— Все в порядке. Немного устала, но все целы.
— Водитель выдвинул требования?
— Хочет поговорить с какой-нибудь шишкой из «Голиафа» о правах личности.
— Погоди, он же неандерталец!
— Да.
— Немыслимо! Он совершал насильственные действия?
— Никакого насилия, Ди. Только отчаяние.
— Чтоб его, — в сердцах сказала Тантрисс. — Откуда мне знать, как разговаривать с недром? Надо бы завести одного в ТИПА-Сети.
— Еще он хочет встречи с репортером из «ЖАБ-ньюс».
На том конце провода воцарилось молчание.
— Ди!
— Да?
— Что мне сказать Киэлью?
— Скажи ему… ну… скажи, что «ЖАБ-ньюс» высылают машину, чтобы доставить его в генетическую лабораторию «Голиафа» в Рекламми-маунтинз. Там его будут ждать управляющий корпорации, ведущий генетик и команда адвокатов, чтобы договориться о терминах.
Как всегда, бесстыдное вранье.
— А честно ли это, Ди?
— Четверг, какое «честно», — рявкнула Диана, — когда он захватил воздушный трамвай? Тут восемь жизней под угрозой! Не надо быть победителем в «Назови этот фрукт!», чтобы понять, как поступить. Пацифист этот неандерталец или нет, есть риск, что он может причинить вред пассажирам!
— Не дури! Ни один неандерталец никогда никому не причинял вреда! — сорвалась я, разъяренная тупостью коллег. — У вас там что, учебные сборы головорезов из ТИПА-14? Не на ком спецназ потренировать?
— Заложники часто начинают сочувствовать своим похитителям, Четверг. Не вмешивайся, мы сами это уладим.
— Ди, слушай внимательно, — произнесла я едва ли не по слогам. — Он — никому — не угрожал!
—
— Диана, это безумие! Вы убьете его только за то, что он устроил кучке дур веселую поездку по Суиндонскому кольцу?
— Неандертальцев не убивают. Их убирают. Это большая разница, и, кроме всего прочего, закон очень суров к угонщикам.
— Он не угонщик. Он просто растерянный выморочник!
— Извини, Четверг, ничем помочь не могу.
Я зло бросила трубку. Вагончик уже повернул назад к Сиренчестеру. Мы пролетели станцию имени Бернарда Шоу — к великому удивлению ожидавших на перроне — и вскоре двинулись на север. Я вернулась к водителю.
— Киэлью, ты должен остановиться в Партоне.
Он в ответ только хмыкнул. Я не могла понять, обрадовало его мое заявление или огорчило, поскольку оттенки неандертальской мимики по большей части недоступны для людей. Несколько мгновений вагоновожатый смотрел на меня, затем спросил:
— У вас есть ребенки?
Следовало немедленно сменить тему. Обреченность на бесплодие — вот что горше всего оплакивали неандертальцы и чего они никак не могли простить своим хозяевам Homo sapiens. He пройдет и тридцати с лишним лет, как последние неандертальцы, появившиеся в результате генетического эксперимента, состарятся и умрут. Если, конечно, «Голиаф» не наделает еще. Они снова вымрут, и вряд ли даже его демарш способен этому помешать.
— Нет, у меня нет детей, — торопливо ответила я.
— У нас тоже, — сказал Киэлью, — но у вас есть выбирание. У нас нет. Нас не надо было возрождать. Это жестоко. Нас возродили, чтобы мы таскали чемоданы для сапиенсов, жили без ребенков и получали тык-тык зонтиком.
Он тоскливо уставился в пустоту. Быть может, перед его внутренним взором проносилась счастливая жизнь тридцать тысяч лет назад, когда никто не запрещал ему охотиться на гигантских травоядных и поедать их мясо в относительной безопасности своей пещеры. Он сказал, что едет домой… Чтобы попасть домой, ему надо было кануть обратно в небытие. Он не хотел причинить зла никому из нас и никогда не причинил бы. Он не мог причинить зла даже самому себе и потому решил доверить это ТИПА-агентам.
— Прощай.
Я чуть не подпрыгнула от того, как было произнесено это слово — словно окончательный приговор. Но, обернувшись, поняла, что это всего лишь мадам Коэн с кроссвордом. Она отгадала последнее слово.
— Наказ при расставании — «прощай»! — радостно бормотала она. — Прощай! Прощай! Кончено!
