав ее в руки девушке, он, слыша сладость и изящество ее игры и пения, был поражен; и, плененный ее искусством, принял ее как дочь и увел в свои края.

Между тем Берамо вернулся в город, а так как любовь в нем возобладала над гневом, раскаялся, что так жестоко поступил с девушкой, и, решив приложить все силы к тому, чтобы отыскать ее, позвал к себе тех же слуг, которым приказал отвести ее в чащобу, и велел, чтобы они, большим отрядом сев на коней и хорошо вооружившись ради защиты от диких зверей, немедленно вернулись в лес, где им надлежало приложить все усердие, чтобы отыскать девушку, развязать ей руки и, облекши снова в платье, привести к нему. Слуги, скорые на исполнение, не мешкая сели на коней и отправились в путь. Они усердно искали ночь напролет по всему лесу, но не могли найти Дилирамму, которую забрал купец. На другой день вернувшись к императору, они известили его, что хотя усердно разыскивали ее по всей чаще, однако не добились успеха, а как тот край был полон дикими зверями, все уверились, что ее и правда съели.

Опечаленный этим несчастьем, как никто и никогда на свете, удрученный великой меланхолией, император был поражен тяжким недугом, лишившим его сна, так что никакими снадобьями не могли его исцелить. Снедаемый скорбью, он с часу на час ожидал смерти. Именитейшие бароны его державы, безмерно удрученные и унылые, собравшись вместе и держа совет, решили: так как врачи не могут возвратить их владыке здоровье, лучшее, что можно сделать, – поддерживать его пищей до возвращения трех братьев из Индии, куда те отправились, чтобы вернуть зеркало. Тогда-то, по общей уверенности, братья, обильные разумением, найдут способ исцелить болезнь Берамо.

А юноши, прибывшие в Индию, накануне вступления в столицу вместе с баронами, их сопровождавшими, известили королеву, что согласно договору, заключенному между ней и Берамо, тот послал людей, надеющихся сыскать верное средство против руки, так жестоко разорявшей ее королевство. Исполнив это, они вернули бы зеркало своему владыке; и так как ради этого дела они обретаются подле ее города, она может распоряжаться ими как ей угодно.

Эта новость, принесенная королеве, доставила ей такую отраду, что, учинив великое празднество, она отправила именитейших своих баронов с великою пышностью встретить юношей за добрых десять миль от города. Прибывшие пред очи королевы и радостно ею принятые, юноши были препровождены в роскошнейший дворец, где был приготовлен богатый пир и где они, совлекши с себя дорожное платье, уселись за стол с баронами королевы. После мудрых бесед о разных предметах, так как час уже был поздний и юноши устали от долгой дороги, с любезного позволения королевиных служителей они отправились почивать.

Наутро, когда они поднялись спозаранку, их посетили советники королевы от ее имени и потчевали тончайшими винами и разными дорогими яствами; выслушав долгий рассказ о вреде, какой чинит эта рука в здешнем краю, юноши отвечали:

– Император Берамо, желая вернуть зеркало, находящееся в распоряжении вашей королевы, по уговору, ею предложенному, послал нас в эти края, дабы мы, избавив сперва ваше королевство от великого вреда, непрестанно причиняемого рукой, что ежедневно является из моря, вернули зеркало императору.

Советники, сказав, что королева весьма довольна и что по избавлении от бедственной руки зеркало им отдадут без промедления, покинули юношей, получив приказ завтра поутру вернуться, дабы вместе с юношами пойти на взморье, где те устроят так, чтобы эта рука впредь не показывалась и никакого вреда ни в каком углу этой страны не чинила. Эта новость, разнесшись по городу, всякого привела в невероятную радость и восхищение; зная, что заутра юноши должны выйти на взморье, ночью несметное множество народа прибыло из города на место, где должны были объявиться братья. Утром советники, сопровождаемые всем двором, отправились ко дворцу, где жили юноши; и, пришед все вместе на берег при восходе солнца, они увидели, как рука, выпрямленная, раскрытая, выходит из моря. Тут старший брат, немедленно став против нее и подняв руку, выпрямил и показал указательный и средний палец, а остальные три держал прижатыми к ладони. После этого рука, доселе причинявшая столь великий ущерб, тотчас погрузилась в море, и никто ее больше не видел.

Народ, присутствовавший при этом зрелище, пришел в великое изумление, а королеве немедленно возвестили обо всем случившемся. Безмерно радостная и довольная, она поручила встретить юношей, бывших еще на берегу, с великим торжеством и честью при городских воротах, наказав, прежде чем они вернутся в отведенный им дворец, явиться пред ее очами. Скорые в исполнении приказа, они, вернувшись в город, отправились в королевский дворец и явились к королеве. Она же, с великою честью и торжеством их приняв, любезно просила, чтобы удостоили открыть ей великий секрет, с помощью которого показали таковое чудо. Юноша, изгнавший оную руку, желая удовлетворить просьбу королевы, удалился с нею от присутствовавшего народа, так чтобы людям нельзя было слышать его речей, и сказал:

– Надлежит вам знать, мадам, что, едва увидев нынче утром раскрытую руку над морем, я подумал, что это должно означать вот что: если бы нашлись пять человек, разделяющих одно намерение, их было бы довольно, чтобы овладеть всем миром; и так как она хотела, чтобы это поняли, а до нынешнего дня не нашлось никого, кто мог бы сие разгадать, она непрестанно чинила столь великий ущерб и разор вашему народу. Я с помощью Божией это уразумел и, став на берегу, поднял напротив нее руку, выпрямив указательный и средний палец, а все остальные подогнув к ладони, и заставил ее со стыда погрузиться в море, так что впредь она не покажется. Она желала выразить, что пять человек, разделяющих одно намерение, могли бы сделаться владыками всего света, я же показал, что она обманывается и что для такого великого предприятия не пяти, но только двух человек, согласных в своих желаниях, было бы довольно.

Эти слова внушили великое изумление королеве, понявшей, что юноши наделены благородным и глубоким разумом. С ее позволения они вернулись в свой дворец, сопровождаемые знатнейшими из придворных.

Когда же советники собрались вместе с королевой, дабы обсудить возвращение зеркала Берамо за оказанное благодеяние, старейший из них сказал:

– Нет сомнения, что, насколько доныне видно, юноши избавили наш край от великого злосчастья; но кто поручится, что рука раньше или позже не возвратится и мы не окажемся в прежнем положении? Мне кажется, прежде чем отдавать зеркало, нам надо серьезно размыслить.

На эти слова королева отвечала:

– Мы не можем и не должны нарушать обещание, данное Берамо, но у меня есть прекрасное средство, чтобы эта рука больше не тревожила наш край, и вот какое. Блаженной памяти король, мой отец, который оставил меня владычицей столь великого государства, прежде чем уйти из нынешней жизни, кроме множества прочих наставлений, сказал мне: «Доченька, так как после моей смерти королевство отойдет тебе, я уверен, что многие государи и великие владыки, лишь бы его получить, испробуют все средства, чтобы на тебе жениться; так как, однако, королевства укрепляет и сохраняет не только сила, но и благоразумие, я велю тебе не брать в мужья того, кто не сумеет отгадать хотя бы одну из двух загадок (которые он мне тогда и поведал). Но, найдя того, кто сможет истолковать тебе одну из них, ты должна выйти за него замуж». Так как я думаю, что эти трое юношей-братьев по благородному их виду должны быть сыновьями какого-нибудь великого государя, пусть один из вас пойдет и принудит их под клятвой открыть их родословие: если, как я полагаю, обнаружится, что они высокого происхождения, я постараюсь сделать своим мужем того из них, кто сумеет истолковать одну из двух загадок, поведанных отцом моим королем. Думаю, это легко исполнится, затем что они наделены глубоким разумом и обильной мудростью; и тогда, если один из них останется со мною вместе владычить государством, нам не надобно будет больше бояться, что рано или поздно рука опять причинит нашему народу какой-нибудь вред.

Предложение, сделанное королевой, весьма понравилось советникам, и один из них на другой день отправился к юношам. Проведя с ними немало времени, он в долгой беседе объявил им, что, так как они избавили этот край от бедственной руки, что могло произойти только благодаря глубокому разумению и мудрости, королева весьма желает знать, кто они таковы и чьи дети, и любезно их просит о том поведать. Но юноши, дотоле никому не желавшие открыть свое происхождение, отвечали, что они – три сына бедных людей невысокого положения, по случаю оказавшиеся при дворе Берамо. На эти речи советник возразил, что ни королева, ни кто-либо другой этому не поверят, как из-за их благородного вида, так и из-за великой мудрости и учености, и прибавил:

– Поскольку мне, воистину, трудно будет поверить, чтобы вы были сыновьями бедных людей невысокого положения, дабы по этому поводу ни я, ни кто другой больше вам не докучал, благоволите принести клятву, что сказанное вами – правда. Ибо, когда я доложу, что ваши слова скреплены клятвой, им, я знаю, безоговорочно поверят.

Видя, что их принуждают к клятве, братья, уединившись и посовещавшись, рассудили, что надлежит открыть правду, и, приблизившись к советнику, с клятвою открыли, что они сыновья Джаффера, короля страны Серендипской, и поведали обо всем, что доныне с ними приключилось.

Услышав об этом, королева, радостная и довольная без меры, уверившись, что, как скоро она возьмет в мужья одного из юношей, ее страна непременно будет навсегда избавлена от бедственной руки, велела им на другой день предстать пред ее очи и сказала:

– Как доныне я оказывала вам высочайшее почтение ради тонкой вашей проницательности и обильного знания, а также ради великого блага, принесенного моему королевству, которое вы избавили от разора, причиняемого рукой, так ныне, когда вы мне открыли, что вы сыновья столь великого государя, я, узнав, что с такою мудростью в вас сочетается благородство крови, почитаю и уважаю вас паче всех прочих; а так как в силу договора, заключенного между мной и Берамо, я обязана вернуть ему зеркало, я не должна и не желаю изменить моему слову. Посему, как только вы захотите, чтобы я вам его вручила, будет по вашему желанию. И так как не может быть, чтобы вы, будучи столь знатного рода, не были вместе с тем наделены и высокой учтивостью, я хочу просить у вас еще одной милости, достойной вашей великой мудрости и учености: но прежде, чем открыть вам, в чем она состоит, я желаю, чтобы вы обещали, что мне не откажете.

На это юноши отвечали, что готовы исполнить любое ее приказание, и она молвила:

– Когда я была еще девочкой, прежде чем блаженной памяти отец мой король ушел из нынешней жизни, я слышала много раз, как он со своими баронами обсуждал, возможно ли, чтобы человек за день съел целую кладовую соли, однако он так и не смог найти того, кто на это способен. Зная вашу проницательность и мудрость, я полагаю, что вы сумеете разрешить для меня этот вопрос, о чем я любезно вас прошу.

В ответ на эти слова второй брат сказал:

– Мадам, так как я вижу в вас великое желание, чтобы эта загадка была решена, я скажу вам, что съесть целую кладовую соли в один день – дело удобоисполнимое и что я вызываюсь это совершить, как только вам будет угодно.

Исполненная великого изумления пред глубоким разумом юноши, королева приказала своим баронам назначить испытание на следующий день. Повинуясь ее приказу, они поднялись рано поутру и, отправившись во дворец юношей, привели их в кладовую с солью; здесь остановившись, приказали служителям немедленно отпереть двери. Те тотчас исполнили приказ; юноша вошел и, смочив слюной кончик пальца, коснулся соли, поднял несколько крупинок и съел; и, обернувшись к баронам, сказал, чтобы велели снова запереть кладовую, затем что обещание, данное королеве, он целиком исполнил. Все, придя в великое изумление, объявили ему, что нельзя поверить, чтобы таким поступком он выполнил обещание; юноша же вновь сказал, что-де пусть возвестят королеве о том, что он сделал, и что он сам отменным образом объяснит свои действия. Извещенная о том баронами, она приказала, чтобы юноша явился во дворец. Приведенный к ней и спрошенный, как надобно понимать, что он, съев четыре крупинки соли, исполнил свое обещание, он отвечал, что всякий, кто не смог бы уразуметь, что входит в обязательства дружбы, съев с другом столько соли, сколько он положил себе в рот в кладовой, не постиг бы этого, даже съев всю соль, сколько ее собрано в десяти кладовых, не то что в одной. Поэтому он уверен, что целиком сдержал слово.

Этот ответ пришелся весьма по нраву королеве, ибо отец научил ее, как разрешить эту загадку; воздав хвалу тонкой проницательности юноши, она молвила:

– Остался еще один вопрос, и если вы сможете мне его разгадать, я почту вас не людьми, но богами.

– А в этом, – отвечал младший брат, – позвольте мне, мадам, дать вам удовлетворение, когда вам будет угодно.

Она приказала, чтобы заутра он явился в королевский дворец, и когда в урочный час он предстал перед королевой, она велела всем выйти из покоев, оставив при себе только первого советника и юношу. Открыв ларчик, она вынула пять яиц и, обратившись к юноше, сказала:

– Вот, как вы видите, пять яиц, а нас в этой комнате только трое. После того как два ваших брата дали в моем королевстве столь высокие доказательства своих способностей, если вы сумеете разделить между нами троими поровну эти пять яиц, не разбивая их, я осмелюсь утверждать, что трех других человек, равных вам разумением, не сыскать в целом свете.

– Ничтожную задачу, – отвечал юноша, – возлагаете вы на меня, мадам, – и, взяв яйца из руки королевы, три положил перед ней, одно дал советнику, одно оставил себе и сказал: – Вот мадам, три равные части, и ни одно не разбито.

Она же объявила, что не в силах этому поверить, если он не даст объяснения; тогда юноша, испросив у нее прощения, сказал:

– Части равны вот почему: ваш советник и я имеем по два яйца каждый в штанах, а вы – ни одного; потому из тех пяти, что вы мне дали, три я вручил вам, одно – советнику и одно оставил себе, так что их стало по три у каждого, и я разделил их между нами тремя по справедливости.

Такой ответ пришелся весьма по нраву королеве, и хотя она несколько покраснела, все же выказала юноше свое одобрение. С ее позволения он вернулся во дворец к братьям. Она же, оставшись со своим советником, сказала ему, что, так как Богу Всевышнему было угодно, чтобы эти юноши, сыновья столь великого короля, оказались в ее королевстве и умели так находчиво разрешить предложенные им вопросы, которым доныне не нашлось среди многих ни единого отгадчика, она рассудила за нужное, следуя отцовскому совету, попробовать взять одного из них в мужья; и, хотя все трое наделены глубоким разумением, ей всех больше по нраву тот, который с такой дивной мудростью разрешил загадку о соли. Советник одобрил это решение, она же наказала ему назавтра встретиться с юношами, дабы, изложив сначала совет отца, открыть желание королевы и от ее имени просить в мужья того, кто истолковал загадку о соли. Во исполнение ее приказа советник, встретившись с юношами, изложил им волю королевы, от ее имени прося в мужья того, кто умел истолковать вопрос о соли. Объятые великим изумлением, они не в силах были поверить, что советник говорит правду, и, сначала посовещавшись изрядное время меж собой, решили согласиться на столь высокое супружество. Позвали советника, и тот, кто был избран в мужья, сказал: так как королева явила им столь великие знаки любви, он расположен угодить ей, при этом принося от своего имени и от имени братьев бесконечную благодарность. Так как, однако, по справедливости надобно известить короля, их отца, обо всем произошедшем, хотя он их и выслал, они рассудили за нужное отправиться в свои края, как послушные сыновья, дабы осведомить его обо всем, и с его одобрения тотчас вернуться для свадьбы. Выслушав таковое их решение, а также согласие на брак, королева, велев им явиться к ней вместе с советником, тайно обменялась с юношей клятвами и приказала не мешкая отдать им зеркало, дабы они, отнеся оное обратно в согласии с ее обещанием Берамо, могли отправиться в свои края, где известили бы короля о браке и с его благословением вернулись торжественно справить свадьбу.

