Помоги проекту - поделись книгой:
С Новым, 1994 годом!
Получилось так, что продюсер NBC Джэми Тарсес (о, милая волшебница, мне так тебя не хватает!) помогла перенести сериал «Друзья как мы» на канал NBC. По-видимому, с этой просьбой к ней однажды ночью в постели обратился ее тогдашний муж Дэн МакДермотт, продюсер Fox TV.
А еще поговаривают, что Джэми на это сказала: «Слушай, а не пора ли прикрывать шоу „L.A.X. 2194“?»
На что Дэн якобы сказал: «Да, оно ужасно. Начать с того, что речь там идет о каких-то грузчиках в 2194 году… Они носят футуристические жилеты…»
— Так значит, Мэттью Перри освободится? У него теперь безопасная вторая позиция? — сказала Джэми. (Это на голливудском языке означает «доступен». По иронии судьбы мы с Джэми начали встречаться только несколько лет спустя после того, как она развелась.)
А тогда… Через пару дней раздался телефонный звонок, который изменил всю мою жизнь.
«Завтра ты встречаешься с Мартой Кауффман. Это по поводу сериала „Друзья как мы“».
Вы можете мне не поверить, но это не ложь: я уже тогда знал, насколько гигантским станет дело, которое мы затеваем.
Марта Кауффман и Дэвид Крэйн были главными ответственными за то, что впоследствии превратилось в сериал «Друзья». На следующий день, в среду, я уже предстал перед ней в облике Чендлера. При этом я нарушил все правила: во-первых, не взял с собой ни одной страницы сценария. По правилам, когда вы обсуждаете сценарий, то должны иметь его с собой, потому что таким образом вы выражаете благодарность авторам и показываете, что начали над ним работать. Но к тому моменту я уже так хорошо знал сценарий, что… Конечно, у меня все получилось как нельзя лучше. В четверг я читал сценарий для людей из продюсерской компании и тоже хорошо справился с заданием, в пятницу читал для представителей телеканала — и тоже попал в точку. Потом мне говорили, что я читал отрывки несколько неожиданным образом и расставлял акценты так, как этого не делал никто другой. Я вернулся в Оттаву во времена братьев Мюррей; я получил роль, потому что заставлял людей смеяться там, где никто другой не мог этого сделать.
Я так подбадривал маму.
И родился Чендлер, который стал частью меня, и разделить нас уже невозможно.
Вот так в пилотном сезоне 1994 года был выбран последний актер. Им стал Мэттью Перри, исполнитель роли Чендлера Бинга.
Тот телефонный звонок из телефона-автомата у магазина Fred Segal и желание Крэйга быть звездой собственного шоу, а не участником ансамбля актеров, спасли мне жизнь. Не знаю, что было бы со мной, если бы Крэйг пошел другим путем. Не исключено, что это меня могли бы обнаружить на улице в центре Лос-Анджелеса: укол героина в руку, безвременная смерть…
Я бы точно подсел на героин. Я часто говорил, что прием оксиконтина превращает кровь в теплый мед. Но с героином, насколько я понимаю, ты весь превращаешься в теплый мед. Мне нравились ощущения от опиатов, но в слове «героин» меня всегда что-то пугало. И именно из-за этого страха я до сих пор жив. Есть два типа наркоманов: те, кто хочет подняться, и те, кто хочет упасть. Я никогда не мог понять кокаинистов — зачем кому-то чувствовать себя более присутствующим, более занятым? Я был депрессивным парнем, я хотел раствориться в своем диване и чувствовать себя прекрасно, снова и снова просматривая свои любимые фильмы. Я был тихим «зависимым», а не слоном в посудной лавке.
Конечно, без «Друзей» у меня могла бы сложиться карьера сценариста ситкомов — я уже написал пилотный проект под названием Maxwell’s House, и хотя к тому времени у меня были некоторые навыки сценариста, продать этот сценарий мне так и не удалось. Но кем я никак бы не смог стать, так это актером средней руки. В таком случае мне был бы не нужен героин: я бы просто начал пить. А съемки в «Друзьях» оказались настолько хорошей и веселой работой, что на время я забросил всю эту гадость. Я чувствовал себя как начинающий игрок, которого взяли на позицию второго бейсмена в профессиональный бейсбольный клуб New York Yankees. Я не мог похерить такое предложение. Я бы этого себе никогда не простил…
Когда вы зарабатываете миллион долларов в неделю, то просто не можете себе позволить выпить семнадцатую рюмку…
Недели за три до моего прослушивания в «Друзьях» я в одиночестве сидел в своей квартире на десятом этаже жилого комплекса Sunset and Doheny. Квартирка была маленькая, но вид из нее открывался отличный. Сидел и читал в газете про актера Чарли Шина. В заметке говорилось, что у Шина из-за чего-то там снова начались неприятности… Помню, как я подумал: «А ему-то какое дело, он же знаменит!»
И вдруг я с удивлением обнаружил, что встаю на колени, крепко закрываю глаза и молюсь. Никогда раньше со мной такого не было…
— Боже, — взывал я, — ты можешь делать со мной все что захочешь. Но, пожалуйста, сделай меня знаменитым!
Через три недели я прошел кастинг для работы в сериале «Друзья». Бог, безусловно, выполнил свою часть сделки. Но Всевышний, будучи Всемогущим, не забыл и первую часть этой молитвы.
Теперь, годы спустя, я вижу, что прославился, поэтому я не стал бы тратить всю свою жизнь на попытки прославиться. Для того чтобы понять, что овчинка не стоит выделки, вы должны стать знаменитым. Но никто из тех, кто остался неизвестным, никогда по-настоящему в это не поверит.
Интерлюдия
Мертвый
Я был в отчаянии, потому что боялся, что она меня бросит. А я не хотел быть израненным и одиноким в эпоху ковида!
Когда я предложил ей выйти за меня замуж, во мне было 1800 миллиграммов гидрокодона.[13]
Я даже попросил благословения у ее семьи. Совершенно обдолбанный, я встал на одно колено и сделал ей предложение. И она все это знала. И она сказала «да».
В это время я находился в Швейцарии, в очередном реабилитационном центре. Он занимал виллу на Женевском озере. Такое роскошное место с дворецким и шеф-поваром, где вы гарантированно не встретите ни души. (Таким образом, здесь в значительной степени сводилась на нет цель существования всех других известных мне реабилитационных центров.) Однако отсутствие тут товарищей по несчастью легко компенсировалось доступностью наркотиков, что, к сожалению, не отличало его от других дорогих рехабов. Я мог бы заработать миллионы, если бы подал в суд на такие заведения, но это привлекло бы к ним повышенное внимание, а вот этого я как раз и не хотел.
Я выполнил свой обычный трюк, пожаловавшись на сильную боль в животе, хотя на самом деле со мной все было в порядке (правда, мне все еще казалось, что я постоянно делаю приседания, но от этого происходило только сильное неудобство, но никак не Боль). Мне давали гидрокодон в таких количествах, что я мог их почувствовать, а конкретно 1800 миллиграммов в день. Для сведения: это выглядело так, как будто вы сломали большой палец, а у вас оказался добрый врач, который прописал вам пять таблеток по 0,5 миллиграмма каждая.
Но для того чтобы уменьшить боль такому парню, как я, этого оказалось недостаточно.
Кроме этого, мне каждый день делали инъекции кетамина.[14] В 1980-е годы кетамин был очень популярным уличным наркотиком. Сейчас существует его синтетическая форма, и она используется по двум причинам: чтобы облегчить боль и помочь при депрессии. Я настолько сроднился с этим лекарством, что его вполне можно было бы называть «Мэтти». Кетамин ощущался мной как гигантский вздох облегчения. Меня приводили в кабинет, усаживали, надевали наушники, чтобы я мог слушать музыку, завязывали мне глаза и ставили капельницу. У меня было обезвоживание, потому что я пил мало воды (большой сюрприз), так что найти вену было не очень легко. К концу лечения я был весь исколот, как подушечка для иголок. Сначала мне внутривенно вводили совсем немного средства под названием ативан,[15] которое я тем не менее успевал почувствовать, а затем в течение часа внутривенно через капельницу давали кетамин. Когда я лежал в кромешной тьме, слушая инди-фолк-группу Bon Iver, то отделялся от реальности и видел разнообразные предметы. И я так долго находился на терапии, что даже не пугался из-за этого. О, да тут у нас живет лошадь? Ну хорошо, а почему бы и нет? За то время, пока играла музыка и по мне растекался кетамин, ощущения все больше концентрировались вокруг моего эго и смерти этого эго. Да, в ходе этой часовой процедуры мне часто казалось, что я умираю. О, думал я, так вот что бывает, когда умираешь… И тем не менее я постоянно подписывался на эту хреновую процедуру, потому что это было что-то другое, а все другое — это хорошо. (Кажется, так говорилось в финале фильма «День сурка»?) Принять К. — это все равно что получить по голове гигантской лопатой счастья. Но отходняк у процедуры был очень тяжелым и в целом перевешивал эффект от удара лопатой счастья. Нет, кетамин оказался не для меня.
Вернувшись в свою палату, я обнаружил, что дворецкий приготовил мне сменную одежду, в которую я должен был переодеться (но не переоделся), а шеф-повар приготовил мне еще одно полезное кушанье, которое мне предстояло съесть (но я к нему не притронулся). А что я сделал, так это стал смотреть на Женевское озеро, которое с этой охренительной высоты было видно целиком. Но эта высота была высока как-то не по-хорошему. Она вызывала чувство опьянения, которое мне не нравилось.
Я опять стал от чего-то зависеть.
В какой-то момент гении из центра реабилитации решили, что для того, чтобы помочь моему желудку справляться с «болью», мне нужно установить на спине какой-то странный медицинский аппарат, а для того, чтобы установить его, нужно было провести еще одну операцию. Перед назначенной на следующий день операцией я принял 1800 миллиграммов гидрокодона. В операционной мне также дали пропофол.[16] Если вы не знаете, пропофол — это наркотик, который убил Майкла Джексона. Как мне тогда рассказывали, принимая этот препарат, Майкл Джексон не хотел «взлететь», он хотел уйти из жизни, так сказать, обрести нулевое сознание. Это был еще один великий талант, который забрала от нас эта ужасная болезнь.
В 11:00 по мне нанесли удар такой силы, что я очнулся через одиннадцать часов — и в другой больнице.
По-видимому, от пропофола мое сердце остановилось и не билось в течение пяти минут. Это не был сердечный приступ, я не умер от остановки сердца — оно просто не хотело биться.
Позвольте вас попросить: пожалуйста, остановитесь и в течение пяти минут не читайте эту книгу, а смотрите на часы в своем телефоне. Начинаем прямо сейчас!
Так вот, мне потом рассказывали, что какой-то здоровенный швейцарец очень не хотел, чтобы парень из сериала «Друзья» умер у него на операционном столе, и целых пять минут делал мне искусственное дыхание, сжимая грудную клетку и нанося удары в грудь. А что было бы, если бы я не попал в сериал «Друзья»? Он что, остановился бы после трех минут? Получается так, что «Друзья» снова спасли мне жизнь?
…Да, наверное, он спас мне жизнь, но он же сломал мне восемь ребер. Когда я на следующий день лежал там в агонии, в палату впорхнул самоуверенный главный врач и сказал: «Здесь вы кетамина не получите, а если вам понадобится реабилитация, то мы можем отправить вас в другой центр».
— Так я уже и так торчу в вашем гребаном рехабе! — закричал я и в редком для меня физическом проявлении гнева опрокинул стоявший рядом столик, заваленный медикаментами. Это почему-то испугало доктора, и он быстро вышел из комнаты. Я же извинился за устроенный мной беспорядок и убрался оттуда.
В рехабе, о котором я говорил, мне быстро провели детоксикацию, но не в те дни, которые было нужно (они сделали ее в первые два дня, а это должны были быть третий и четвертый дни). К тому времени, когда я очнулся, детокс уже полностью свое отыграл, и я вместо 1800 миллиграммов получил дырку от бублика. Не каждый дворецкий и не каждый шеф-повар может справиться с такой ситуацией!
Между прочим, перелом восьми ребер у меня был во многом похож на травму, которую в ноябре 2021 года получил Дрю Брис, основной игрок нападения New Orleans Saints. Произошло это в матче по американскому футболу против команды Tampa Bay Buccaneers. Правда, на следующей неделе Брис сломал еще три ребра и проткнул себе легкое — наверное, просто для того, чтобы превзойти мои достижения. Но зато он потом пропустил четыре игры, так что я бы сказал, что в этом смысле мы почти равны. Но я все равно чувствую себя очень крутым.
Прямо в гуще всего этого безумия (но перед историей с ребрами) я встретился с Адамом Маккеем. Разговор шел о большом фильме под названием «Не смотрите наверх». В фильме не было никого похожего на Чендлера, и поэтому я отказался в нем участвовать. Мы еще некоторое время поговорили, и перед уходом я очень спокойно сказал: «Буду рад помочь вам с этой картиной любым другим способом».
— Мне кажется, ты только что это и сделал, — сказал Адам.
На следующий день мне позвонили и сказали, что он меня берет. Это был бы самый масштабный фильм, в котором я когда-либо снимался. Он обещал стать небольшим затишьем в штормовой период моей жизни. Я должен был играть журналиста-республиканца, и у меня были запланированы три сцены с Мэрил Стрип. (Да, именно так!) Мне также было предложено сняться в групповой сцене, где среди прочих участвовал и Джона Хилл. Фильм снимался в Бостоне, я тогда тоже принимал по 1800 миллиграммов гидрокодона, но никто этого не заметил. Со сломанными ребрами я не смог продолжать эту работу, поэтому сыграть свои сцены с Мэрил мне так и не удалось. Сцена получалась впечатляющей, но мне было слишком больно. Бог его знает, как Брис собирался продолжать эти съемки, но я понял, что сделать сцену с Мэрил Стрип с моими сломанными ребрами у него не получится. От адской боли я просто не мог улыбаться.
Работа над фильмом «Не смотрите наверх» не удалась, потому что моя жизнь была охвачена огнем. Но я усвоил важный урок: начиная участвовать в чем-то большом и серьезном, не нужно делать из этого шоу. В тот день мы с Адамом поговорили как двое мужчин. Я всегда буду дорожить этим моментом, этим днем, этим человеком. Он хороший парень, и я искренне надеюсь, что наши пути снова пересекутся (только в следующий раз я обязательно проверю, что это на самом деле будет он).
Когда пришло время покинуть Швейцарию, я все еще каждый гребаный день поглощал по 1800 миллиграммов окси. Мне сказали, что в Лос-Анджелесе я смогу получать такую же лошадиную дозу — а мне это было необходимо для того, чтобы оставаться на нужном уровне. Как всегда, это был не вопрос кайфа, а такое чисто техническое обслуживание, поэтому я особо и не переживал. Я полетел обратно частным самолетом (полет коммерческим рейсом даже не рассматривался, потому что весь мир уже хорошо знал меня в лицо), и стоило это мне $ 175 000. Вернувшись в Лос-Анджелес, я пошел к своему доктору.
— Знаете, — сказал я ему, — нет смысла ходить вокруг да около! Мне нужно 1800 миллиграммов этого в день.
— Да вы что, — ответила она, — мы вообще не имеем права вам его давать! У нас это получают только онкологические больные, и то по 100 миллиграммов.
Моя благодарность богу за то, что у меня нет рака, стала еще сильнее…
— Но в Швейцарии доктор сказал мне, что когда я вернусь домой, то буду на этом.
— Ну, они так советуют, — сказала она, — но здесь ответственная я, и… 30 миллиграммов!
Значит, ничего не получится… Силы меня оставили.
Выход был только один: в тот же вечер я снова заказал частный самолет, потратив еще $ 175 000, и улетел обратно в Швейцарию.
— Мне нужно объединить утреннюю и вечернюю дозы.
— Ich verstehe kein Englisch, — сказала швейцарская медсестра. Похоже, это значило «Я не понимаю по-английски».
Это создавало большую проблему. Мое сильнейшее желание изменить правила наталкивалось на ее полное незнание английского. Все разговоры велись по правилам какой-то странной немецко-английской игры в шарады.
Мне не нужна таблетка в шесть часов утра. Она нужна ночью, когда мне страшно. Я не могу найти источник страха. Кроме того, я не могу заснуть, поскольку каждую ночь веду переговоры с самим собой. Мой разум рвется вперед. Мысли скачут галопом. Потом у меня начинаются слуховые галлюцинации: я слышу голоса и разговоры, а иногда даже что-то говорю в ответ. Иногда мне кажется, что кто-то хочет мне что-то передать, и я отдергиваю руку: мне ни от кого ничего не надо. Я не понимаю, отчего это происходит, и это меня немного беспокоит. Я что, вдобавок ко всему сошел с ума? Это не шизофрения, просто я слышу очень много голосов. Ну слышу и слышу — мне сказали, что так с ума не сходят. Это слуховые галлюцинации, а они время от времени случаются с людьми.
От голосов нет лекарства. Конечно нет. Но на самом деле я могу представить себе такое лекарство — оно называется «быть кем-то другим».
В любом случае мне эти таблетки нужно выпивать ночью залпом, а не растягивать на два приема.
— Утро. Вечер. Вместе, — говорил я, показывая, что у меня в руке восемь таблеток, а не одна.
— Nee, keine Ahnung, — говорила она. — Знать ничего не знаю.
— Завтра. Утром. Таблетка нет. Вместо этого. Сейчас, — сказал я очень медленно.
— Ich habe keine Ahnung, was Sie brauchen. Я понятия не имею, что вам нужно.
— Ты как все остальные! Никто не знает, что мне нужно!
Я снова вернулся в Лос-Анджелес. Мне казалось, что я пытаюсь мыслить трезво… подождите… А когда я успел обручиться? В моем доме живут собаки. Почему? Как это случилось?
Находясь под кайфом, я выпросил благословление у ее родителей. И пустил в свой дом собак… Вот как я боялся быть брошенным…
4
Похоже, я здесь уже бывал
Все это было так необычно… Как будто мы все уже были вместе в прошлой жизни или что-то в этом роде. Или в будущей жизни, но обязательно вместе… Вот это был день! День, из которого сотканы мои мечты.
Долгое время мне не хотелось слишком много говорить о сериале «Друзья». Частично это произошло потому, что я сделал в жизни немало другого, но… Но все и каждый хотели говорить со мной только о Чендлере! Как будто я Джеймс Тейлор, который всегда говорит только о своей песне Fire and Rain (если вы слышали эту песню, то знаете, что это такая маленькая сказка, полная ужасов). А еще это было похоже на историю группы, которая записала замечательный новый альбом, но когда они играют вживую, то все, что хочет услышать публика, — это хиты. Я всегда восхищался тем, что Курт Кобейн отказывался исполнять Smells Like Teen Spirit, a Led Zeppelin никогда не играли Stairway to Heaven. Газета The New York Times однажды написала, что «„Друзья“… прилипли к Перри, как пропотевшая футболка». Конечно, газетчики были неправы, и говорить так было очень жестоко, но они были не единственными, кто так думал. Я хорошо делал свое дело, но меня за это наказывали. Каждую пятницу вечером я оставлял на сцене кровавый пот и слезы — мы все это делали. Но это не значит, что мы можем преуспеть только в этом.
Я не жалуюсь. Если вы играете однотипные роли, то так и происходит.
Но в последние годы я пришел к подлинному пониманию того, что для людей значат «Друзья». И мы с самого начала знали, что это не обычный сериал, а нечто очень, очень особенное.
Итак, я стал последним актером, которого выбрали на роль за весь пилотный сезон 1994 года. Фактически, я получил работу в последний день его подготовки.