Мне это не понравилось. Ни чуточки. Три разгадки из кроссворда были: «надоеда», «Четверг» и «прощай». Опять совпадение. Не лопни шины, не найдись билет, вряд ли я сидела бы сейчас в воздушном трамвае. Все в салоне носили фамилию Коэн. А тут еще этот кроссворд. Но «прощай»? Если все пойдет по ТИПА-плану, то единственное существо, которое может принять данное восклицание на свой счет, это Киэлью…
Тут мы без остановки миновали Партон, и мне стало не до совпадений. Я попросила всех перейти в заднюю часть салона и, как только пассажирки столпились в хвосте, подошла к кабине водителя.
— Послушай, Киэлью. Если не будешь делать резких движений, они, возможно, и не откроют огонь.
— Мы про это думали, — сказал неандерталец, доставая из кармана комбинезона игрушечный пистолет. В полумиле впереди возникла станция Криклейд. — Они будут стрелять. Мы вырезали его из мыла. Из мыла «Дав»,[9] — добавил он. — Нам показалось, в этом есть ироничность.
Мы на полной скорости мчались к Криклейду. Я заметила машины ТИПА-14 на дороге и отряд спецназа в черном на платформе. До остановки оставалось ярдов сто, когда электричество вдруг отключилось, вагон затормозил и медленно пополз к станции. Дверь в кабину открылась, и я протиснулась внутрь, схватила мыльный пистолет и швырнула на пол. Киэлью не погибнет, по крайней мере пока я в силах этому помешать. Мы с грохотом подкатили к платформе. Оперативники ТИПА-14 открыли дверь и быстренько эвакуировали всех Ирм Коэн. Я обняла Киэлью за плечи. Я впервые прикасалась к неандертальцу и удивилась, как тверды его мышцы и какой он теплый.
— Отойдите от этого недра! — донесся усиленный мегафоном голос.
— Чтобы вы его пристрелили?! — проорала я в ответ.
— Он угрожал жизни пассажиров, Нонетот. Он представляет опасность для цивилизованного общества!
— Цивилизованного? — зло огрызнулась я. — На себя посмотри!
— Нонетот! — повторил голос — Отойдите в сторону! Это приказ!
— Пусть бывает, как они говорят, — сказал неандерталец.
— Через мой труп!
Словно в ответ, раздалось тихое «пок!», и в ветровом стекле появилось круглое отверстие от пули. Кто-то решил во что бы то ни стало убить Киэлью. Я взбеленилась и хотела в бешенстве заорать, но не смогла издать ни звука. У меня подломились колени, и я рухнула на пол. Мир вокруг подернулся пеленой и стал расплываться. Тело у меня онемело, послышался чей-то крик: «Врача!» Последнее, что я увидела, прежде чем провалиться во тьму, было широкое лицо Киэлью, горестно смотревшего на меня. В глазах у него стояли слезы, и он беззвучно шептал:
— Нам так жаль… Нам так жаль!
Глава 5.
Пропавшие автостопщики
Городские легенды древнее штиблет, но куда интереснее. Мне известны почти все — от собаки в микроволновке до шаровой молнии, что гонялась за домохозяйкой в Престоне, от жареной дронтьей ноги, найденной в шиз-стейке, до плотоядной диатримы,[10] вроде бы генетически воссозданной и проживающей ныне в Нью-Форест. Я читала все рассказы о летающей тарелке, разбившейся близ Лэмбурна в пятьдесят втором, и байки про то, будто Чарльз Диккенс был женщиной, а президент корпорации «Голиаф» на самом деле 142-летний старик, который живет в барокамере благодаря достижениям медицины. Разумеется, существует куча легенд о ТИПА-Сети, но самая любимая на данный момент — история о «странном существе», откопанном в Кванток-Хиллз. Да, я слышала их все. Никогда не верила ни одной. Пока однажды сама не стала легендой…
Я открыла глаз. Затем другой. Над холмами Мальборо вставал теплый летний день. Легкий ветерок принес тонкий аромат жимолости и дикого тимьяна. Воздух был теплым, заходящее солнце тронуло красным пухлые облачка. Я стояла на обочине дороги где-то в сельской местности. С одной стороны ко мне подъезжал одинокий велосипедист. А с другой стороны дорога терялась в далеких полях, где мирно паслись овцы. Если таков мир иной, значит, большинству из нас нечего беспокоиться и церковь, в конце концов, поставляет не полную туфту.
— Тсссс! — шепнул кто-то совсем рядом.
Я обернулась и увидела человека, прячущегося за огромным рекламным щитом «Голиафа», на котором значилось: «Покупаете два рояля — третий бесплатно!»
— Папа?
Отец потянул меня к себе за рекламный щит.
— Не торчи тут словно туристка, Четверг! — отрезал он. — Как будто хочешь, чтобы тебя увидели!
— Привет, папа!
Я радостно обняла его.
— Привет-привет, — рассеянно отозвался он, окидывая взглядом дорогу, сверяясь с хронометром на запястье и бормоча: — Важное случается, покуда времена вращаются…
Для меня отец — нечто вроде странствующего во времени рыцаря, но для Хроностражи он самый настоящий преступник. Он выбросил свой жетон и отправился странствовать семнадцать лет назад, когда его расхождения с руководством Хроностражи во взглядах на историю и нравственность закончились открытым конфликтом. К сожалению, в результате этого конфликта он, по сути дела, перестал существовать во всех смыслах этого слова: Хроностража прервала его зачатие в 1917 году, вовремя постучав в двери его родителей. Однако папа каким-то непостижимым образом по-прежнему жил, и мы с моими братьями все-таки появились на свет. Папа любил повторять: «Все куда запутаннее, чем мы полагаем».
Он немного подумал и сделал несколько заметок огрызком карандаша на обратной стороне конверта.
— Кстати, как поживаешь? — спросил отец.
— По-моему, меня только что случайно застрелил ТИПА-снайпер.
Он расхохотался, но внезапно осекся, поняв, что я не шучу.
— Боже мой! Какая у тебя бурная жизнь! Но не бойся. Ты не можешь умереть, пока живешь, а ты только начала жить. Что нового дома?
— На моей свадебной вечеринке откуда ни возьмись появился офицер Хроностражи, все хотел знать, где ты.
— Лавуазье?
— Да. Ты его знаешь?
— Думал, что знаю, — вздохнул отец. — Мы были напарниками почти семьсот лет.
— Он уверял, что ты очень опасен.
— Не более, чем всякий, кто осмеливается говорить правду. Как мама поживает?
— Хорошо, но ты мог бы уладить это недоразумение с Эммой Гамильтон.
— Мы с Эммой… то есть леди Гамильтон… просто друзья. Между нами ничего нет, клянусь!
— Вот сам ей это и скажи.
— Я пытаюсь, но ты же знаешь, какой у нее характер. Стоит мне только упомянуть, что я побывал где-то в начале девятнадцатого века, и она сразу же лезет в бутылку!
Я огляделась по сторонам.
— Где мы?
— В лете семьдесят второго года, — ответил отец. — На работе все в порядке?
— Мы нашли тридцать третью пьесу Шекспира.
— Тридцать третью? — удивился папа. — Странно. Когда я отнес все пьесы тому актеришке Шекспиру для распространения, там было всего восемнадцать.
— Может, актеришка Шекспир сам начал писать? — предположила я.
— Черт побери, а ты права! — воскликнул он. — Способный парень, я это тогда же понял! Скажи, сколько сейчас комедий?
— Пятнадцать.
— Но я-то давал ему только три. Наверное, они оказались так популярны, что он принялся сочинять сам!
— Тогда понятно, почему все эти комедии так похожи друг на друга, — добавила я. — Чары, совершенно неотличимые близнецы, кораблекрушения…
— …герцоги-узурпаторы, мужчины, переодетые женщинами, — подхватил отец. — Может, ты и права.
— Минуточку! — начала было я, но отец, ощутив мое беспокойство сквозь массу на первый взгляд невозможных парадоксов своей работы в потоке времени, жестом заставил меня замолчать.
— Когда-нибудь ты все поймешь, и все окажется совсем не таким, каким представляется сейчас.
Наверное, вид у меня был идиотский, поскольку он снова посмотрел на дорогу, прислонился спиной к рекламному щиту и продолжил:
— Запомни, Четверг: научная идея, как и любая мысль — будь то религиозная, или философская, или еще какая, — всего лишь мода, только долгоживущая. Нечто вроде рок-группы.
— Научная мысль — вроде рок-группы? И как прикажешь это понимать?
— Ну, группы появляются все время. Они нам нравятся, мы покупаем диски, постеры, смотрим их по телевизору, творим кумиров, пока…
— …не появляется следующая рок-группа?
— Именно. Аристотель — рок-группа. Очень хорошая, но всего лишь шестая или седьмая. Он оставался кумиром, пока не появился Исаак Ньютон, но и Ньютона сместила с пьедестала следующая рок-группа. Те же прически, но другие движения.
— Эйнштейн, да?
— Да. Улавливаешь смысл?
— Значит, наш образ мыслей всего лишь каприз моды?
Поделиться книгой: