Жажда мести

— Откуда ты знаешь? — Волгину захотелось, чтобы вернувшаяся девушка хлопнула дверью и отправилась домой. Но Таня заявила, что созвонилась с подружкой, и та может появиться через час-два, так как ехать надо с другого конца Москвы, и они могут продолжить веселую пирушку. Волгин пытался объяснить, что ему сегодня надо уже отправляться в общежитие, но остался, и, мило беседуя, они допили вино. А когда Борис с Татьяной уединились в смежной комнате, Волгин решил исчезнуть, но, к сожалению, его чемоданчик находился в занятой комнате.

Борис, оставшись наедине с Татьяной, сразу почувствовал, как податливо ее тело. Он стал ее целовать испытанными порхающими поцелуями в лицо, шею, стараясь вызвать в ней ответные движения, и чувствовал, что ему это удается. Она ждала счастливого момента, и ноги ее то и дело в нетерпении переступали на полу и старались прильнуть к его ногам.

Волгин ходил по комнате от окна к двери, чертыхаясь, и с большим нетерпением ожидая, когда ему позволят взять чемоданчик. Он думал о том, что сначала должны быть объяснения, тонкие, нежные чувства и воздыхания, и уж потом страсть — как буря.

Вспомнилось, как он подглядывал за девчонками, моющимися в бане. Это было интересно, захватывающе и даже поэтично. «Сейчас она выскочит оттуда — и айда, — подумал Волгин, поглядывая на дверь со злостью и слушая доносившиеся оттуда шорохи. Но в этот момент неожиданно распахнулась дверь, и его глазам предстала картина — совершенно обнаженные Татьяна и Борис…

Волгин отпрянул от дверного проема и, чертыхаясь, захлопнул дверь. В волосатом, крупном Борисе, ворочающемся на любовном ложе и худосочных ногах Татьяны он увидел нечто омерзительное.

— Володь, что такой хмурый? — в дверях стоял, расправив широченную волосатую мускулистую грудь, Борис. — Я думал, ты ушел. Как хорошо, что ты не ушел. Дай-ка, вон вино осталось, выпью. Пусть она пока оденется, — он прикрыл дверь и вышел в комнату без ботинок и в одних трусах. — Тут, понимаешь, такое дело, ей надо срочно домой, обещала родителям прибежать пораньше, а мы с тобой еще свободны пока.

— Ну и что? — спросил Волгин, надувшись.

— Поговорим.

— О чем?

— Но ты теперь понял, что это такое? Сегодня познакомился…

— Где мой чемодан?

— Вон в той комнате. Может, у меня переночуешь, я один, а завтра поедешь. А? Хочешь. Сейчас покушаем.

— Нет, надо устроиться сегодня, а завтра уж я хочу с утра купить тетради.

— Гляди, еще наживешься в общаге своей. — Борис принялся закрывать дверь на ключ. — А что ты ничего не спрашиваешь о ней?

— А что спрашивать? Ничего нового, — спокойно и с долей иронии отвечал Волгин, перекладывая чемодан из одной руки в другую.

— Но ты-то думал, что в первый раз она со мной не ляжет? Честно только. Конечно, когда она увидела мою великолепную грудь, все и решилось. Посмотри, какая волосатая и тут же — все! Она отвести взгляда не могла! Но я тебе скажу, до меня она многих имела, честно говоря: шлюха! Я, конечно, с ней больше встречаться не буду, не для меня такая.

Они, беседуя, вышли к центральному телеграфу. Потемнело; на улицах горели фонари; свет автомобилей рассеивал густую темноту над городом. Возле гостиницы «Националь» стояла девушка в коротенькой юбчонке и темной кофточке с длинными рукавами и кого-то ждала.

— Смотри, — сказал Волгин многозначительно. — Стоит!

— Обыкновенная шлюшечка. Если бы у нее еще личико было плохое, что бы она заработала? — цинично произнес приговор Борис и оглянулся.

В метро они остановились и поболтали еще немного.

III

В общежитие Волгин приехал поздно, около полуночи. Вахтерша, немолодая, заспанная женщина, кутаясь в теплую кофту и зевая, взглянула на студенческий и молча пропустила. В коридорах, несмотря на поздний час, группками стояли студенты и о чем-то судачили.

В комнате стояли две кровати, на них громоздились свернутые матрацы, белья он не нашел. На вахте та же самая немолодая женщина, зевая, не глядя на него, сообщила, что белье «милай, ты мой, получишь завтра у кастелянши».

Он не огорчился. Подумаешь, приходилось ночевать с целью экономии без белья в общем вагоне, на самой верхней полке. Он с легкостью, развернув матрац, бросился на кровать и, задрав ноги на спинку и положив руки под голову, уставился в потолок. Нет, что ни говори, а жизнь приобретает для него новое направление. Он вспомнил экзамены, как он шпарил по памяти целые куски из романа Льва Толстого, расположение к себе преподавателей.

Спать не хотелось вовсе, хотя и устал от сегодняшних событий. Он с брезгливостью вспомнил происшедшее в квартире Бориса.

Утром проснулся, все также лежа на спине, с занемевшими, заброшенными за голову руками, вытянулся, потрескивая суставами, и глянул на часы: семь часов.

В студенческой столовой на первом этаже, в тесном помещении с декоративными колоннами и легкими столиками на алюминиевых ножках завтракали всего трое. Он взял себе манную кашу с маслом.

После завтрака Волгин отправился на Моховую. В деканате толпились студенты первого курса, разглядывая друг друга, знакомясь.

Предстояла поездка в подшефный колхоз на уборку картофеля. Руководителем группы первого курса назначили Людмилу Октавиановну. Отъезд в колхоз «Первомайский» назначен был на третье сентября. Волгин с осторожностью поинтересовался у секретарши в деканате, когда выдадут стипендию, на что она ответила:

— «Колхозникам» сегодня и выдадут, остальные подождут.

Он получил стипендию, очень обрадовался, чувствуя себя настоящим богачом, купил мороженого и присел на лавку, что под липами. Он наблюдал за дверью своего факультета и ел мороженое, жизнь казалась удивительной. В колхоз так в колхоз, что тут такого, если необходимо. Как приятно радоваться каждой мелочи, находя удовольствие в любом занятии, чувствовать себя настоящим философом, тем Диогеном в бочке, которому завидовал сам Александр Македонский. За этими размышлениями и застал его Борис Горянский, неожиданно появившийся после обеда.

Он сразу приступил к делу:

— Как дела, Володь? Что такой грустный? В колхоз, что ли, собрался?

— А что я должен бегать и прыгать? Сижу, хлеб жую. — Он внимательно поглядел на Бориса, стараясь рассмотреть его лицо, пытаясь понять, что же произошло со вчерашнего дня. Но Борис с веселым видом принялся рассказывать о девушке, которую он вчера «прикадрил» возле «Националя», и уже успел переговорить с ней по телефону и назначить свидание.

— Постой, постой, а что же Таня? — озадаченно спросил Волгин.

— А что Таня? Ничего Таня. Ты думаешь, я ей что-то должен?

IV

Кандидат филологических наук Людмила Октавиановна Самсонова имела репутацию человека, знающего цель, к которой надо идти и идущего к ней с целеустремленностью Наполеона или героического Павки Корчагина. Она была женщиной своего времени: умной, красивой, строгой в отношении с мужчинами, партийной, знавшей толк в людях, правильно оценивавшей собственные возможности. Ей исполнилось тридцать три года. Была замужем, но мужа никто из сослуживцев не видел. Активно готовилась к защите докторской, занималась общественной работой.

Третьего сентября она явилась на сборный пункт к высотному зданию МГУ, одетая в длинную толстую, серого цвета юбку, затянутую в талии, и такую же толстую шерстяную кофту и грубые ботинки.

Волгин заметил ее издали и поздоровался.

— Здравствуй, Володя, — сказала просто она. Самсонова уже всех ребят и девушек в студенческой бригаде знала по имени, и здесь, на работе, с ними она была на «ты». — Ты что ж один? Не обзавелся друзьями?

— Нет пока еще, — ответил Волгин и залез в автобус. Ее внимательный взгляд скользнул по нему с головы до ног. Он присел у окна. Людмила Октавиановна карандашиком ставила галочку напротив фамилии прибывавших.

Он и не заметил, как тронулся автобус.

Часа через два они приехали на место. Колхоз «Первомайский» находился недалеко от Истринского водохранилища.

Было три часа дня, когда студенты устроились по своим местам и отправились обедать бесплатно в колхозную столовую.

После обеда она позвала студентов к себе, разбила их на «пятерки», назначила командиром одной из пятерок Волгина.

Первое, что сделала Людмила Октавиановна: убралась в своей комнатушке, разложила вещи. Она задумалась о муже, полковнике государственной безопасности, о своей жизни. Она дала в свое время себе слово: никаких связей на стороне с мужчинами! Как только выясняется, что существует интимная связь у какого-нибудь успешно идущего вверх ученого или чиновника, лучший предлог подставить ему ножку — написать об этом анонимку. Затем она вспомнила Волгина и почувствовала, почти физически ощущая, что все у нее катилось по плану именно до тех пор, пока не встретила человека, который мог ответить на ее чувство. Как только Самсонова увидела его на экзамене, она стала замечать за собой, что постоянно думает о любви, и поняла, что никогда не любила, а ее жизнь с мужем, который месяцами пропадал в командировках, к любви не имеет никакого отношения. Но Самсонова также понимала: она, замужняя женщина, у нее хорошо оплачиваемый муж, о котором в университете начальство наверняка знает по докладной первого отдела, иначе не имела бы она такого уважительного к себе отношения.

Вечером, когда солнце окрасило в розовый цвет все небо, она сидела на скамейке под разлапистой ивой у реки и думала о Волгине. Студенты затеяли игру в волейбол, и одна из девушек пронзительно кричала — когда бежала подхватывать мяч. Волгин одиноко прохаживался вдоль речки. Самсонова, заметив его высокую фигуру, отметила, что он предпочитает уединение. Вечером она пригласила всех руководителей «пятерок» к себе и предупредила, что завтра в восемь завтрак, в девять — начало работы. Когда совещание окончилось, спросила у Волгина:

— Вам нравится здесь?

— Деревня и деревня, — отвечал спокойным голосом он. — Коровы, гуси, куры.

— А женщины? — поинтересовалась она.

— То есть те, которые бабы, они везде одинаковые.

— Не скажи, — неожиданно для себя с игривостью проговорила Самсонова. — Женщины везде разные.

— Не знаю, — уронил он.

— Вы откуда сами-то?

— Из Сибири.

— Я просто интересуюсь. Понимаешь, ребята из глубинки более приспособлены к жизни, хотя условия жизни в столице лучше, а поскольку бытие определяет сознание, а человека формирует социальная среда, то, выходит, кругом одна провинция, даже в правительстве, и я не могу объяснить это.

— А что объяснять. У сельских ребят есть желание жить лучше, меньше развращены роскошью, что тут понимать…

— Интересно, — удивленно сказала она. — Я не думала…

— Что думать, так ясно, иначе быть не может, воля определяет все.

— Выходит, чувства ничего не решают?

— Нет, они тоже часть воли, и чувства — это как бы ветер над землей, а ветер — тот же воздух для жизни.

— Как все просто, — засмеялась она и, подняв глаза, встретилась с широко распахнутым взглядом юноши. — Идите, а то вон уже оглядываются, о чем мы так долго беседуем.

— Да пусть, — сказал он, но все же направился к речке, прошел скошенное поле; за рекой открывалось широкое зеленое пространство с красивыми округлыми рощицами, освещенными заходящим солнцем. Он подумал о красоте, к которой питал пристрастие, о том, что ему со студентами действительно скучно и что когда заходящее солнце освещает поля и рощи, особенно явственно ощущается красота здешних подмосковных мест.

«А ведь она необыкновенно красива; лицо ее так мило, как эта земля под заходящим солнцем, — подумал неожиданно он о Самсоновой и засмеялся своей мысли, соображая, как бы поизящнее выразить при случае ей эту мысль. — У нее очень белое лицо и очень черные волосы. Черноволосые женщины всегда самые таинственные. В них — энергия любовной страсти, оборотная сторона которой — ненависть! А тонкие белые пальцы рук — словно затаенный код любви, будто музыка одухотворенной страсти». — Все в ней его притягивало. Она — сама птица любви.

V

Было еще только семь часов утра, когда она проснулась; в соседней комнате, где спали студентки, из-под двери тянулся легкий холодок раннего утра. Самсонова сделала зарядку и пошла чистить зубы. Ей очень хотелось до подъема ребят приготовиться, одеться, привести в порядок волосы. Она часто вставала рано, лишь для того, чтобы навести красоту. Но когда она вышла к умывальнику, то увидела — вдоль реки маячила знакомая фигура Волгина, время от времени взмахивающего руками, словно он собирался взлететь.

Она вернулась в свою комнату и принялась в окно наблюдать за Волгиным. «Он какой-то очень взрослый и серьезный, — подумалось ей. — Совсем не похож на обычных наших студентов-щелкоперов». При воспоминании о нем в груди забилась трепещущая жилочка, и она поняла: он ей нравился!

«Нет, — сказала она себе, — чушь какая-то, я не могу влюбляться, я не девчонка сопливая. Он сказал, что воля — главнее. Я же очень сильная и сила воли у меня есть».

Она направилась будить девочек, которые, в свою очередь, должны будут разбудить ребят, а затем все вместе отправиться на завтрак в столовую.

В девять приступили к работе. В предыдущие поездки Самсонова, используя свое право руководителя, не работала и ходила от одной бригады к другой, присматривалась, делая замечания студентам. В этот раз, сама не зная почему, принялась вместе со студентами собирать еще вчера вывороченную из земли картошку.

После работы Самсонова отправилась на реку, присела на берегу и заплакала. Она вспомнила свое первое знакомство с лейтенантиком Николаем Свинцовым в парке культуры имени Горького. Лучше бы в тот день они с подругой не пошли гулять в Нескучный. Как только они поженились, начались его командировки за границу. Вначале он сопровождал советские делегации в капиталистические страны, затем начал там оставаться — все чаще, а потом не появлялся иногда по полгода. Она имела только одну возможность узнать что-нибудь о нем — позвонить по данному ей Николаем телефону, чтобы на том конце провода ответили спокойно, бесстрастно:

— Товарищ Свинцов находится в служебной командировке.

Образ жизни Людмилы Октавиановны диктовал принцип поведения: все для работы! Работа — тот самый щит, с которым она пройдет по жизни. Но ей хотелось обычного женского счастья, когда можно положить на плечо друга голову и сказать: мне хорошо с тобой. Она вступила в партию, защитила кандидатскую.

Лишь однажды приехавший из длительной командировки муж, узнав, о ее вступлении в партию, предложил поспособствовать ей для поездки в длительную командировку за рубеж, на что она ответила решительным отказом:

— Пошел ты со своими командировками!

Это вырвалось само собой, и раскрывало ее истинное отношение к нему.

Она почувствовала себя так, словно душа жила отдельно от нее. «Если бы жизнь продолжалась вечно, то можно было бы все принимать, каким оно есть», — думала с горечью она и, обернувшись, заметила стоявшего позади нее Волгина. Ей показалось, что он чем-то взволнован.

— Что случилось, Володя? — спросила она.

— Ничего особенного, смотрю на вас.

— А мне показалось, что ты какой-то растерянный. Все нормально?

— Конечно. А что может случиться? — удивился он, не сводя с нее глаз. Он видел лишь ее глаза, и даже не глаза, а синий свет в них.

— Садись, Володя, — предложила она, внимательно глядя на парня. — Тебе тут не грустно? Скажи, почему ты именно на филфак поступил?

Он замялся.

— Я хотел поступить на журналистику, чтобы выразить себя: человек рождается, чтобы выразить себя. Вот и все мои честолюбивые мысли.

Солнце висело круглым раскаленным красным шаром низко над землей, и при таком освещении юноша был особенно красив.

— Вот как. Но ведь выразить себя можно по-разному. Гитлер вон войну начал — себя выразил, а Герострат храм сжег — тоже себя выразил, можно поднять народ на борьбу за свои права, как Ленин, тоже выразить себя для счастья других?

— Да, счастье счастью — разница большая! Вот некоторые и рождены — только любить. И тут они себя выразят. Это их счастье. Счастье — это как большая дырявая корзина — сколько в нее воды не лей, все равно она вытечет и в землю уйдет.

Она подумала: «Какие у него ясные, светлые мысли, значит, и сердце его тоже доброе, светлое».

Ее вдруг охватил панический страх, что она не сможет подчинить свои чувства. Зачем он остановился позади нее и какие чувства владели им? Она ничего не могла понять.

Желания человека просыпаются, как лепестки цветов при восходе солнца, — лишь стоит солнцу выглянуть, как бутончик цветка зашевелится, распахиваясь миру. Так и чувства человека. Людмила Октавиановна чувствовала, как в ней просыпается желание любить.

Ночью Самсонова встала с постели и вышла на улицу, стараясь загасить свое волнение прогулкой по росе. В одной ночной рубашке прошлась к реке. Стояла тишина в округе; ни слова нельзя было сказать, ибо, казалось, услышат шепот на том конце деревни. Она сбросила рубашку и, подняв над головой руки, медленно погрузилась в воду. «Наедине с собой и с природой человек способен ощутить гармонию и разобраться в своих чувствах».

— И все-таки он интересно рассуждал, — сказала она себе вслух.

Самсонова заулыбалась, вспомнив, как оглянулась и как увидела стоявшего за спиной и смотрящего на нее в упор студента Волгина.

Она чувствовала, что ее желания затаились в ней. Нет, она не думала о своем муже, он давно перестал ее интересовать. Она теперь знала, что делать. Конечно, развод — дело сложное и хлопотное, и может даже опасное. Как-то муж намекал, что один его коллега подкараулил жену во время свидания с любовником и пристрелил.

Она оделась у себя в комнате и снова направилась к реке. Вдруг она заметила Волгина на берегу и повернула обратно.

— Людмила Октавиановна! — позвал он торопливо.

— Что? — спросила хрипло она, оглядываясь.

— Я просто так, — он подбежал, запыхавшись, и остановился. — Я просто так, мне показалось, что это вы.

— Да, — отвечала она спокойно. — А что?