Итак, зеркало было вручено юношам, и они, безмерно веселые и обрадованные, получив от королевы дорогие дары, отправились в путь и в скором времени прибыли в страну Берамо. Тот, узнав, что они вернулись и зеркало с ними, хотя и был плох от своего недуга, однако немного обрадовался при мысли, что люди, наделенные, как ему ведомо, столь глубоким разумением, смогут найти средство против его злосчастья.

Когда юноши прибыли в столицу, первый советник явился пред очи императора и, первым делом поцеловав ему руки и выказывая великое сокрушение о его болезни, поведал без упущений о том, что зеркало благополучно возвращено, и о том, как показали себя юноши в стране королевы и как они объявили себя сыновьями Джаффера, короля Серендипского, и о браке, какой был потом предложен. Выслушав это, Берамо велел немедленно привести их к себе и, принеся бесконечную благодарность за возвращенное зеркало, поведал о злосчастье, приключившемся с ним из-за Дилираммы, и просил их, чтобы удостоили своим разумением и ученостью отыскать какое-нибудь лекарство от тяжкой его болезни. Ибо, если они не смогут ему помочь, он несомнительно уверен, что в короткое время покинет нынешнюю жизнь, затем что до сего часа не нашлось человека, который сумел бы подать лекарство против сего недуга.

Когда он кончил свои речи, юноши выказали величайшую скорбь о его болезни, и старший сказал:

– И от этого злосчастья, государь, я надеюсь, мы скоро отыщем средство, и вот какое: недалеко от города у вас есть весьма обширная и приятная равнина. Если вы хотите вернуть прежнее здоровье, надобно, чтобы вы велели выстроить там семь прекраснейших дворцов, по-разному выкрашенных, в которых вам надлежит водвориться на целую неделю и спать в каждом из них одну ночь, начиная с понедельника.

– Кроме того, – сказал второй, – отправьте семь ваших посланцев в семь областей света, откуда они должны доставить вам семь девиц, дочерей величайших государей, какие там обретаются; с сими девицами, поместив их по одной во дворец, вам надлежит провождать эту неделю в сладостных и любезных беседах.

А когда тот закончил речь:

– Прикажите также, – прибавил третий, – чтобы в семи главных городах вашей державы был отыскан лучший тамошний рассказчик, который, в каком бы из них ни обретался, должен явиться пред ваши очи, дабы вы, выслушав от них какую-нибудь прекрасную повесть, с щедрыми дарами отпустили их на родину.

Берамо распорядился, чтобы три совета, данные юношами, были безотлагательно исполнены; начали строить дворцы, и случилось так, что все семь были завершены одновременно. Когда они были готовы, велено было их богато убрать и в каждом поместить по девице и рассказчику, после чего император по совету юношей приказал в понедельник поутру отнести себя в паланкине в первый дворец. Поскольку тот был разукрашен серебром[13], император захотел, чтобы сам он и все его домашние были облечены в серебряное платье. Там, улегшись на прекраснейшем и богатом ложе, затем что был слаб и изнурен недугом, он велел привести к нему девицу, с которой провел долгое время в разнообразных и отрадных беседах; когда же пришел вечерний час, велел кликнуть рассказчика. Явившись пред королевскими очами, тот получил от одного из советников повеление рассказать какую-нибудь прекрасную повесть. Он немедленно повиновался и, сперва поцеловав руки императору, начал рассказ.

* * *

Был некогда в земле Бекер[14] мудрый и рассудительный император-мусульманин, у которого было четыре жены, одна – дочь его дяди, а три другие – дочери великих государей. Так как он был человек великой учености, то имел обыкновение оказывать одаренным людям многую учтивость и великие знаки любви. Всякий раз, как он слышал, что кто-то из них оказался в его стране, он воздавал им честь великолепными и щедрыми дарами. Посему подле него всегда находилось великое множество таких людей, с которыми, когда выдавалось у него время, свободное от государственных дел, он толковал о разных достойных предметах. Однажды, беседуя с одним замечательным философом, который почитался человеком бесконечных знаний, о прекрасных и чудесных делах природы, он попросил его поведать о каком-нибудь удивительном явлении, в уверенности, что по летам собеседника, уже почтенным, и по обильной его учености ему доведется услышать нечто достопримечательное.

И он не обманулся, ибо философ, желая ему угодить, сказал:

– Сир, так как я вижу в вас столь сильное стремление узнать о какой-нибудь дивной тайне природы, я намерен рассказать вам о том, удивительней чего я во всю свою жизнь не видел и не слышал. Несколько лет назад мне случилось быть в западных краях, куда я отправился ради изучения неких предметов, ибо знал, что в тех местах есть много людей, наделенных высоким и благородным разумом. Меня сопровождал один мудрый и многознающий юноша, с которым я путешествовал из города в город. В пути мы обыкновенно вели беседы о достопримечательностях природы, и однажды он сказал, что знает секрет диковинней всякого другого. Это было вот что: всякий раз, как ему было угодно, он, убив животное любого вида, мог несколькими словами, произнесенными над мертвым телом, переместить в него свой жизненный дух, оставив собственное тело лежать замертво, так что убитое животное оживлялось его духом. Оставаясь в нем, сколько ему заблагорассудится, он, вернувшись в теле животного к своему и произнеся над ним те же слова, снова входил в него своим жизненным духом, так что неразумное животное падало мертвым, как раньше, а он возвращался в первоначальное свое состояние. Это казалось мне невозможным, и он, видя, что трудно меня в том убедить, дал мне доказательство, учинив это в моем присутствии. Вовек не видавший большего чуда, я был охвачен самым пламенным желанием узнать, как это делается; того ради, войдя с ним в дружбу, непрестанными просьбами добился, что, по долгом времени преподав мне эту науку, он удовольствовал мое желание.

Когда философ кончил свой рассказ, император сказал:

– Как ты меня в том убедишь без доказательств, если я считаю такое невозможным?

– Давайте же, – отвечал философ, – устроим опыт, чтобы вам легко было в этом удостовериться. Велите сей же час принести сюда какое-нибудь неразумное животное, чтобы я дал вам узреть все своими глазами.

Император тотчас велел сыскать воробья и вручил его философу; тот, задушив его и бросив наземь, прошептал над ним несколько слов и вдруг замертво повалился на землю, а воробей, ожив, принялся порхать по комнате; по долгом времени он вернулся к трупу философа и, почирикав над ним немного, воскресил философа, сам же упал мертвым, как прежде.

Император, придя от этого в безмерное изумление, как прежде и сам философ, загорелся пылким желанием постичь такую тайну: он любезно просил философа, и тот, не умея отказать столь великому государю, открыл ему все без утайки. Завладев таким дивным секретом, император почти каждый день приказывал принести ему какую-нибудь птицу и, убив ее, водворялся в ней своим духом, оставляя тело лежать замертво; нарезвившись вволю, снова возвращался духом в свое тело и воскресал, оставив птицу мертвой. С помощью этого искусства проникнув в помыслы многих своих вассалов, он, наказывая злодеев и обильными наградами наделяя добрых, подарил своей державе нерушимый покой.

Об этих занятиях проведал его советник и, зная, как высоко ценит его государь, однажды в беседе с ним рассказал, как приметил таковое его искусство, и, напоминая, что по милости императора осведомлен о всяком его секрете, разлился в бесконечных просьбах раскрыть ему и этот. Император, любивший его весьма сильно и потому расположенный оказать любую услугу, всему его научил; советник немедленно испытал свои силы, и стало ясно, что он отлично усвоил науку.

Однажды, когда они с господином отправились на охоту и далеко разъехались с прочими спутниками, они встретили и убили двух олених. Советник, приметив отличный случай исполнить коварное намерение, долго им таимое в сердечной глубине, сказал императору:

– Сир, отчего бы нам, раз уж мы так удалились от своих спутников, не войти нашим духом в этих двух олених и не побродить забавы ради по этим зеленым холмам?

– Конечно, – отвечал император, – ты подаешь отменную мысль: не может того быть, чтобы мы не получили великого удовольствия от такой затеи.

С этими словами он спешился и, привязав коня к дереву, подошел прямо к мертвой оленихе и, сказавши тайные слова, перебрался в нее своим духом, оставив свое тело мертвым на земле. При виде этого советник, тотчас спешившись и не заботясь привязать коня, направился к мертвому телу императора и, тоже произнесши тайные слова, оставил свое тело мертвым на земле, перебрался духом в тело императора и, вскочив на его коня, вернулся к спутникам. Когда он в обличье государя направился к городу, всякий оказывал ему почтение, словно истинному императору. По прибытии в королевский дворец он спросил у многих баронов, нет ли вестей о советнике, и так как не нашлось никого, кто бы его видел, он, выказывая великую скорбь, сделал вид, что думает, будто тот, отдалившись от спутников, был сожран каким-нибудь диким зверем.

Теперь, правя и распоряжаясь державой, он делал все, что делал обыкновенно подлинный император: но так как Всевышнему Богу не угодно, чтобы ложь долго оставалась сокрытой, случилось так, что, предаваясь любви с тремя женами своего господина, он пожелал иметь любовь еще и с тою, что была дочерью дяди императора. И когда на четвертую ночь по возвращении с охоты он лежал с нею, ей показалось, что он ласкает ее иначе, чем было в обыкновении у государя. Зная, что ее господин владел секретом, как перебраться духом в мертвое тело любого животного, и вспомнив, что советник после охоты больше не объявлялся, она, будучи женщиной отменного разумения, тотчас догадалась, какой тут обман и что за несчастье приключилось с императором. И хотя советник владел телом государя, она немедля поднялась с кровати, не подавая вида, что разгадала его коварство, и сказала:

– Сир, незадолго до того, как вы легли со мною, я видела великое и ужасное виденье, о котором мне запрещено сейчас вам поведать. Из-за него я приняла решение впредь вести непорочную жизнь и потому смиренно прошу вас оказать мне милость и больше не ложиться со мною. Если вы не удостоите внять моей просьбе, я скорее убью себя, чем уступлю вашим желаниям.

Эти слова доставили мнимому императору величайшее неудовольствие, однако, безмерно пылко любя эту женщину и боясь, как бы она с собою не покончила, он впредь воздерживался с ней ложиться; и, так как это оставалось под запретом, довольствовался одними взглядами и беседами, за всем тем исполняя в державе все прочее, как подобает подлинному и прямому государю.

Что же до императора, то он, превращенный в олениху, пораженный всякого рода злосчастьями, много преследуемый оленями и не раз жестоко битый прочими дикими животными, от таких невзгод рассудил за лучшее бежать, удалившись от всех других зверей, и бродить в одиночестве. Однажды он наткнулся в полях на попугая, недавно умершего, и, подумав, что будет провождать жизнь менее тягостную, если переберется духом в тело птицы, сказал над ним слова, имевшие таковую волшебную силу, и тотчас, оставив олениху мертвой на земле, сделался попугаем и вместе с многочисленной стаей других попугаев наткнулся на птицелова из столичного города, который расставил тенета для ловли птиц. Помыслив, что если он даст себя изловить, это может помочь ему вернуться в первоначальное обличье, он устроился на том месте, где сеть бы его накрыла, и позволил охотнику поймать и его вместе со многими другими птицами. Помещенный с прочими в объемистую клетку, когда птицелов снова ушел расставить сети, он, будучи наделен смыслом и разумом, потянул клювом палочку, которой запиралась дверца, и, открыв ее, дал всем птицам выпорхнуть, сам же один остался в клетке. В скором времени птицелов воротился на место, где поставил клетку, и, видя, что птицы разлетелись и все его дневные труды впустую, горько опечалился. Когда же он подошел запереть дверцу, чтобы оставшемуся попугаю нельзя было вылететь, тот принялся ободрять птицелова мудрыми и рассудительными речами. Птицелов, весьма этим изумленный, ибо ему казалось невозможным, чтобы едва пойманный попугай умел говорить столь разумно, совершенно утешился при мысли, какие деньги за него выручит. Продолжая с ним беседовать и видя, как благоразумно тот отвечает, он снял сети, сложил их и немедля направился с попугаем в город. По дороге разговаривая с ним о многих вещах и примечая, с каким здравомыслием и рассудительностью эта птица держит речи, он уверился, что заработает на ней великое богатство.