К счастью, «L.A.X. 2194» уже виднелся лишь в зеркале заднего вида, и я мог беспрепятственно превращаться в Чендлера Бинга. Понедельник, последовавший после пятницы, когда меня утвердили, стал первым днем моей новой жизни. Для меня это было важно, и я думаю, мы все чувствовали одно и то же, потому что все пришли на работу точно в назначенное время. И этот порядок оставался неизменным на протяжении всего времени работы над сериалом. Первым каждый божий день приезжал на работу Мэтт ЛеБлан, последней каждый божий день появлялась на съемочной площадке Дженнифер Энистон. Их авто становились все лучше и лучше, но порядок появления оставался прежним.
Все мы расселись за столом — и так впервые встретились друг с другом. Нет, все, кроме меня и Дженнифер Энистон.
Мы с Дженнифер познакомились через общих знакомых года три тому назад. Она сразу же меня очаровала (а разве могло быть иначе?), она мне понравилась, и я почувствовал, что она тоже заинтригована и что из этого, может быть, что-нибудь получится. Тогда я работал сразу на двух работах: снимался в сериале «Чокнутые» (это было шоу типа «Самое смешное видео Америки») и еще в одном ситкоме. Когда меня утвердили, я позвонил Дженнифер и сказал: «Ты первая, кому я хочу об этом рассказать!»
Это была плохая идея — я прямо чувствовал, как на телефонной трубке намерзает лед. Оглядываясь назад, я понимаю, что такой наскок заставил ее подумать, что она мне слишком сильно нравится или нравится, но в каком-то другом смысле. А я только усугубил свою ошибку, пригласив ее на свидание. Она отказалась (из-за чего мне потом было очень трудно с ней общаться), да еще сказала, что хотела бы, чтобы мы остались друзьями, а я усугубил положением, выпалив: «Мы не можем быть друзьями!»
Теперь, несколько лет спустя, по иронии судьбы мы стали друзьями. К счастью, мне она по-прежнему казалась очень привлекательной и замечательной. В первый день съемок мы смогли отбросить прошлые опасения и сосредоточиться на том, что оба получили лучшую работу из всех, что только мог предложить Голливуд.
Все остальные участники были мне незнакомы.
Кортни Кокс в своем желтом платье была невообразимо красива. Я уже слышал о девушке по имени Лиза Кудроу от нашего общего друга — и она оказалась такой же великолепной, веселой и невероятно умной, как и в его рассказах. Мэтти ЛеБлан оказался симпатичным и крутым парнем, а очень коротко подстриженный Дэвид Швиммер (в своей театральной труппе в Чикаго он играл Понтия Пилата) из-за вечно виноватого выражения лица сразу показался мне невероятно смешным, душевным, умным и творческим человеком. Этот парень отпускал больше всего шуток — после меня, конечно. Я же отпускал тогда штук по десять шуток в день — и примерно две из них попадали в цель. Для меня это были не просто шутки; я был готов шутить за всех. Я подходил к Лизе и говорил: «Знаешь, будет очень смешно, если ты попытаешься сказать то-то и то-то…» И она всегда пыталась это сделать!
Режиссер Джимми Берроуз тоже был мастером своего дела; это он создал сериалы «Такси» и «Чирс». Берроуз инстинктивно понимал, что главная задача для нас заключалась в том, чтобы получше узнать друг друга и создать химию отношений.
И действительно, в воздухе сразу же повеяло электричеством.
Я всегда, в любой компании, хотел быть единственным человеком, который всех смешит. Но теперь, в «почтенном» возрасте двадцати четырех лет, я быстро понял, что будет лучше, если смешными будут все. Я уже мог сказать, что все у нас будет грандиозно; я знал это с самого начала, но ничего не говорил вслух. Отчасти это было связано с тем, что иной актер может так отвратно прочитать сценарий, что его вежливо просят уйти еще до первой минуты съемок… Но все это должно будет случиться завтра, а пока Джимми отвел нас шестерых на съемочную площадку в декорацию квартиры Моники и велел нам просто поговорить друг с другом. Так мы и сделали — мы говорили и шутили о романтике, о карьере, о нашей любви и о наших потерях. И постепенно между нами начали устанавливаться те связи, которые, как уже тогда понимал Джимми, будут иметь решающее значение для успеха проекта.
Прекрасным весенним днем мы вшестером обедали в уличном кафе. За обедом Кортни — единственная из нас уже состоявшаяся актриса — сказала: «Здесь нет звезд. Это ансамблевое шоу. Мы все должны стать друзьями».
К тому времени Кортни уже снялась в сериале «Семейные узы» и в фильме «Эйс Вентура: Розыск домашних животных», побывала приглашенной звездой в сериале «Сайнфелд», успела потанцевать с Брюсом Спрингстином в фильме «Танцующая в темноте». С таким статусом она могла бы воспарить над всеми нами, она легко могла бы сказать: «Я звезда!» Да что там, она могла бы и пообедать где-нибудь в другом месте, и нас бы это вполне устроило. Вместо этого она просто сказала: «Давайте хорошо поработаем и лучше узнаем друг друга». Она рассказала, что видела, как такой подход сработал на съемках «Сайнфелда», и хотела, чтобы то же произошло и с «Друзьями».
А мы… Мы просто сделали то, что она предложила. С того первого утра мы стали неразлучны. Каждый раз мы ели вместе, мы играли в покер… Вначале главным шутником в группе был я: я сыпал шутками, как комедийный автомат, я выдавал их, когда мог, — наверное, это вызывало всеобщее раздражение. Я пытался показать всем, какой же я забавный, и тем самым всем понравиться.
Ведь за что еще меня полюбить? Мне потребовалось пятнадцать лет для того, чтобы понять, что мне не нужно быть машиной для шуток.
В тот первый день между нами распределили гримерки, что, как оказалось, не имело никакого значения, потому что мы никогда в них не заходили. Мы всегда были вместе. Помню, когда в тот первый вечер мы после работы прощались и расходились по своим машинам, я подумал: «Я счастлив!»
И это было не самое привычное мне чувство.
Вечером я позвонил всем друзьям (кроме Крэйга Бирко, и это понятно, учитывая то, что между нами произошло) и рассказал им, какой у меня был замечательный день. Затем я, как обычно, провел еще одну ночь «в колледже» (читай — Formosa Café). Я помню, как сказал в тот вечер, что я попал на шоу, которое было настолько хорошим, что… Что оно было лучше, чем все, что я мог даже в мечтах написать сам… Мои друзья были очень рады за меня, но уже тогда я почувствовал, что в наших отношениях произошел сдвиг.
Может быть, я вырос из этой истории с Formosa Café? У меня была работа, изменившая мою жизнь, работа, на которую я должен был (да нет, черт возьми, отчаянно хотел) приходить по утрам, и поэтому я пил гораздо меньше обычного. Я обнаружил, что в моей квартире есть тренажер Lifecycle, и стал каждый день им пользоваться. В результате за время, прошедшее между пилотной и первой сериями, я успел сбросить около пяти килограммов детского (или же алкогольного) жирка.
В ту ночь я лег спать с мыслью, что не могу дождаться, когда наступит завтра. На следующее утро, когда я ехал от жилого комплекса Sunset and Doheny через перевал Кауэнга к территории компании Warner Brothers в Бёрбанк, я обнаружил, что все время наклоняюсь к лобовому стеклу. Я хотел быть там.
И так продолжалось следующие десять лет.
Второй день работы был очень насыщенным. Мы прибыли в новый корпус — корпус № 40 — для первой читки сценария. Я волновался, можно сказать, нервничал, но в то же время был уверен в себе. Читка сценария мне всегда удавалась. Но надо мной все еще висела мысль, что после этого события режиссер может уволить и заменить кого угодно. (Так, в свое время Лиза Кудроу была выбрана на роль Роз в сериале «Фрейзер», но была уволена во время репетиционного процесса не кем иным, как Джимми Берроузом, режиссером нашего нынешнего сериала «Друзья».) В общем, если у любого актера что-то пошло не так, то его всегда можно было заменить прежде, чем он запомнит дорогу в свою гримерку.
Но я уже хорошо знал Чендлера. Я мог пожать руку Чендлеру. Я был им.
Поделиться книгой: